Важный человек остался сидеть в мягком кресле, потому что через полчаса их ожидания тьютор Андрей вышел из покоев пророка и сказал, глядя на Горохова:

— Всеблагой ждёт вас.

Жанна тоже было встала, но тьютор остановил её жестом: ты сиди. И бывшему оперуполномоченному в покои пришлось идти одному. Снова приятный запах какого-то дыма, снова прохлада… Он вспомнил свои ощущения, когда он посещал приёмную пророка в первый раз; в тот раз ему казалось, что здесь темно… Но теперь, теперь Андрей Николаевич снимает очки. Он видит… всё!

В помещении, кроме пророка, ещё трое. Все сидят на полу. Мягкие подушки, толстый ковёр, Всеблагой посреди комнаты. Он накрыт полупрозрачной материей, его лица и даже всей головы вообще не видно. Одна его рука в перчатке, а вот вторая… Она всё такая же насыщенно-красная, кисть вся в переплетении ярких сосудов, они выделяются даже на фоне других красных тканей и розовых костей; бывший оперуполномоченный видит, как самые крупные сосуды чуть заметно пульсируют. Пророк делает жест рукой в перчатке: подходите, садитесь. Он указывает на подушки перед собой. Горохов садится перед ним и успевает как следует рассмотреть всех остальных… Одного, того, кто сидел сразу за спиной Всеблагого, Андрей Николаевич уже видел, это был Скорпион. С двумя своими жгутами, заканчивающимися острыми коричневыми иглами. Сильное существо. Непонятное. В прошлый раз Горохов его толком не мог рассмотреть. Те его, прошлые, глаза не позволяли этого сделать. А справа от пророка сидел странный старик. Лицо монголоидного вида, короткий ёжик седых волос, такого же цвета жидкая борода. Удивление вызывали его руки. Кисти длинные, пальцы очень длинные, и этих пальцев на каждой руке всего по четыре. Больших пальцев на руках не было вовсе, как будто они там, на кистях, и не предполагались. Старик внимательно глядел на Горохова серыми глазами и улыбался чуть заметно. И последний человек удивил Андрея Николаевича больше всех остальных в помещении, так как это была… Люсичка. Людмила Васильевна собственной персоной. Всё те же светлые, натуральные волосы, всё те же яркие, чуть раскосые зелёные глаза. Настоящая красавица, только без макияжа. Она была одета в серый эластичный комбинезон в обтяжку, который выдавал в ней молодую девушку, ещё не набравшую женственности. Бёдра, грудь, плечи… Всё это подчёркивало в ней девушку, ещё не достигшую двадцати лет.

«Дочь её? Да нет… Уж слишком похожа, скорее всего конструкт с Люсичкой у них один».

В общем, в покоях Всеблагого ему было чему удивиться. А тем временем пророк тихо заговорил:

— Андрей Николаевич, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — отвечает Горохов. — Набираю вес. Увеличиваю нагрузки.

— Это хорошо, — продолжает «мальчик под покрывалом» так же негромко, — но меня интересует больше ваше психическое состояние. Ваши интеллектуальные возможности.

— Психическое… — бывший оперуполномоченный задумывается на секунду. — Первое время, несколько дней, состояние было однозначно угнетённое, мне всё не нравилось… Включая новую кожу…

— А что с нею? — сразу насторожился старик, обладатель странных рук. Его серые глаза очень внимательны и, кажется, не очень доброжелательны к посетителю. — Что вам в ней не понравилось?

— Эти пигментные разводы, пятна…

И тут четырёхпалая лапа седого тянется к Горохову, и эти пальцы… трудно даже сказать, сколько в них фаланг, они неестественно гибкие… эти пальцы манят Андрея Николаевича: приблизьтесь, приблизьтесь к нам…

Горохов привстаёт на колено и чуть приближается к старику, а лапа того с неуловимой скоростью вдруг дотягивается до него, четыре длиннющих пальца овивают кисть Андрея Николаевича и ещё больше подтягивают его к старику. Пальцы тонкие, чуть влажные и холодные… Но необыкновенно сильные. Они четырьмя железными обручами вцепились в его руку… Замерли…

— Хорошая кожа, — произносит седой человек. Пальцы один за другим приподнимаются, как щупальца, и волной продвигаются выше по его предплечью. И седой продолжает: — У неё улучшенная система теплообмена. Она, из-за плотности, не позволяет теплу просачиваться внутрь организма. Уменьшает вероятность перегрева. Мы частично скопировали её у даргов. Плотная, здоровая ткань. Кроме пигмента вас ещё что-то беспокоит?

