Два грузовика шли на Серов, там должны были грузиться; чем грузиться, бывшему оперуполномоченному не сказали. Да он и не особо интересовался. Начальник конвоя, серьёзный человек лет сорока по имени Саша, спросил у него:

— Как тебя величать, брат?

— Михаил, — назвался Горохов. Нужно было привыкать к новому имени.

— Зови меня Саша. Брат Михаил, у нас в кабине нет места, нас там трое, во второй машине то же самое, — поясняет начальник конвоя, — но у меня в кузов выходит воздуходув из кондиционера.

— Меня это устроит, — говорит ему Андрей Николаевич.

— Там несколько мешков, можешь устроиться с удобствами, тем более в кузове безопаснее, — усмехается Саша. — Ты же знаешь, что первые пули всегда летят в кабину.

— Тут, у обители, место тихое, — понимает Андрей Николаевич. — Тут людоеды должны появляться систематически.

— Они и появляются. Но у Маси есть наёмная бригада из бывших военных, они из внешних (Горохов уже понимал, что так жители убежища зовут людей из внешнего мира), ребята очищают от них окрестности и, главное, — наш путь до большого тракта, но ты же понимаешь, что за всеми всё равно не уследить. В общем, некоторый риск есть…

«Тут всё сложнее, чем я думал: и конвои нужно проводить в убежище, и окрестности контролировать. На самом деле обитель пророка — это серьёзная организация и, судя по всему, процветающая».

Они вместе с Сашей залазят в кузов грузовика, и тот показывает:

— Вот, это один из выводов кондиционера, мешки сложишь сюда, под него, и будешь ехать с комфортом.

— А что это за ящики? — указывает Горохов на два небольших ящика. На них нет никаких надписей, но они из прочнейшего пластика и надёжно заперты.

— Эти? — начальник конвоя, кажется, не хочет говорить. — Они тебе не помешают.

— Конечно, не помешают, — соглашается бывший оперуполномоченный. Но оперативник всё-таки берёт в нём своё. — А куда вы идёте? Конечная точка?

— Есть там, севернее Серова, одно местечко, — отвечает Саша.

«Севернее Серова одно местечко? Севернее Серова начинается болото. Видно, ящички пойдут ещё дальше. На севера. Интересно, что в них такого, что может заинтересовать северян?».

Но, конечно, произносит он другое:

— О нет, мне туда не нужно, я тогда выйду где-нибудь на большом тракте.

— На тракт мы выйдем у Новой Ляли.

— Вот и отлично, там я и сойду.

На том и порешили, и уже через полчаса два грузовика покинули обитель. Горохов из нескольких мешков устроил себе удобное место под кондиционером, но когда машина покатилась по степи, он всё-таки перелез поближе к ящикам. Да, прочный пластик, надёжные замки, всё как он и думал. Только вот ящики оказались достаточно лёгкими. Едва ли не пустыми.

«Интересно… Груз лёгкий, но объёмный и, судя по всему, ценный. Везётся на самый, самый край к болотам. Конечно же, к северянам. Куда ещё? А сама обитель — место очень и очень богатое, позволяющее себе большое количество людей и даже найм бывших военных для контроля окрестностей, в обители куча еды и оборудования, в общем, всего, что производится на севере. Откуда у пророка столько денег? Ну, внешняя паства добывает ему деньги. Допустим… А что сама обитель может продавать на север? Что производит обитель? Обитель — это большой исследовательский комплекс, а ещё комплекс по переработке биоматериалов… Где-то в этом и ответ».

А бывший Андрей Горохов, ныне же Михаил Толстых, на этом свои расследования и закончил. Он снял и вывернул наизнанку свою штормовку, уселся на мешки, достал из мешка иголку с ниткой и нож и стал пришивать к левому рукаву потайной карман для своего оружия, для пистолета. И тут, под тентом кузова, в полумраке, он всё отлично видел и легко управлялся с иголкой.

«Всё-таки хорошие глаза мне сделал пророк».

До Новой Ляли они добрались ночью. Вернее, машины вышли на тракт на полкилометра севернее её. Но это его не пугало. Так даже лучше. Когда Горохов попрощался с мужичками, один из водителей-охранников произнёс:

— Во имя будущего, брат.

— Именем его, — откликнутся Горохов, и странное дело, теперь это не казалось ему нелепостью, какой-то забавой или пустым ритуалом. Он, проведя, по существу, не так уж много времени в обители, понял, что люди в это верят, что живут этим. И что люди там в принципе неплохие. Так что теперь он отвечал им без фиги в кармане и без ехидной внутренней ухмылочки.

