В доме было тихо, едва слышно работал кондиционер у старушки в комнате; кажется, Анна Сергеевна спала. Горохов запер дверь, разулся, прошёл к себе и закрыл за собой дверь.

Стул! Его кровать была узкая, и он якобы, для удобства, чтобы класть на него ногу, придвинул стул вплотную к кровати. Теперь он стоял не так, как раньше. Старуха убиралась в его комнате? Ему и свет включать было не обязательно чтобы понять: нет, не убиралась. А вот его мешок, он как раз лежал под кроватью таким образом, что вытащить его из-под кровати, не отодвинув стула, было невозможно.

«Копалась в мешке!».

Он вытащил мешок и положил его на кровать. Мешок тяжёлый, понятное дело: полмешка — это разнообразные патроны, а ещё «Вал», деньги… Тут ему пришлось включить свет. И свет рассеял последние сомнения: всё было сложено не совсем так, как складывал он — поганая старушенция копалась в его вещах. Главное… он находит свою нестиранную смену белья… слава Богу, пробирка была на месте. Он поглядел её на свет, с веществом всё было, судя по всему, в порядке.

«Поганая старушенция, наверное, взяла себе денег. Нужно всё пересчитать… Ну, допустим, взяла, и что с нею делать дальше? Пойти и придушить её подушкой?»

Впрочем, если и взяла, то немного. Пару-тройку монет. Так, чтобы заметно не было. Горохов вздыхает. Ведь он специально искал постой в частном секторе, пусть тут жильё и подороже, лишь бы избежать подобных случаев. В дешёвых гостиницах это не такая уж и редкость. Нужно было что-то решать. Но решать сейчас у него не было желания, он жутко устал, молодая женщина высосала из него кучу сил, и теперь бывший оперуполномоченный по-настоящему хотел спать…

«Ну, зато про Эллу забыл сразу. Как ледяной водой окатили».

Деньги нужно было, конечно, пересчитать, чтобы точно знать, сколько украла старуха, если она, конечно, что-то украла. Но сейчас ему было лень. Главное… Главное: на месте было вещество.

«Нужно будет его завтра „покормить“ солнцем и снять с пробирки крышку хоть на часик».

Он запер дверь и подпёр её стулом, а потом, достав пистолет, который получил у Маси, положил его рядом и лёг на кровать; он так устал, что засунул через пару секунд, даже не включив кондиционер.

☀

Он проснулся и услышал голоса. Кто-то разговаривал за дверью.

Низкие частоты выдали в говорившем мужчину.

«И кто это может быть? Зря сразу ночью не ушёл…».

Андрей Николаевич чувствует, что на сердце у него стало нехорошо, он встаёт, подходит к двери, прислушивается. Слов он разобрать не может, но то, что один из говорящих — мужчина, сомнений быть не могло.

«Уже почти шесть. Нужно уходить отсюда, и быстрее».

Он идёт в туалетный закуток, там в душе приводит себя в порядок. Все делает быстро. Потом одевается, сразу надевает и штормовку, и кепку… Сапоги в прихожей… А нужно было их вчера сюда принести, сейчас бы обулся. Он проверяет своё оружие: пистолет в левом рукаве, пистолет-«девятка» на поясе под штормовкой. Всё в порядке, всё снаряжено. Винтовку и мешок сразу за плечи.

Проверил патроны в обрезе, сразу взвёл курки. И лишь тогда подошёл к двери и приоткрыл её, не вышел, а лишь выглянул, и стал осматривать столовую.

В столовой пахнет яичницей:

«Расщедрилась сегодня старушка».

— А, Мишенька! — Анна Сергеевна сразу увидела его, удивляется. — А чего ты там встал и уже оделся? Ты, что, завтракать не будешь?

Но Андрей Николаевич на неё даже взгляда не бросил… Первое: за накрытым столом вместе с Анной Сергеевной сидит мужичина. Плотный, мордатый, чернявый… Улыбается. Дружески. Из столовой две двери ведут в другие комнаты, одна в спальню хозяйки, другая в ещё одну комнату для постояльцев. Второе: обе сейчас закрыты. Старуха даже когда спать ложилась, дверь в свою комнатушку не закрывала, чтобы всё слышать, что в доме происходит.