— Честно говоря, меня уже и пигмент не сильно беспокоит, — отвечает Горохов. Он не сопротивляется этим странным пальцам: пусть щупают. — Я же говорю, это была неприязнь к себе новому, она прошла уже.

— Эта неприязнь после перехода естественна, — снова заговорил пророк, а седой старик наконец выпустил его руку из своих «щупальцев», — ваш мозг, ваша эндокринная система ещё не были запущены до конца. Зачастую пробудившимся поначалу просто не хватает серотонина… Обычно люди приходят в себя после пробуждения месяц или даже два. А когда сердце и кровеносная система включаются на полную, когда в организме появляются нужные микроэлементы и питательные вещества, тогда эндокринные механизмы и запускаются. Значит, вы теперь себя чувствуете лучше?

— Я чувствую себя хорошо, уверенно. И хотел бы поблагодарить вас, Всеблагой, что вы вылечили меня от грибка. Насколько я знаю, даже на севере от него ещё не лечат.

Пророк снова чуть заметно кивает головой: спасибо.

— Вам потребовалось очень мало времени, чтобы вернуться в своё нормальное состояние, — произносит тут старик.

Тут Горохов вспоминает Жанну, он думает, что было бы неплохо и её немного похвалить:

— Мне в немалой степени помог мой куратор. Она у вас толковая. Тактичная и деликатная… В первые дни, дни нескончаемого раздражения… мне всего пару раз хотелось её убить.

Его шутка повисла в воздухе вместе с тишиной. Шутку, кажется, не оценили. И после небольшой паузы Всеблагой продолжает:

— Ваши анализы подтверждают ваши слова, но про глаза никакие анализы ничего сказать не могут. Тут нам придётся полагаться на ваше мнение, я жду вашего экспертного заключения насчёт них.

— Они лучше, чем мои предыдущие, — отвечает бывший оперуполномоченный. — В прошлый раз тут у вас я и половины не мог разглядеть. Ночью, в сумерках, я вижу просто отлично. Я не знаю, как долго у меня будет такое зрение, но пока… — он качает головой. — Я могу вас только поздравить. Это великолепный оптический орган для работы ночью, — если Горохов и льстит этому подростку с прозрачной кожей, то несильно. Он и вправду был доволен своим новым зрением, и во время последних стрельб даже получал некоторое удовольствие, когда видел чёткие контуры барханов в ста метрах от себя, и очертания растений, и даже насекомых у себя под ногами, которых до новых глаз он и при свете дня не рассмотрел бы.

Пророк едва заметно кивает головой, принимая похвалу. И спрашивает:

— А днём?

— Днём в очках — неплохо. Главное — не таращиться на солнце. Вообще лучше заходить от него. Чтобы оно светило в спину.

— А иначе? — продолжает интересоваться Всеблагой.

— От прямого света даже через очки… плывут белые пятна.

— Избегайте прямых лучей, у вас очень чувствительная сетчатка, очень восприимчивая, она, если можно так сказать, «тонкая», — говорит пророк. — Большие массивы света её перегружают и даже могут наносить повреждения.

— Я теперь ночной человек, — соглашается Горохов, — я уже понял это.

И тогда юноша с прозрачной кожей тихо произносит:

— Спасибо вам, Ван. При следующей встрече наш друг, — конечно, он имел в виду Горохова, — после, так сказать, полевых испытаний расскажет нам что-нибудь о своей новой коже.

Седой старик со странными ладонями без всякого усилия, как молодой, тут же поднимается с ковра и кланяется пророку:

— Во имя будущего, Всеблагой.

— Только во имя его, — отзывается пророк. Седой кивает Горохову и бесшумно, по мягким коврам, покидает помещение, уходя куда-то за занавеску, за спину юноши с прозрачной кожей, мимо Скорпиона.

И когда он исчезает, Всеблагой снова начинает говорить:

— Вы хотели видеть Церен, вы её увидели?

Это непростой вопрос, и бывший оперуполномоченный решает говорить всё как есть:

— Даже и не знаю. Мне показали какое-то тело; была ли это она… — он качает головой. — Я не смог понять.

— Да-а… — медленно произносит пророк. — Да-а… Всё дело в том, что вы очень близки к истине… Я благословил её на самое глубокое перерождение, что было в моей практике. Это была рискованная процедура… Но иного выхода у нас не было. Церен уже прожила несколько человеческих жизней, ей необходимы самые глубинные изменения… Она… ей придётся заменить, обновить почти половину всех её клеток… Почти половину. Пока всё идёт хорошо. В том числе и благодаря привезённой вами первожизни. Но сколько в новой Церен останется от старой… сколько процентов её души очнётся в новом теле, сколько воспоминаний останется в её обновлённом мозге, я даже не берусь предсказать. Двадцать процентов, тридцать… А может даже… десять. Боюсь, что той Церен, что мы с вами знали, мы уже никогда не увидим. Я понимаю, она вам не совсем чужая, у вас с нею есть общие дети. Но вы, как мне передали, не стали с ними встречаться.

