Они съели всё, что было на тарелке. Ну, как «съели», скорее «съел», так как молодая женщина взяла с подноса всего один бутерброд и несколько кусочков фруктов, а потом налила им ещё вермута, потому что за едой они выпили всё, что было у них в стаканах. И после, усевшись в кресло, она уже обращалась к нему на «ты», пояснив ему:

— Теперь глупо «выкать», теперь ты мне уже не совсем чужой.

Андрея Николаевича Горохова эта фраза никогда бы не тронула. Но вот на Мишу Толстых она произвела впечатление. Как ни крути, а её произнесла самая роскошная девушка, которую он когда-либо только видел. К тому же, говоря это, Элла пила вермут из красивого стакана и сидела в самой открытой для женщины позе, положив одну ногу на мягкий подлокотник кресла. И при этом абсолютно без одежды.

Эта её обнажённая откровенность спровоцировала его встать, подойти к её креслу и забрать у неё стакан.

— Что? — она отдала ему выпивку, а когда он потянул её за руку, по его желанию поднялась и повернулась к нему спиной, покорно встала коленями на кресло и руками оперлась на его спинку. Судя по всему, она была удивлена. — Уже снова готов? А ты быстрый!

Да, как оказалось, он быстро восстанавливался. Кажется, его куратор была права, пророк «установил» ему «качественную» половую систему. На Жанне он до конца проверить её не смог, а вот на этой красотке он всерьёз собирался выяснить предел своих возможностей. Причём это была настоящая проверка, так как мозг бывшего оперуполномоченного буквально плавал в коктейле из гормонов, то ли оттого, что это был новый, свежий организм, то ли оттого, что Элла была необыкновенно притягательна.

☀

— Слушай, а ты очки снимешь когда-нибудь? — спросила она во время паузы, когда они вдвоём сидели в одном кресле и пили вермут из одного стакана. — Почему ты их не снимаешь?

Вопрос, конечно же, простой, вполне себе женский, но Горохов знал, что это не так. Она будет скорее всего писать отчёт, и в отчёте — его приметы, ориентировку на него. И в этой ориентировке обязательно укажет, что «клиент» не снял солнцезащитных очков даже в помещении ночью, а это само по себе особая примета, на которой будет фокусироваться внимание. Но и показывать свои глаза он не хотел, и одной из причин этого нежелания было опасение, что его странные глаза оттолкнут эту необыкновенно привлекательную молодую женщину. И тогда он отвечает:

— Да подгорели у меня глаза, когда тащился по степи, побаливают мальца. Свет — режет.

— А можно я взгляну на них? — Элла отдаёт ему стакан, а сама тянется к очкам.

Ну что тут будешь делать, он молча соглашается, но у него есть в запасе трюк. Андрей Николаевич поворачивает голову так, чтобы глаза сразу были обращены к одной из ламп. А у хозяйки их тут горело несколько. Видно, интимный полумрак был ей не по душе, или она специально сделала так, чтобы гость мог разглядеть все её прелести как можно лучше. И когда она стянула очки с его лица, Горохов широко раскрыл глаза на самую яркую лампу. Естественно, это привело к тому, что зрачки его сузились. Он стал моргать от навернувшихся слез.

— Какой у тебя интересный цвет глаз! — она буквально заглядывала в них. — Я такого никогда не видела. Обалдеть. Это уникальный цвет.

Хорошо, что он смотрел на лампу, слезы так и лились у него, и северянка всё-таки не смогла разглядеть его зрачков.

— Ладно, — она стала надевать очки обратно. — Не буду тебя мучать.

А Горохов сделал большой глоток из стакана, поставил его на стол, и не спеша стал поднимать свою руку по бедру к промежности молодой женщины:

— Подожди, подожди, — Элла остановила его руку, а потом и вовсе встала, оставив его в кресле одного. С глазами женщина разобралась, теперь решила перейти к сути. — Мы классно отдыхаем, даже лучше, чем я думала, но надо и про дела поговорить.

— Ну давай, — чуть разочаровано соглашается Горохов.

— Так, значит, у тебя есть целая пробирка вещества? — начала она, разливая остатки вермута по стаканам.

— Целая, — отвечает он.

