Он залил теперь уже своему «Термиту» бак до полного. Ему нужно было уже позавтракать, поэтому он заехал в одну забегаловку для рабочих, где кормили весьма неплохо. Купил себе на вынос большой бутерброд из кукурузной булки и приличной порции паштета с луком, там же приобрёл пластиковую баклажку с чаем. И после этого отправился к восточному выезду из Агломерации, посмотреть-послушать машину в степи. Как выехал в пески, сразу нашёл ещё пару мелочей, требующих исправления. Отъехать от города пришлось аж на двадцать километров, так как ближе к жилищам и большим дорогам было много людей. Все ездили куда-то по разным своим делам. И только тут он не нашёл ни одного следа от протекторов на песке. Здесь не было хороших барханов, а значит, и саранчи, и до первых камней предгорий ещё было далеко, охотникам тоже нечего делать. Тихое место. Колючка да самые несъедобные, не нужные людям кактусы.

Как раз утро подходило к концу, и солнце, поднимаясь всё выше, брало своё. Он нашёл хорошие камни, не очень высокие и не очень приметные издалека. Там и остановился, поставив машину в тень, насколько это было возможно. Достал пробирку с реликтом. Открыл её и, положив на капот несколько небольших камней, разместил пробирку прямо на них. Теперь реликт получал свою еду. Горохов решил и сам наконец позавтракать и с большим удовольствием принялся за булку с паштетом, запивая еду неплохим, в общем-то, чаем. А когда всё съел, он занялся делом. Достал нитки с иголкой и нож. Стал мастерить в левом рукаве своей новой куртки потайной карман для пистолета. А время уже перевалило за полдень, градусник показывает внешнюю температуру — сорок семь. Он оглядывает степь. Через затемнённые стекла «Спектора» он отлично видит эту пустыню. Вокруг никого, ничего живого, даже теплостойких гекконов не видно на камнях, попрятались. И тут, в этой пустоте, Андрей Горохов чувствует себя на удивление спокойно. Даже в убежище пророка он так хорошо себя не чувствовал. А солнце ползёт всё выше и выше.

«Жарко будет сегодня».

Андрей Николаевич не чувствовал большого дискомфорта, в кабине, в общем-то, было нормально, но тем не менее он решил прибавить мощности кондиционеру. Но тот, как выяснилось, работал уже почти на полную.

«Слабый. Нужно поставить помощнее, всё равно генератор хотел менять».

И тут бывший оперуполномоченный вспоминает кое-что, несколько секунд думает об этом и потом… просто отключает кондиционер вообще. А затем глушит двигатель. В почти герметичном фургоне вскоре станет невыносимо душно, и он опускает стекло. Глядит на часы, засекая время:

«Вот и возможность всё проверить».

Кабина и сам фургон грузовика когда-то были выкрашены «серебром». Но краска, как и сама машинка, была не очень дорогой, она давно в значительной мере облупилась, оставив после себя лишь белую, стойкую грунтовку. А солнышко припекало всё немилосерднее. И через десять минут, когда он взглянул на термометр на панели, тот показывал сорок градусов. И Андрей Николаевич закидывает голову и закрывает глаза. Сидит так десять минут. А когда открывает их и глядит на термометр — на нём уже сорок три! Через лобовое стекло он бросает взгляд на небо — ни облачка.

«К трём часам будет пятьдесят пять».

Но пока Горохов чувствует себя нормально. После чая он ещё даже не пил воду.

«Ладно, продолжаем наблюдение».

Бывший уполномоченный устраивается в водительском кресле поудобнее и снова закрывает глаза.

Теперь он начинает чувствовать зной. Даже при вдыхании воздуха через нос жар пустыни ощущается ноздрями. Но пока жара ещё не достигла того уровня, чтобы доставлять ему дискомфорт. Горохов продолжает сидеть с закрытыми глазами. А вокруг необыкновенно тихо. Даже ветра нет. Вообще-то он переживал и семьдесят градусов, но те ощущения даже вспоминать ему не хотелось. Теперь же Андрей Николаевич чувствует себя не комфортно, конечно, но уж как минимум нормально. Он открывает глаза: температура в кабине и вне её почти сравнялась. Сорок девять на сорок семь. Горохов бросает взгляд на флягу, но не берёт её. Он не испытывает ни жажды, ни необходимости охлаждать себя.

«Ван „пальцы-щупальца“ говорил, что моя новая кожа приостанавливает проникновение высокой температуры в глубь организма. Судя по всему… он знал, о чём говорил».