Огни городка были справа от дороги. А по дороге катили грузовики, поднимая пыль. Он выспался и был полон сил.

☀

Из-под жалюзи одного из окошек библиотеки, из жилой комнаты, пробивался свет.

«Время скоро двенадцать… Чего это мы не спим?».

Он проходит ещё раз возле окна, прислушивается. Но в ночи скорее можно услышать рёв моторов с далёкого тракта, чем разговоры за окном с хорошими уплотнителями. В общем, делать нечего, и он тихонечко стучит в окно. Там сразу мелькнула тень: значит, и вправду не спят, услышали.

Тень подходит к окну, поднимаются жалюзи, за стеклом женщина, а Горохов специально не прячется, пусть она его увидит. Он кивает ей в сторону двери: открой. И сам идёт туда.

Она стоит за дверью, но не открывает, видно, боится, и тогда Андрей Николаевич говорит негромко:

— Во имя будущего.

Слова магические. Тут же дверь раскрывается. Свет падает из её спальни в прихожую, Вероника в одной тонкой рубахе, ему хорошо видно её фигуру на просвет.

— Я не одна, — сразу произносит женщина. — У меня клиент. Вам нужен ночлег?

Бывший оперуполномоченный стягивает респиратор, но очки не снимает. Он принюхивается: пахнет табаком, а от неё водкой:

— Нет, ночлег мне не нужен. — отвечает он. — Один человек сказал мне, что я могу забрать у вас мотоцикл.

Она замирает и молчит, кажется, пытается его разглядеть в темноте. И тогда Горохов молча идёт в её спальню, чтобы ей было его видно. А там за столом мужчина в одних брюках, на столе нехитрая еда и полупустая бутылка хорошей водки. Мужчина держит в руке обрез. И тогда Горохов поднимает руку:

— Друг, не волнуйся, я здесь просто забрать у Вероники одну вещь, заберу и уйду.

— Ну хорошо, раз так, — мужик на всякий случай всё равно оружие не опускает. Ну и ладно, он с половины бутылки не должен быть слишком пьяный, чтобы начать палить. Вероника тоже тут, на ней, кроме рубахи, и вправду ничего нет. Она ещё в первую их встречу показалась ему привлекательной… Теперь же женщина стала для него еще интереснее. И она разумно хочет избежать конфликта и произносит:

— Пойдёмте, поговорим в другом месте.

Вероника, как есть, выводит его в сарай, мотоцикл по-прежнему там накрыт тряпками, женщина даже не включила свет, а Горохов сразу начинает снимать тряпки со своего транспортного средства.

— А вы кто? — наконец она включает свет, чтобы видеть, что он там делает в темноте.

— Андрей Николаевич Горохов сказал мне, что я могу забрать мотоцикл у очаровательного библиотекаря Вероники в Новой Ляле, — отвечает бывший оперуполномоченный.

— Но он мне ничего о том не говорил, — отвечает ему женщина. Она внимательно разглядывает его и, кажется, её удивляет то, что он не снимает солнцезащитных очков.

— Не волнуйтесь, — Горохов снимает перчатки, проверяет кран бензонасоса и берётся за ручку газа, — если Горохов вдруг спросит, скажете, что его мотоцикл забрал Михаил Толстых. Он всё сразу вспомнит, — после этих слов Андрей Николаевич усмехается.

Он отводит ножку кикстартера, пару раз её нажимает, чтобы бензин попал в стартер и, чуть поддав газа, с одного нажатия заводит мотор. Конечно, это же был его мотоцикл.

— И всё-таки, знаете… — Вероника подходит ближе. Видимо, она всё ещё не очень хочет отдавать ему его же мотоцикл. Что она там думает, что Горохов вернётся, что ли? Или, может, у неё на этот мотоцикл уже есть свои планы?

Горохов бросает акселератор, и мотоцикл сразу переходит на самые низкие обороты, он едва урчит, а бывший уполномоченный лезет в карман и достаёт оттуда монету, показывает ей одну сторону: вот, смотрите. Женщина подходит ближе. Он не стал ей показывать паука, чтобы не удивлять её, а показал сторону с девизом, но и этого ей хватило. Она поняла, что мотоцикл он у неё всё-таки заберёт.

— А где же хозяин мотоцикла? — Вероника стоит рядом с ним, через тонкую ткань рубахи видны соски на её вполне себе заметной груди.