— Миша, ну что ты стал в дверях? Иди покушай! Я тебе чай сварила, как ты любишь, — ласково говорит хозяйка дома. И продолжает, указывая на завтракающего мужика: — А это твой сосед, мой новый постоялец, его зовут Анзор, — и потом говорит этому Анзору: — Он из далёкой степи откуда-то, может, не привык к новым людям?

И тут заговорил мужчина:

— Друг, да ты не стесняйся. Иди познакомимся.

Он призывно поднимает руку и указывает на бутылку водки: ну иди сюда, чего ты там за дверью прячешься? И при этом улыбается самой располагающей, самой дружеской улыбкой.

Вот только за свою работу в Трибунале бывший оперуполномоченный Андрей Николаевич Горохов видел десятка два подобных улыбок. Он уже давно научился вычислять подобные гримасы добродушия, давно стал находить в этих добрых улыбочках что-то омерзительно-кислотное, что-то от жвал сколопендры. И вот этот наработанный годами опыт оперуполномоченного никуда не делся после обновления.

«Бандит, — Горохов ещё раз оглядывает столовую, а руку с опущенным вниз обрезом держит за дверью. — Скорее всего, он не один. Ну… может, и вправду постоялец. Если ошибаюсь — то ничего, потом просто извинюсь».

— Друг, да не стой ты там, — Анзор такой расслабленный, вальяжный, на вид простой и безопасный человек. — Давай к нам, матушка вон яиц пожарила.

И вот после этого, уже всё взвесив, Андрей Николаевич поднимает обрез, наводит его на улыбающегося, у которого улыбка тут же с лица сползает, а Горохов меж тем протискивается боком из своей комнаты, цепляясь винтовкой за косяк, и просит вежливо:

— Друг, яйца — это прекрасно, но ты знаешь что… Держи-ка руки так, чтобы я их видел.

— Э, друг! Ты чего? — говорит Анзор… Но, во-первых, он не пугается, как испугался бы нормальный человек, наведённых на себя стволов, а во-вторых, он сразу бросил взгляд на обрез Горохова, чтобы убедиться, взведены ли на оружии курки. Но вилочку на всякий случай положил. И ручки немножко приподнял, левую вытянул на столе, а правую положил на кухонное полотенце: на, мол, смотри, вот они, мои руки, как ты и просил. И всё это делал он спокойно.

«Даже если и не бандит, то человечек-то, безусловно, бывалый. Тёртый калач».

— Мишенька? Ты что? Ты что? — хозяйка встаёт со стула. Она недоумевает вполне искренне. И Горохов думает, что, возможно, ему придётся извиниться. — Зачем это ты так? Зачем? Убери оружие!

— Успокойся, друг! — Анзор снова начинает улыбаться.

А Андрей Николаевич, стараясь не упускать из вида закрытых дверей, отвечает ему:

— Ты тоже не волнуйся, друг. Я спокоен. Без причины палить не буду. Только ты мне скажи, друг, а ты чем промышляешь?

— Я? — «друг» не ожидал такого вопроса. Но он быстро соображает. Уже через пару секунд Анзор сообщает: — Шофёр я.

— М-м… шофёр? А машина твоя где? Ты на какой машине ходишь? — бывший оперуполномоченный не сводит с «соседа» стволов.

— Миша-а… ну ты что?! — не унимается старушка. — Ну это же постоялец мой, такой же, как и ты. Зачем ты это всё… Ещё и допрос тут устраиваешь? Так некультурно, Миша.

«Некультурно. Михаил Толстых из Лысьвы и слов таких не знает!». Но бабулька, она молодец… Если бабка и играет роль, то очень и очень убедительно, вот только Горохов очень не верит в странные совпадения. Ещё вчера эта культурная копалась в его вещах и не могла не найти кучу денег, а сегодня с самого утра вдруг уже и постоялец у неё, да ещё и такой неприятный. Впрочем, если всё это его домыслы… то ничего страшного, он всё спишет на свою осторожность. Но пока он продолжает расспрос:

— Анзор, так на какой машине ходишь?

— На «десятке», — отвечает тот.

На десятитонном, трёхмостовом, самом распространённом в степи из всех грузовиков.