Бывший оперуполномоченный, бросив взгляд на пробирку с первожизнью, которая полулежала на самом солнцепёке, на раскалённом солнцем капоте, снова прикрывает глаза, и его даже немного удивляет его собственное состояние.

«Интересно, а смог бы я заснуть в подобных условиях?».

Но ему страшновато пробовать. Он не знает, что с ним сейчас происходит, возможно, перегрев проходит бессимптомно. И, вот так заснув, можно проснуться уже с тяжёлым тепловым ударом. Пятьдесят пять градусов в неохлаждаемом, почти замкнутом пространстве, в кабине машины — это не шутка. В общем, он не хочет рисковать и решает просто посидеть с закрытыми глазами. И сидит так двадцать четыре минуты.

Двадцать четыре минуты. В кабине уже пятьдесят! Горохов снова смотрит на флягу и опять не берёт её. В воде пока нет необходимости.

И вот теперь Андрей Николаевич начинает… не то чтобы верить, он начинает понимать, что кожа ему досталась уникальная, как, впрочем, и весь его нынешний организм. Осталось только выяснить её потенциал, её возможности. Судя по всему, ему придётся многое о себе рассказать, когда он вернётся в обитель за следующими процедурами.

А пока бывший уполномоченный выходит из машины и забирает с капота первожизнь; он надеется, что вещество напиталось и солнцем, и азотом. Закрыв пробирку, он прячет её и заводит двигатель. Горохов едет в город, причём едет, так и не включив кондиционера и не прикасаясь ко фляге с водой. И доезжает до города, хотя в раскалённой кабине ему уже не очень комфортно. Впрочем, это и понятно. Температура на улице ко второму часу дня перевалила уже за пятьдесят три.

☀

Бывший оперуполномоченный считал, что пока вопрос с транспортом ещё не закрыт и находится в стадии решения. Поэтому он поехал к одному специалисту, которому полностью доверял. Ехал с осторожностью, проверяя на всякий случай, нет ли слежки.

А специалистом был владелец автомастерской Александр Тарасов. Серьёзный и степенный человек, настоящий мастер и знаток всех машин, хоть с ДВС, хоть электрических. И коллектив у него был подобран под стать ему. Тарасов знал себе цену, клиенты к нему шли, машины нужно было ставить в очередь. Но у Андрея Николаевича с ним были хорошие личные отношения. Мастер догадывался, что Горохов — человек не совсем простой, но никогда ни о чём не спрашивал. А сам оперуполномоченный проявлял в общении с Тарасовым такт и уважение к нему. И у них было кое-что, что их объединяло. Это была любовь… не столько к машинам как таковым, а скорее к технике вообще; и один, и другой в ней разбирались, один как специалист по ремонту, другой как специалист по эксплуатации с большим опытом. Горохов приезжал к нему со своим личным транспортом, но иной раз, когда мастерская Трибунала была перегружена работой, он привозил к Александру технику Конторы и просил устроить ему дополнительный бак, или тайник для винтовки, или установить под панель, скрыв её от лишних глаз, мощную рацию, и мастер сразу понимал, что машина перед ним, как и заказчик, явно не простая.

На этот раз Горохову даже не открывали дверь в мастерскую, пока он не сказал, что знает мастера лично. А когда тот вышел, Андрей Николаевич сказал ему:

— Один человек в степи говорил мне, что вы лучший мастер в Агломерации. Я бы хотел, чтобы вы занялись моей машиной.

Тарасов оглядел его внимательно:

— Я не знаю, кто вам там в степи что говорил, но у меня запись на пять дней вперед, так что, если хотите, могу вас записать в очередь.

Горохов был готов к подобному ответу и поэтому заранее приготовил ему десять новеньких, больших и толстых монет по десять рублей каждая.

— Мне машина нужна будет утром, — он показал мастеру эту кучу денег. — А привезу я вам её лишь после заряда, — а потом и добавляет: — Это только за работу, детали и материалы я оплачу отдельно.

— Вы приехали на том «Термите», что у ворот стоит? — уточняет мастер с некоторым сомнением. Он не очень-то верит в такой щедрый заказ.

— Да, у меня «Термит», и мне нужно немного его переделать. Думаю, все детали у вас должны быть в наличии, — спокойно отвечает Андрей Николаевич. И всё ещё держит перед мастером деньги. И добавляет: — Я очень на вас рассчитываю.

— Давайте зайдём в мастерскую, — наконец произносит Тарасов, — а то сегодня у нас настоящее пекло, — он открывает дверь.

— Да, — соглашается с ним бывший оперуполномоченный, — думаю, уже пятьдесят пять в тени.

