Люсичка. Людмила Васильевна. Церен. Белокурая красавица. Она, конечно, в его рассказ не поверит, вот только перепроверить его не сможет. Да не так уже и важно, как погиб привратник, важно, кто теперь для пророка может добывать реликт. А Андрей Николаевич мог. Вернее, вещество у него было. А это был неоспоримый козырь. И пока его везли, он думал, как все свои доводы лучше увязать. А в том, что его везли на важный разговор, он не сомневался.

— Стоп, — командует противный тип, и каталка останавливается. Противный отходит от неё и говорит, видимо, в переговорное устройство:

— Пациент доставлен… Да, Марина взяла у него всё, что нужно… Угу… Ну тогда я пошёл…

И уходит. А бывший оперуполномоченный остаётся один, ну, если не считать сопящего рядом бота. Так продолжается несколько неприятных минут, во время которых Андрея Николаевича начинают терзать неприятные мысли:

«А если никаких разговоров-бесед не будет? Откроются сейчас двери, ему сделают какой-нибудь обездвиживающий укол, отстегнут и… отправят в чан на переработку… — и опять в его голове всплыло неприятное слово „дегидратация“. Но… Это была простая тревога, которую нужно было от себя гнать. — Да нет… Чушь! Это исключено, они как минимум захотят узнать, что случилось с привратником Аязом. Уж это им нужно выяснить, чтобы понять, что делать дальше, как дальше добывать реликт…».

И вскоре он услышал, как заработали электромоторы и чавкнула герметика на большой двери, и женщина произнесла, громко и чётко:

— Бот! Каталку сюда!

И он почувствовал, как его везут дальше, завозят через порожек в небольшое помещение, после чего снова урчат моторы, снова шлёпает герметичная дверь и открывается другая.

У него пропадает ощущение большого пространства, тут потолки явно ниже и температура другая. Здесь заметно прохладнее. А его везли дальше, пока он не почувствовал знакомый запах…

Дым… Да, это был дым с приятным запахом. Он помнил его. Теперь у него не было сомнений, что важный разговор состоится, а иначе зачем бы его привезли в приёмную пророка?

А ещё тут были люди, несколько человек, они шептались, а кто-то подошёл к нему и стал расстёгивать ремни на его ногах.

«Наконец-то!».

И после того как ему освободили и руку, кто-то спрашивает у него:

— Вы сможете сами встать?

Голос вежливый и доброжелательный — ну, этого человека Горохов помнит: это тьютор пророка Андрей.

— Да, — Андрей Николаевич поднимается с каталки и опускает ноги на прохладный лакированный бетон, единственной рукой тянет на себя простыню. Ему кто-то помогает закрепить материю на поясе, а потом его за руку берёт какая-то женщина, и он слышит:

— Пойдёмте.

Он помнит и этот голос. Снова работают двери, и становится совсем темно, ни единого кванта света, а под ногами он чувствует мягкую поверхность ковра, а ещё тут прохладно.

— Садитесь, — говорит женщина. Она находится справа от него, а вот кто сидит перед ним? Бывший оперуполномоченный не знает. Он просто опускается на пол, на подушки, и теперь уже не сомневается: он в покоях Всеблагого.

И едва Горохов это понимает, как женщина произносит:

— У вас оказался важный знак-символ. Как он к вам попал? — про реликт она не спросила, начала с монеты. Кажется, для последователей Светлой Обители это был первостепенный вопрос.

— Это вы про монету с пауком? — уточняет Андрей Николаевич.

— Да. Про неё.

И тут Горохов интересуется:

— Вы Эльвира?

После этого кто-то опять начинает что-то шептать. И через пару секунд она соглашается:

— Да. Так откуда у вас этот знак?

— Я нашёл монету в рубахе Аяза. Она была зашита в рукав.

— Нашли в его рубахе? — переспросила женщина как будто для того, чтобы потянуть время.

— Да, в рукаве, — повторяет Горохов.

— А что с ним произошло? Почему вы стали обыскивать его рубаху?

— К тому времени он был мёртв.

И вот тут следует новая пауза… Кто-то опять начинает переговариваться. Он едва различает их голоса. И секунд через тридцать Эльвира продолжает:

— При каких обстоятельствах он погиб?

— Ему попала пуля в голову, когда он вылез из машины. Это было уже у реки.

— И кто в него стрелял?

— Это было на левом берегу реки, стреляли дарги, — отвечает Андрей Николаевич.