— По городу или в рейсы? — не отстаёт Андрей Николаевич. Он пытается найти в его словах хоть какое-то противоречие.

— По-всякому, — обтекаемо отвечает тот.

— По-всякому? — переспрашивает бывший оперуполномоченный и тут же задаёт следующий вопрос: — А ты не помнишь, передний кронштейн крепления двигателя, он под три болта или под четыре?

— Не помню я, — не может припомнить Анзор, но спокойствие его уже начинает заканчиваться, он больше не улыбается и тщательно вытирает левую руку о полотенце.

— А, ну да, ты же не слесарь, ты же шофёр…

«А слесаря всегда можно в пустыне найти, если что…».

— …И где сейчас твоя машина? — если бы она стояла за забором у дома, то в дальнейших вопросах нужда бы, возможно, и отпала. Но за забором машины не было:

— На стоянке, — говорит постоялец Анны Сергеевны. И каждый следующий ответ его звучит всё мрачнее и мрачнее. Ему явно не нравится этот утренний допрос.

«Ну конечно же».

— Миша… Миша, дорогой, ты прекрати это, — бубнит старушка, — это недопустимо…

— Друг, — продолжает Горохов, не слушая Анну Сергеевну, даже не бросая взгляда в её сторону, и делает шаг к столу. — А ну-ка встань, пожалуйста!

— Что? — теперь Анзор уже не особо и не скрывает своей враждебности.

— Встань, я тебе сказал! — холодно и твёрдо повторяет Горохов.

— Мишенька! Да что же это такое?! Ты что у меня в доме творишь? — уже возмущённо, буквально кричит тихая старушка, да ладно бы кричала, она просто идёт на Андрея Николаевича, причём таким образом, что перекрывает собой линию огня. — Как тебе не стыдно, поганый ты степняк, невоспитанный навоз!..

А Анзор, пока его закрывает хозяйка дома, как раз и встаёт из-за стола… Горохов, не долго думая, довольно сильно толкает старуху, и та, почти невесомая, летит к столу, валится на свой стул и вместе с ним с грохотом опрокидывается на пол.

И хоть главное внимание бывшего оперуполномоченного было сосредоточено на Анзоре, боковым зрением он видит, как открывается ближняя к нему дверь, ведущая в спальню хозяйки.

Бахх…

Картечь разносит пластик двери и цепляет косяк на уровень живота взрослого мужчины. Но пара картечин попадает именно… в живот человеку с пистолетом, что прятался в комнате старухи до сих пор. В отличии от Анзора, он сухой, высокий и лысый.

— А-а… — тот роняет оружие, сгибается и скрывается за косяком. И на какие-то мгновения он больше не интересует Андрея Николаевича.

Анзор. Вот кто будет важен в следующую секунду. Горохов наводит на него второй обрез ствола… А тот зачем-то поднимает со стола кухонное полотенце, но смотрит при этом на бывшего оперуполномоченного, и взгляд его всё так же холоден… Только вот бывший оперуполномоченный его взгляда не боится, и ждать он не собирается.

Бахх…

Не зря он тратил патроны Маси, расстреливая кактусы в степи вокруг обители пророка. Его умение стрелять, даже вот так, навскидку, к нему возвратилось. Жакан сносит Анзору правую верхнюю половину головы вместе с глазом, забрызгивая опрятные крашеные стены дома милой старушки каплями и ошмётками тканей. После того как Анзор свалился под стол, в доме стало тихо. Всего на мгновение. Струя из кондиционера завихряла серый пороховой дым, в соседней комнате кряхтел человек, а Андрей Николаевич, отойдя и прижавшись к стене своим мешком, привычно быстро и не опуская к оружию глаз перезаряжал обрез. И уже ждал, что из-за закрытой двери может появиться ещё кто-нибудь… Но вместо этого услыхал всхлипы старушки, которая барахталась возле опрокинутого стула:

— Да Господи… Господи, Анзорик… О Господи… Анзорик… Ах… — она наконец справилась и медленно встала… уставилась на бывшего оперуполномоченного взглядом, полным боли и недоумения: — Ты… Ты же убил его… Ты убил его… — да, старуха была этим сильно удивлена. Ошарашена. Видно, она к такому повороту не была готова. — Убил… Тварь! Ну какая же ты тварь! Какая же ты мразь… Ты просто степная, бесполезная мразь…

Но Горохов на неё не обращал внимания, он подошёл поближе к открытой двери. Раненого нельзя было оставлять… Неизвестно, как потом всё сложится. Подошёл, быстро заглянул в комнату и тут же отпрянул за дверной косяк; по кровавым полосам понял, что высокий пополз к кровати… Тем не менее, нужно было соблюдать осторожность.