Они заходят в мастерскую, где работают люди, там комфортные градусов тридцать. Проходят в маленькую конторку с замызганным столом и стульями, там Андрей Николаевич объясняет мастеру, что нужно сделать с машиной. Он не забывает ничего — ни про баллон со сжатым газом, ни про новые покрышки, ни про свечи с аккумулятором, ни про сигнализацию в брелоке, на случай вскрытия дверей кабины или задних дверей. Мастер всё записывает, и список получается немаленький, с учётом проверки коробки и подвески.

— Уложитесь до утра? — интересуется Горохов. Он предложил очень хорошие деньги, вряд ли сам Тарасов зарабатывает столько за месяц, не говоря о его работниках, поэтому Андрей Николаевич думает, что мастер возьмётся за эту работу.

— В принципе, всё по силам, — отвечает Тарасов. — Может до рассвета и нет, а вот часам к десяти точно справимся, — Горохов кивает ему: меня это устраивает, и тогда мастер интересуется: — А зачем вам в этого клопа вкладывать такие деньги? Есть машины помощнее, покрепче…

— На хорошие машины у меня нет денег, — врёт ему бывший уполномоченный. — А ездить мне приходится много.

— М-м… — Тарасов, кажется, ему не очень-то верит. — Понятно. А красить нужно? У вас половина краски облупилась.

— Нет, не надо, — отвечает Андрей Николаевич.

— Я бесплатно покрашу. В подарок.

Тут уже ему деваться некуда: бесплатно же. Но всё дело в том, что Горохов хочет, чтобы его неказистая машинка продолжала казаться такой же неказистой. И он всё-таки отказывается:

— Не нужно. Я приеду к вам после заряда.

На этом они и разошлись. И Горохов поехал в спортивный зал. Но не в свой, который был недалеко от его бывшей квартиры. А в тот самый модный во всём Большом Городе зал, куда ходила его жена и её так называемые «подруги».

Пафосно, дорого, комфортно. Тут и стоянка под навесом. И, человек пропускающий машины у шлагбаума, бросив взгляд на его «Термита», сообщил ему на всякий случай:

— У нас вообще-то платная парковка.

— Да, и сколько стоит припарковаться? — интересуется бывший оперуполномоченный.

— Если у вас нет абонемента — два гривенника.

— Ого! — Андрей Николаевич качает головой. Но лезет в карман. — Ладно, делать нечего, придётся платить.

Дальше его снова ждали расходы: одно посещение оплатить было нельзя, пришлось покупать абонемент на неделю. Минус ещё два рубля сорок копеек. Но и на это он был готов пойти, и тому была одна веская причина. Этот спортивный комплекс являлся одним из самых охраняемых мест Агломерации. Камеры тут были повсюду, включая раздевалки и туалеты. И все они функционировали, это Горохов знал точно: сотрудники Трибунала, конечно же с разрешения администрации комплекса, здесь пару раз «работали» по своим «клиентам». В этом здании можно было не сомневаться в сохранности вещей, не нужно было волноваться, что кто-то может вскрыть твою кабинку. А он очень не хотел потерять две своих главных ценности. Своё новое оружие, которое для такого человека, как он, было сродни любимой игрушке у мальчишки, и главное своё сокровище — пробирку с реликтом. Кроме безопасности, тут был ещё и отличный ресторан, который любила его жена, массажные и другие сервисы, включая баню, парикмахерскую и прачечную. Ему пришлось опять тратиться. Ну не мог же он выйти в тренировочные залы в исподнем. Купил себе костюм и обувь для спорта и всё нужное для бассейна.

В общем, он собирался тут провести весь остаток дня. Хотя это было не самое удачное время. Именно в полдень сюда приезжали состоятельные люди, чтобы пережить жару. Почти все снаряды были заняты. И тогда Андрей Николаевич начал с того, что было доступно: с кардионагрузки. Он выложился неплохо, пройдя за час десять километров, это для общего тонуса, потом пошёл в силовой зал. И провёл там ещё один час. И, после выпив воды и помывшись, заглянул в бассейн. Бассейн был большой, но и народу там плавало много. Поначалу он сомневался: ну, глаза-то он спрячет под очками для плавания, а вот разводы на коже… они же будут заметны. Но, постояв немного, он понял, что здешней публике на это будет плевать. Люди тут заняты собой; вот только если… женщины. Эти экзальтированные спортсменки в дорогих купальниках и с неизменными коктейлями в руках, что, сбившись в сплочённые группки, расположились в шезлонгах вдоль бассейна, обсуждают всех плавающих мужчин. Вот они могут на него поглядеть. Но к ним он подплывать не собирался. Так что Андрей Николаевич решился.

Тем более что воду он любил.

⠀⠀