— Мне завтра… уже сегодня… отчёт писать, мне нужно знать, что ты за неё хочешь, — она бросает маленькие, почти уже растаявшие кусочки льда в стаканы. И один из стаканов подаёт Андрею Николаевичу.

Он берёт стакан, а сам не сводит глаз с её бёдер и лобка. Оторваться не может. Но собравшись и сделав глоток, всё-таки отвечает:

— Десять тысяч рублей.

И сразу понимает, что ошибся с ценой, так как женщина тут же кивает:

— Это приемлемая цена, — она садится на подлокотник его кресла. — Но мне почему-то кажется, это ещё не всё…

— Не всё, — признаётся Андрей Николаевич. Он начинает гладить её по спине, по попе и интересуется:

— А как ты догадалась, что это не всё?

— Просто если бы тебе были нужны только деньги, тебя бы твой друг отправил не искать какую-то Эллу в каком-то консульстве, а сразу в Институт. Там бы тебе сразу заплатили, — отвечает Элла; она тоже пила из стакана.

«Она не глупая. Вообще не глупая».

И тут он соглашается с нею:

— Ещё… мне нужны визы.

— Я так и думала, — спокойно произносит она и запускает свой маникюр ему в волосы, начинает своими коготками аккуратненько скрести ему кожу на голове, отчего у Горохова мурашки по всей спине. Тем более что её идеальная, почти девичья, грудь касается его плеча. А молодая женщина тем временем и продолжает:

— И сколько нужно виз?

— Четыре, — произносит он.

— Тебе и твоей семье? — уточняет Элла.

— Нет. Одной там… женщине и трём её детям, — отвечает бывший оперуполномоченный.

— Женщине и трём детям? — переспрашивает она. И подводит итог: — Так: значит, десять тысяч рублей тебе и четыре визы какой-то женщине и её детям.

— Нет, деньги не мне, деньги тоже ей.

— Угу, — говорит северянка. — Значит, всё ей. И кто же она?

— Не знаю, кто она, но живёт она здесь, в Соликамске. Зовут её Наталья Базарова, — говорит ей Андрей Николаевич. — У неё один ребёнок свой и два приёмных.

— Так, я что-то не пойму, деньги ей, визы ей, но ты её не знаешь?

— Даже не видел никогда.

— Ничего не понимаю, а почему всё ей? — интересуется Элла.

— Ну, такой был у меня уговор с её мужем.

Она смотрит на него, кажется, с непониманием:

— А тебе тогда что?

— Да… — произносит он весьма беспечно, — о том я не беспокоюсь. Я себе что-нибудь как-нибудь заработаю.

— То есть ты всё отдашь этой женщине и детям, которых ты даже никогда не видал? И всё потому, что ты с каким-то человеком, который уже умер, договорился? — не понимает она.

— Ну да. В степи так заведено: раз договорился, так уговор держи. А я ему перед смертью обещал, что всё для них сделаю, — поясняет бывший оперуполномоченный.

— М-м… — понимает она. И спрашивает: — Слушай, Миша, а ты ещё сможешь достать вещество?

— Ну… попробую, — чуть задумчиво отвечает он. — Далеко то место, там много даргов. Но сходить можно.

И тут она, залпом выпив всё, что у неё было в стакане, ставит пустую посуду на стол, а потом говорит:

— Если ещё хочешь меня, пошли в кровать, хочу лечь на спину и закрыть глаза; давай, а то мне скоро вставать уже, а я ещё поспать хотела. Завтра, я чувствую, у меня будет непростой день, много писанины и разговоров. Ну, хочешь ещё? — она встаёт и берёт его за руку.

Конечно, он хочет её, он сейчас, когда рядом с ним сидит полностью обнажённая красавица, ни на чём и сосредоточиться больше не может. Всё мысли о ней, все его взгляды только на её лобок. Он встаёт, а она ведёт его в спальню.

А уже после всего, провожая его к двери, Элла напутствует его:

— Никому не говори про вещество.

— Ладно.

— Я завтра всё выясню, а ты приходи ко мне так же, как и сегодня. Мы с тобой всё решим. Твои пожелания вполне реальны. С деньгами точно проблем не будет, да и с визами быть не должно, если, конечно, эта Базарова не в чёрных списках.

