Тьютор Всеблагого Андрей вышел в приёмную и сообщил людям, ждавшим приёма, что сегодня пророк уже никого принять не сможет.

«Видно, наговорился Всеблагой».

А вот Жанна готова была пообщаться, она дождалась Андрея Николаевича и сразу начала:

— Вас не было почти два часа, вы всё это время говорили с ним?

«… говорили с НИМ?».

Её слова полны религиозного трепета.

— Да, говорил.

— О чём?

— В основном про мой новый корпус и мои ощущения. Про глаза, про кожу. Про вас.

— Про меня? — женщина заволновалась ещё больше. Она семенит рядом с ним, на ходу сжимая и разжимая свои маленькие кулачки. — И что вы сказали ему про меня?

— Что вы очень старательная и исполнительная, при этом чуткая и тактичная, — рассказывал Горохов.

— Это очень приятно, — она расцвела.

— Да, думаю, пророк это отметил, — продолжает бывший оперуполномоченный. — Кстати, Жанна, вы не забыли — сегодня вечером, после стрельб, у нас с вами исследования… мануальные.

— Ой, — куратор улыбается и, кажется, чуточку краснеет, — я помню, помню…

Горохову даже показалось, что она, идя рядом с ним, попыталась взять его под руку, но одумалась вовремя.

— А пока пойдёмте к Масе, я хочу набрать у неё побольше патронов и взять ещё кое-что.

— А о чём вы ещё говорили со Всеблагим? — интересовалась женщина.

— О всяком, — отвечает ей Андрей Николаевич, он не хотел больше от неё это скрывать и сообщил ей: — Пророк благословил мой отъезд.

— Благословил? — Жанна знала, о чём Горохов будет говорить с пророком, но всё равно было заметно, как она расстроилась. — И когда вы уезжаете?

— Завтра, — отвечал он ей. — Но как я вам и говорил, я вернусь через месяц, мне же ещё нужно закончить процедуры.

Его куратор покивала головой: да, я понимаю. И тогда он быстро обнял её за плечи: не грустите, Жанна.

В этот день он не сильно усердствовал на тренажёрах. А вот на закате, после заряда, пострелял вволю. Вернуть навыки в стрельбе можно только упражняясь. Вот он и стрелял.

Пока, как и в прошлые разы, Горохов упражнялся в стрельбе из посредственной винтовки и пистолета, сопровождавший их всё тот же охранник большого интереса не проявлял, но когда бывший уполномоченный достал из чехла новое оружие, снарядил его и сделал два первых выстрела, он заинтересовался. Уж очень необычен был звук последних выстрелов. Было уже достаточно темно, и чтобы рассмотреть, охранник подошёл к Андрею Николаевичу на пять метров. И, кажется, первый раз заговорил с ним, не повышая тона:

— Интересный звук.

— Согласен, — отвечает бывший оперуполномоченный. И снова нажимает на спуск:

Тффф… Тффф…

— Больше слышно, как механизм работает, чем сам выхлоп.

Так и было. Мася дала Горохову всего один ящик патронов к «Валу». В ящике было всего шестьсот шестьдесят штук. Патроны были дорогие, «9×39», в отличие от самого оружия, сделанные сейчас где-то на севере. Но уже по лаку и обработке, по отличной прозрачной гильзе можно было судить об их цене. Так что начальницу безопасности убежища можно было понять. И поэтому Горохов патроны берёг. Ещё он забрал из арсенала пять пустых магазинов, каждый под двадцать патронов. Но с собой Андрей Николаевич снарядил всего два.

Сначала Горохов стрелял по кактусу, что рос от него всего в двадцати пяти метрах. Он сделал шесть выстрелов, каждым отрывая от растения небольшой кусок.

«Отлично!».

Потом перевёл взгляд чуть дальше. В эту ночь луна поднималась позже, чем в предыдущую, да ещё и облака налетели… В общем, ему пришлось даже немного приглядываться к растению, что росло метрах в сорока пяти от него. И лишь «настроив» глаза, он стал целиться в самый высокий побег, в самый его краешек. Целился долго, секунд десять, и потом, замерев, плавно нажал на спуск.

Тффф… Звук короткий, металлический, чуть похожий на звук плевка.

Было темно, но даже в этой тьме Горохов разобрал, как от того самого побега, в который он целился, отлетел кусочек.