— Не знаю, — Горохов прячет монету, — у него какие-то дела со Всеблагим. Кстати, ваш клиент там не остынет без вас? — он начинает укладывать свой мешок и винтовку на багажник мотоцикла.

— Не остынет, — женщина идёт к двери, отпирает запоры, открывает дверь и остаётся стоять у неё.

— Во имя будущего, — произносит Горохов, садясь на мотоцикл.

— Во имя будущего, — откликается она.

Он выезжает на улицу, едет на малых оборотах и понимает, что может снять очки. Снять очки и выключить фару. Да, ему хватает света, чтобы на небольшой скорости ехать, не пользуясь фарою. Это в ночной степи большой плюс.

«Всё-таки хорошие глаза мне достались».

Правда, фару и габариты на трассе пришлось включить, а очки надеть, так как от большегрузов летел песок с пылью и даже камни, и он понял, что ему нужен его «Спектор» или надо купить для ночной езды ещё и очки с незатемнёнными стёклами.

И тут, на дороге, ему первый раз пришла в голову одна мысль… Это всё из-за мотоцикла. Транспорт всегда давал ощущение свободы. Вот и в этот раз. Там в убежище, эта мысль почти не посещала его, а здесь, на пыльном тракте, она не могла не прийти.

«А должен ли я что-то пророку и всем людям из убежища? Спасибо, конечно, за то, что руку вырастили и новые глаза, за то, что от грибка излечили, но ведь и я им привёз кое-что ценное. Они меня вообще хотели на пробирку с веществом обменять! Что я им после этого ещё должен? У меня новая внешность, может быть, Наталья деньги ещё из тайника не достала. А если даже и достала. Что я, денег себе не заработаю? Заработаю и уйду на север, есть персики. А уж как это будет — всё равно. Получится — так официально, с визой. Нет, так по Камню или по болоту. Если туповатый Шубу-Ухай людей не один раз на север проводил, то я уж как-нибудь тоже смогу в райские места перебраться».

Да, эта мысль была, конечно, интересной, вот только… Что ему делать через пятнадцать лет? Ехать в убежище к пророку: давай, продлевай мне жизнь. А зачем ему это? Нужно будет снова искать реликт в степи. Снова идти в блок, к бассейну? А будет ли он там через пятнадцать лет? Сможет ли он вообще войти в здание?

Или плюнуть на всё и прожить радостно оставшийся срок, да и помереть спокойно. Но Андрей Николаевич понимал, что это сейчас он может так спокойно об этом рассуждать, а вот когда будет подходить срок… хрен его знает, будет ли он спокоен. А ещё ему нужно было через месяц пройти процедуры со стволовыми клетками… В общем, мысль про то, что он ничего пророку не должен, пока откладывалась. На месяц как минимум.

☀

До рассвета он миновал Тёплую гору, хотя и подумывал туда заехать, выяснить что там и как. Но не теперь, сейчас он торопился. А к семи часам утра, когда уже через столбы пылищи угадывалась Гремячинская застава, он свернул в степь с тракта, что вёл на север, и поехал почти ровно на запад, к реке, чуть севернее тех мест, где кочевал кош Ходи-Ноги. И уже к шести часам вечера он был почти у берега реки. Места эти были абсолютно безлюдные; пока ехал к реке, Андрей Николаевич не нашёл ни одного напоминания о людях; только приблизившись к воде, он поймал переговоры капитанов лодок. Бывший оперуполномоченный близко к реке подъезжать не стал, чтобы его никто не увидал с воды. Ещё час ему пришлось ехать вдоль берега, прежде чем он нашёл то место, где его высадил капитан Бородин. Нашёл он и нужные ему камни. Ради этого он сюда и ехал от самого убежища, ради этого и торопился.

Он, остановив мотоцикл, спрятал его под камнями, попил воды, потом походил немного по округе. Залезая на барханы, глядел по сторонам, но ничего, кроме утренних следов сколопендры, опасного не приметил. И только убедившись, что вокруг никого, полез на камень. В прошлый раз, когда он был без руки, ему пришлось тут помучаться. Но теперь он залез без труда.

Слава Богу! Его сокровище было на месте; да и куда оно могло деться, в этой пустыне? Андрей Николаевич берёт контейнер с пробирками и спускается с камня.

Все пробирки на месте, он достаёт их из контейнера, стирает с них пыль и разглядывает. На вид всё в порядке… у четырёх, кроме одной.

«Вот зараза!».