— А почему она может быть в чёрных списках? — настораживается Андрей Николаевич.

— Не знаю, это вовсе не обязательно, я просто тебе объясняю причину возможного отказа в визе, — она довела его до двери. — Всё, давай, Мишенька, до завтра. Я буду ждать твоего прихода, не задерживайся.

Она говорит это так проникновенно, так честно, что у Миши Толстых снова забилось сердце; хорошо ещё, что Андрей Николаевич Горохов помнил, как холодна и безразлична стала эта молодая женщина, когда выяснилось, что он ей не нужен. Да, он всё ещё помнил последний их телефонный разговор. Странное дело, многое забыл, а то, как в прошлой жизни эта красотка его отшила, — помнил. И все эти неприятные воспоминания были перечёркнуты настоящим поцелуем молодой женщины, стоящей голой у приоткрытой двери, причём поцелуй был инициирован ею самой, он был страстный и многообещающий, а в довершении ещё и фраза сладким голосом:

— Мишенька, я тебя жду вечером.

Едва дверь за ним закрылась… Михаил Толстых сразу захотел вернуться. После её поцелуя он снова почувствовал волнение. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы тут же не позвонить в звонок, он даже руку поднял, но вовремя спохватился:

«Ну хватит уже, сказано же: вечером! А вечер даже уже не завтра, а сегодня».

Этот звонок выглядел бы идиотизмом и признанием своей полной зависимости от этой женщины. Горохов даже разозлился на себя за мальчишескую реакцию, за эту секундную несдержанность. Сначала на себя, а потом и на… Всеблагого. Да, конечно, спасибо ему за те ощущения, что он пережил с Эллой за этот вечер, но, кажется, пророк слегка переборщил с омоложением корпуса. Он чувствовал себя… наверное, лет на шестнадцать, когда у него завелась первая женщина. Оксана. Ей было двадцать восемь. У неё было трое детей, которых Горохову пришлось кормить полгода. К ней его отправила мать, когда у Оксаны муж не вернулся из степи.

— Андрей, ты сходи к ней, помоги. Одной ей тяжело с тремя-то.

Так он и пошёл к Оксане и остался у неё жить, а она оказалась очень приятной женщиной, и первое время он, как и полагается подростку, не мог ею насытиться. Донимал её и день, и ночь. Вот те же самые ощущения он переживал и теперь. Горохов не хотел уходить от женщины, хотел взять её перед тем, как заснуть, и взять её ещё раз, едва проснувшись. Хорошо хоть, что значительная часть его мозга после метемпсихоза пыталась сохранять какое-то здравомыслие. Он нашёл свой мотоцикл, завёл его, сел и потихонечку покатил по хорошо освещенным улицам центра Большого Города.

«Нельзя так себя вести хотя бы потому, что это опасно. Дело я затеял сложное, а она меня просто отравила, выключила мне мозги».

Когда бывший оперуполномоченный шёл к ней, он собирался прояснить некоторые вопросы, те вопросы, на которые не получишь прямых ответов, но едва увидел, как северянка с лёгкостью сняла с себя шорты, так сразу про все свои намерения позабыл.

«Если бы она сама не завела разговор про дела, так и не вспомнил бы про них».

Было неприятно осознавать, но все вопросы, что он собирался ей задать, так и остались вопросами, а вот всё, что хотела знать эта ловкая женщина, она в принципе узнала. И глаза его посмотрела, и про добычу вещества выяснила, и про его запросы. Теперь аналитики из консульства сформулируют для неё новые вопросы. А может быть, ничего формулировать не станут. А попытаются у него просто вещество отнять. Вот чтобы такого не вышло, Андрей Николаевич и рассказал ей, что в принципе он может достать ещё вещества. Тем не менее он думал о ней.

«А Эллочка — ушлая бабёнка. Одной породы с Церен. С нею надо быть начеку».

Но почему-то особой злости на неё он не держал. Мало того, он ехал и вспоминал тактильные ощущения на своих пальцах, которые он переживал в тот момент, когда почувствовал волосики в её промежности.

От одних этих воспоминаний он начинал возбуждаться.

«Точно как в молодости».

⠀⠀