— Вы попали? — поинтересовался охранник, который так и стоял теперь рядом с ним.

И его вопрос не удивил Андрея Николаевича: с точки зрения обычного человека, Горохов стрелял куда-то в темноту, в чёрную степь.

— Попал, — отвечает охраннику бывший оперуполномоченный, а потом говорит и ему, и Жанне: — Отойдите от меня на пятьдесят шагов.

— Отойти на пятьдесят шагов? — переспрашивает женщина. Она не понимает, что он задумал, но делает то, о чём её просят. Молодой охранник тоже отходит.

Тогда он снова берёт на прицел всё тот же кактус, снова целится, но уже не так долго…

Тффф…

Он снова попадает — ну, это понятно, цель уже пристреляна. Но сейчас его интересует другое, он оборачивается и кричит:

— Кто слышал выстрел?!

— Ну, я… немножко! — кричит в ответ Жанна. — Но это скорее потому, что я его ждала! А так… если бы не знала этого звука…

— Звук слабо различим, — чётко рапортует охранник. — Саранча почти полностью его забивает.

В общем, Горохов на это и рассчитывал. Ближе к полуночи саранчи станет ещё больше. И пусть у даргов слух лучше человеческого, как утверждают некоторые, раза в два, но в полночь, если стрелять метров с шестидесяти-семидесяти, за шумом ночной степи звук будет почти не различим, и даже если кто-то особенно «ушастый» и уловит необычные вибрации воздуха, то угадать место источника за стрёкотом тысяч крыльев он точно не сможет.

«Ни звука, ни пламени… Смерть из пустоты. Да, хорошее оружие, что уж тут говорить, хорошее…».

Андрей Николаевич ещё пару раз просил своих спутников послушать звук выстрела на других дистанциях. Они отходили и слушали, подтверждая правильность выводов бывшего оперуполномоченного.

Вот только патронов к «Валу» было мало. Ему ящика три бы, и пару свободных дней, вот тогда он смог бы по-настоящему им овладеть. Но, как говорится: научись радоваться тому, что есть. И в эту ночь Андрей Николаевич расстрелял всё, что взял с собой.

Когда они вернулись, Горохов чувствовал усталость, но он был доволен и стрельбами, да и прошедшим днём в целом. Он пошёл в свою малюсенькую комнатушку, а Жанна присела на стул и вежливо отводила от купающегося мужчины глаза. Андрей Николаевич чувствовал, что она немного расстроена. Скорее всего тем, что он завтра уезжает. Нет, он отдавал себе отчёт, что её настроение может быть таким, потому что завтра ей дадут другую, не такую важную работу. Он кое-как вытерся и прошёл к своей узкой кровати, уселся поудобнее под едва ощутимую струю кондиционера и сказал:

— К исследованию готов.

Женщина, чуть улыбнувшись, подсела к нему, придвинулась поближе и стала сначала гладить его по бедру и по животу, кажется, теперь женщина не очень торопилась начинать, в прошлый раз она была и смелее, и веселее, и энергичнее. И тогда он спросил:

— Жанна, а кем вы были, пока вам не поручили работать со мной?

— Я была лаборантом, — рассказывает ему его куратор. — Я занималась разделением белков, — её рука тем временем приближалась к нужному месту всё ближе. Но сама женщина была всё так же невесела, может быть, даже грустна.

— Интересная работа?

— Нет, не очень, — отвечает она, наконец принимаясь за дело. — Кропотливая, немного нудная.

— Жанна, — Горохов решает немного… взбодрить женщину.

— Что? — она глядит на него, а её рука тем временем добралась до нужного места и приступила к «исследованию».

— Снимай-ка свой комбинезон.

Куратор подняла на него немного удивлённые глаза, рукой по инерции продолжая «исследование»:

— Ну, это не этично, я же вам объясняла…

Но он уже всё решил для себя:

— Плевать мне на этику, я тебя хочу, снимай одежду, — и так как она сидит в явной нерешительности, он спихивает её с кровати и говорит весьма настойчиво:

— Ну, давай… Мы никому об этом не расскажем, это будет нашей с тобой тайной. Давай… Вставай, вставай, снимай с себя всё.

Она стоит у кровати, скидывает обувь и начинает расстёгивать пуговицы — и всё стесняется, что ли:

— Мне тогда помыться надо, — она наконец снимает комбинезон.