«Не чужая? Ну, хрен её знает, она вообще-то отправила меня на переработку в блок пришлых. А общие дети… Так это только с её слов, слов лживой и, в прямом смысле, гнилой твари, что прожила кучу жизней за счёт… жертвователей».

К тому же Андрей Николаевич ни секунды не сомневался, что сам Всеблагой был в курсе того, что Люсичка-Церен была готова за склянку с реликтом отправить папашку своих детишек в биобак пришлых. Так что и ему он не очень-то верил, но сейчас бывший оперуполномоченный играл с пророком в его игры:

— Я… хотел бы, чтобы Церен вернулась… Она… она как связующее звено между мною и детьми… А без неё я даже не знаю, о чём с ними говорить… Мне нужно к ним привыкнуть…

— У вас нет к ним отцовских чувств? — догадался Всеблагой. — Вы не должны себя в этом винить. Вы видели этих детей один раз, это естественно.

— У меня к ним… — тут уже Горохов не врал, — странные чувства, я не могу их объяснить. — И вот тут он тоже не врал. — В общем, я очень хочу увидеть Церен.

Пророк вздыхает:

— Это произойдёт не очень скоро; думаю, что она переродится не раньше, чем через год, и, как я уже сказал, мы не знаем, насколько новая Церен будет той Церен, что мы с вами знали.

— Пусть будет какая будет, — искренне произносит Андрей Николаевич, — я согласен на любую.

А пророк продолжает разговор, на сей раз он поворачивается к девушке, что сидела всё это время слева от него и молчала.

— Вы же сразу поняли, Андрей Николаевич, что это не Церен.

— Да, но… Я был поражён сходством этой девочки с нею, — отвечает бывший оперуполномоченный.

Тут Всеблагой поднимает свою багровую руку, и девушка воспринимает его движение как команду. Она встаёт на четвереньки рядом с ним и склоняет свою голову к нему поближе, а пророк протягивает руку, отводит от её лица прядь волос и прикасается к её щеке, потом к её шее:

— Это первый из конструктов, который получился у меня, который вышел удачным, — но продолжает прикасаться к коже девушки своей страшной рукой, он ласкает её, — у неё прекрасная кожа, вы же чувствовали её, Андрей Николаевич? Помните её?

— Как ни странно — помню, — врёт Горохов. Хрен он там помнит, как он прикасался к Люсичке. Секс, конечно, у него с нею был какой-то… Но вот все эти мелочи… Честно говоря, ему сейчас больше всего помнится Жанна с её «мануальными исследованиями». Это он помнит ярко и хочет новых «исследований». А красотка Люсичка… Это из какой-то иной, давней его жизни.

— Андрей Николаевич, — продолжает пророк, он убирает руку от девушки, и та снова садится на подушки. — Вы же собираетесь покинуть нашу обитель?

— Да, но на время, — отвечает Горохов. — Жанна сказала, что я не закончил процесс восстановления, что через месяц мне нужно будет вернуться, чтобы пройти процедуру со стволовыми клетками.

— Да, эта процедура необходима, иначе вы серьёзно затормозите своё развитие или даже остановите его. А вам ещё предстоит пройти немалый путь до истинного преломления, — соглашается пророк. — Ну а как вы собираетесь строить отношения с нашей обителью?

Горохов почти не раздумывал после этого вопроса:

— Мне, собственно, особо и некуда идти. Я думаю строить свою жизнь с вами, я надеюсь быть вам полезным, Всеблагой. Во имя будущего.

Пророк помолчал, а потом сказал:

— Александра, иди к себе.

«Молодая Люсичка» без слов встаёт и уходит из покоев, как и седой старик Ван, за занавеску за спиной мальчика под покрывалом. А тот несколько секунд молчит и лишь после произносит:

— Она красива. Как вы считаете?

Горохов предпочитал женщин с более выраженной сексуальностью, но эта юная Александра и вправду была красива.

— Безусловно.

А «юноша» и продолжает:

— При переходе в этот мой корпус я убрал из протокола генезиса тканей всю половую систему. Я экономил время, экономил ценные белки и, главное, не хотел, чтобы меня что-то отвлекало от созидания. Теперь же… — он помолчал немного, — глядя на некоторые свои творения, я иногда сожалею об этом своём решении.

⠀⠀