Он на всякий случай протёр эту пробирку ещё раз, но ему всё-таки кажется, что вещество в ней чуть-чуть помутнело. Бывший оперуполномоченный даже поднимает её и смотрит через вещество на солнце. Но так и не может разобраться. Только взяв ещё одну и опять поглядев на солнце через две одновременно, он находит различия.

«Да, кажется, одна едва заметно, но потеряла прозрачность. Видимо, это была та пробирка, что была в углу контейнера, и ей солнца попадало меньше, чем остальным».

На всякий случай после этого он просмотрел все остальные пробирки с реликтом, но четыре из пяти были в порядке. Он снимает с пробирок крышки, так как прекрасно помнит слова пророка: первожизни нужен азот.

«Пусть она хоть чуть вздохнёт».

Ставит пробирки в блок, блок разворачивает к заходящему солнцу; первожизнь «дышит» азотом, Михаил Толстых, бывший Андрей Горохов, просто глядит на закат. Скоро он снова закроет эти маленькие ёмкости. День сегодня был не очень жаркий, но заряд всё равно придёт. До него реликт может постоять открытым. Это где-то минут сорок-пятьдесят.

Когда пришло время, он закрыл пробирки, упаковал их обратно в контейнер, спрятал его под штормовку, подвязал кепку и стал ждать заряда.

Андрей Николаевич решил не слезать с камня, когда начала опускаться ночь. Пауки не очень любят камни, да и клещи тоже. А места, чтобы выспаться, тут было предостаточно. У камня была один минус: твердовато спать, но лучше спать на твёрдом и горячем камне, чем на мягком песке с пауками. Он поужинал, положил себе под руку обрез и заснул, привалившись на рюкзак… Быстро и крепко. Тем не менее, спал он очень чутко и сразу почувствовал лёгкие прикосновения к себе. Приоткрыл глаза: пусть это будет саранча, она может укусить, но не так уж и сильно. Но это оказался крупный и упитанный геккон сантиметров двадцать пять длиной. Он быстро прополз по обмоткам бывшего оперуполномоченного почти до колена и… липким языком молниеносно ухватил большого клопа. Жареные гекконы — вкусные. Но на этот раз Горохов, конечно, не будет его трогать. Бывший оперуполномоченный поглядел по сторонам, затем на небо, усыпанное звёздами. Стояла безветренная ночь. Месяц сиял в небе. А в воздухе висел шум от крыльев десятков тысяч насекомых. Горохов ещё раз удивляется тому, как хорошо он сейчас всё видит. Андрей Николаевич не шевелится, и геккон не уходит с его ноги, замер и как будто ждёт следующего клопа, в лунном свете поблёскивает его красивая кожа.

«А у меня глаза твоих больших родственников, дружок».

Горохов смотрит со своего камня: он всё отлично видит на десятки метров вокруг: объевшегося козодоя, усевшегося на старый куст колючки невдалеке, а ещё саранчу, шуршащую в воздухе, редкого мотылька, ищущего падаль, видит ещё одного геккона, выглядывающего из щели рядом с его рюкзаком. Андрей Николаевич не мог вспомнить такой ночи, когда чувствовал себя в степи так спокойно. Он был так безмятежен, как будто лежал в своей постели у себя дома, и наслаждался видом. Горохов не был до конца уверен, но полагал, что он стал видеть ещё лучше, чем в прошлые ночи во время стрельб. Может, сейчас было светлее, но… ему казалось, что всё-таки у него стало выше восприятие ночной картинки. Он снова глядит на геккона, что с одной его ноги перелезает на другую. Бывший оперуполномоченный даже может разглядеть его чёрные коготки.

Некоторое время он любовался всем, что его окружает, а потом заснул и спал, просыпаясь несколько раз от того, что гекконы снова ползали по нему, собирая клопов или ловя саранчу. Бывший уполномоченный был вовсе не против такого симбиоза.

На рассвете он забрал из контейнера одну пробирку, помутневшую. Осталось в блок-контейнере четыре. Сам контейнер он прикрепил к камню ещё лучше, чем в прошлый раз — теперь-то у него было две руки — и проконтролировал его положение. Он хотел, чтобы солнце попадало на все пробирки в контейнере, чтобы исключить возможность помутнения.

После этого он позавтракал, выпил литр воды, спустился с камня, оглядел свою одежду на предмет клещей и завёл мотоцикл. Теперь он ехал на север, в Березняки, но, странное дело, бывший оперуполномоченный не мог сказать, что едет домой. Потому что не знал, где теперь его дом. Да, не знал.

⠀⠀