— Не надо, поздно уже, раньше нужно было мыться, а теперь уже некогда, иди сюда ко мне.

⚕

Утром она была поживее, ходила с ним ещё раз к Масе, пытались выпросить ещё патронов. Но к «Валу» начальница безопасности ему патронов не дала.

— У меня всего два ящика осталось, — сказала Мася как отрезала. А потом поинтересовалась: — Ты, что, собираешься винтовку мою и пистолет забрать?

— Да, — отвечает Андрей Николаевич и показывает ей на свой рюкзак. — А это я хочу оставить у вас.

Там, в рюкзаке, его револьвер с кобурой, очки «Спектор», отличный респиратор с встроенным компрессором, в котором можно бегать, и ещё всякие дорогие и хорошие вещи, в том числе компас, аккумуляторы, часы, рации, прицел, удобная и лёгкая фляга и даже его обрез… Всё это, включая хороший рюкзак, он решает оставить здесь. У этого нового Горохова, с новой кожей и новыми глазами, не должно быть ничего, что могло как-то увязать его с тем старым Гороховым, который когда-то служил в Трибунале. И он говорит:

— Ещё мне не помешала бы другая одежда и обувь, не новая и самая простая. У вас есть что-нибудь?

У начальника безопасности, конечно, всё это есть. И он выбирает себе выгоревшую, уже почти белую штормовку до колен, с большим количеством карманов; старый, но ещё очень крепкий пояс из брезента; длинный нож; немного стоптанные ботинки на толстой подошве и, на казацкий манер, обмотки к ним, в просторечии «собиратели клещей»; простые и прочные брюки, рубаху из тонкой ткани и кепку с козырьком и затылочным платком. Самые простые очки и самый простой респиратор. К этому костюму отлично подходила винтовка «Ляо Вин. Тип-62» и кобура с небольшим пистолетом «девятка» на поясе. Вот так и выглядел обычный небогатый степняк или казак из кочевых. Простой холщовый мешок за плечами, простая фляга. В общем, Горохову понравился его новый вид. Даже то, что рукава штормовки были ему чуть коротковаты, не портило общего впечатления.

«Так даже лучше».

— Подпиши здесь, — произнесла Мася в конце и протянула ему планшет со стилусом. Горохов поставил свою закорючку, подтверждающую, что все вещи, включая оружие и патроны, он получил. Оказался немалый такой список. А потом начальница безопасности убежища произнесла, забирая у него планшет:

— Жанна, веди его в канцелярию ко мне, выпишем ему хоть какую-нибудь бумажку. Я дверь закрою сейчас и приду, пусть его пока фотографируют.

Это была неплохая мысль. Они прошли по коридорам туда, где Андрей Николаевич ещё не бывал. Там их ждал молодой паренёк лет пятнадцати, он сказал, что уже получил от Маси распоряжение и готов приступить к делу. Горохова он для начала сфотографировал. Потом нашёл потёртый и засаленный бланк удостоверения личности. Первое удостоверение в своей жизни бывший оперуполномоченный получил именно на таком бланке. Где-то в самых далёких дебрях такие бланки ещё ходили.

— Какую фамилию писать будем? — поинтересовался паренёк, глядя на Андрея Николаевича.

А тот в свою очередь взглянул на своего куратора; вчера ночью, во время незапланированных совместных «исследований», он был с нею на ты, но сегодня она начала обращаться к нему на «вы», и он тоже стал с нею «вежлив».

— Жанна, а какая у вас фамилия?

— У меня? — удивилась женщина. — Толстых.

— Ну вот, так и записывайте. Толстых.

— А имя? — парень стал аккуратно выводить буквы на бланке.

— Михаил, — назвал бывший оперуполномоченный первое пришедшее ему в голову мужское имя.

— А откуда вы? — продолжает спрашивать писарь, не отрываясь от дела. — Место проживания.

Горохов подумал немного и нашёл местечко, которое вот так сразу никто не сможет проверить:

— Пишите «Лысьва».

— Лысьва, — записывает молодой человек. — А какого вы года?

— Жанна, как, по-вашему, сколько мне лет? — Андрей Николаевич снова взглянул на своего куратора.

И та ответила сразу и весьма уверенно:

— Тридцать.

Горохов усмехнулся и поправил её:

— Мне тридцать четыре.

⠀⠀