— Навоз вонючий, дегенерат степной! — зашипела старуха и кинулась на него… Андрей Николаевич взглянул на неё… У старой твари был перекошен рот от ненависти, глаза злобные… — Погань степная! Ы-ы… — она тянулась к нему…

Стрелять бывший оперуполномоченный не стал, но рукой с обрезом отвёл от себя костлявые, страшные, скрюченные старушечьи кулачки с какой-то штукой в одном из них, а левой своей ладонью поймал её маленькое личико. И держа её за физиономию пятернёй, с размаху толкнул в стену. Затылком. Дальше только сухой стук старого черепа об бетон стены, и старуха кулём тряпья валится на пол, разинув чёрную дыру рта и закатив глаза, что-то выпадает из её руки и отлетает к столу.

А Андрей Николаевич снова заглядывает в спальню хозяйки.

Раненый всё ещё кряхтит там, так что Горохову нужно быть осторожным. На входе валяется старый, уже потерявший чернение пистолет. Он откидывает его ботинком в сторону, ещё пару секунд стоит у двери, стараясь рассмотреть, где там высокий, и понимает, что тот заполз за спинку кровати. Андрей Николаевич видит его нижнюю половину тела. Тот лежит на спине, поджав колени. А руки, перепачканные кровью, держит на животе. Горохов достаёт пистолет, обрез уж больно громко «бахает».

Пахх… Пахх…

Два выстрела тощему в подмышку чуть выше левой руки. В бок, в рёбра. Вот теперь, кажется, всё. Он постоял ещё несколько секунд, послушал. Пошёл к столу и задел ногой что-то на полу… То было шило с плоским и дырявым жалом для яда. Точно такое же, какое он нашёл у Аяза. Именно с ним на него кидалась старуха.

«Встречается всё чаще. Распространённая вещица, однако».

Сомнений в том, что это был сплочённый бандитский коллектив, у него почти не осталось. Но вот почему Анзор не выстрелил в него? Горохов подходит к столу, перешагивая через труп с растерзанной головой, он старается не смотреть на труп, но в нём просыпается старый его цинизм:

«Вот так вот, Анзорик, и получается, когда выдаёшь себя за шофера, а кронштейнов крепления двигателя не знаешь. Матчасть нужно учить… друг!».

Бывший оперуполномоченный оглядывается, но оружия нигде не находит. На столе лежит кухонное полотенце, всё в пятнах попавшей на него крови, как, впрочем, и весь стол. Андрей Николаевич берёт его за один кончик и тянет на себя… Тяжёлое. Тогда он поднимает его, и из него со стуком вываливается «девятка», такой же пистолет, как и у самого Горохова.

«Всё они продумали, обо всём договорились, уже, наверное, и деньги мои поделили. Думали, что прикончат дикого степняка с кучей меди, а труп… да вон… отсюда всего километр до первых барханов. Видно, давно так работали. Скорее всего, травили и душили, чтобы интерьер каждый раз не портить кровищей. Потому и бабулька Анна Сергеевна, в её-то годы, так хорошо морду свою содержала. Деньги у неё на это несомненно были. Одно слово — паучиха старая. Вот только не ждали, что степняк окажется… непростой, которого на дурака не провести, который первым и стрелять не постесняется. Сколопендры поганые, в песке окопались, очередную дрофу караулили, ну или человечка незадачливого, а может, какого уставшего, да только пожаловал к тварям хозяин степей — варан».

В принципе теперь ему всё ясно: бандит просто спрятал оружие в полотенце, чтобы оно спокойно лежало на столе, и сразу не нашёл спусковой крючок, а там Горохов уже оттолкнул старуху. Ему тут больше делать нечего. Андрей Николаевич идёт в прихожую, берёт сапоги и начинает обуваться.