Снова некоторое время люди перешёптываются, и Эльвира задаёт следующий вопрос:

— А почему же дарги не убили вас?

— Потому что я их убил, это были молодые самцы, ещё неопытные, — уверенно отвечает Андрей Николаевич.

— Вы убили их? — не верит женщина. — Как?

— Выбрался из машины, затаился, потом нашёл их следы, выследил их самих, подкрался и застрелил из револьвера, — рассказывает бывший оперуполномоченный.

— Всё это с вашими глазами?

— Ах вот вы о чём? — судя по всему, они хотели поймать его на вранье, но эти люди не очень хорошо знали раздел «психология и ведение допроса». — Я тогда ещё нормально видел, хотя глаза у меня уже болели и я стал плохо видеть в темноте. Но днём всё ещё было нормально. Зрение стало падать у меня, когда я перебрался на правый берег. А на левом берегу я ещё хорошо видел, у меня ещё там стала падать возможность фокусировать взгляд, но мне помогали капли. Глазные капали из стандартной аптечки.

— Отчего у вас стали болеть глаза?

— Не знаю, но это началось почти сразу, как я выбрался из блока пришлых. Где-то примерно через час после того, как Аяз нашёл меня там, на подъёме, без сознания, мне пришлось выпить болеутоляющее из аптечки.

И опять наступает время для консультаций. А Андрей Николаевич вдруг начинает… замерзать. В помещении, в общем-то, не жарко, а он до пояса обнажён. Это очень редкое для него ощущение, непривычное. Горохов передёргивает плечами.

«Тут градусов двадцать пять наверное, не больше».

И после совещания Эльвира наконец произносит:

— То есть вы хотите сказать, что человек, у которого вы забрали знак, пошёл за вами в лабораторию пришлых?

«Удивлены, да? Ваш Оглы никогда так не делал? Он ведь, отправив человека на переработку, просто оставался ждать награду под навесом! — тут Андрей Николаевич даже чувствует некоторое удовлетворение: — Что, уроды, не вышел у вас со мной ваш обычный фокус?». Но отвечает он, конечно, без намёка на злорадство в голосе:

— Да, он пошёл за мной и вывел меня оттуда. Я перед тем, как пойти за реликтом, выкрутил свечи зажигания из двигателя и взял их с собой. Он бы без меня никуда не смог уехать. Так что — ему пришлось за мной зайти.

— А почему вы выкрутили свечи? — это был ласковый человек, тьютор пророка, Андрей.

— Этот Аяз был мутный тип, я ему не доверял. Я думал, что при любой опасности он просто бросит меня и уедет, — отвечает тьютору бывший оперуполномоченный. Делает Андрей Николаевич это спокойно, даже холодно.

— А у вас были основания ему не доверять? — на этот раз интересуется Эльвира.

— Разумеется, были; кто-то из этих двух, или Аяз, или Шубу-Ухай, копался в моих вещах и украл у меня секстант, нашёл его, хотя он был в тайнике. Шубу-Ухаю инструмент вряд ли пригодился бы, он скорее всего и не знал, что это такое, какая-то блестящая хреновина, и поэтому я предположил, что это дело рук Аяза, так как он очень не хотел, чтобы я точно установил местонахождение блока пришлых. Он сразу стал секретничать, — объясняет своё недоверие к проводнику Горохов.

Это было неплохое, вполне себе правдоподобное объяснение, после которого снова начинается перешёптывание.

«Интересно, а Люсичка здесь? Или уже в ванне? Лучше бы её тут не было, — Андрей Николаевич думал, что её присутствие будет осложнять его позицию. — Эта тварь хитрая и недоверчивая, она будет ко всему цепляться». Но пока всё шло по его плану, вернее, не шло… а он сам вёл собравшихся здесь людей по тому маршруту, который наметил ещё задолго до этой встречи.

— Он стал секретничать, — повторил тьютор. — Но вы всё равно теперь знаете, где находится та лаборатория пришлых?

— Теперь знаю, теперь я её, конечно, найду, если вам будет нужно, — это заявление было… рискованным.

«Если вам будет нужно!».

Горохов мог только предполагать, как это его «знание» сыграет в дальнейшем. Возможно, это будет его козырем, так как со смертью проводника больше никто о местонахождении блока не знает. А если люди Всеблагого знают, где находится блок, то могут решить, что бывший оперуполномоченный с этим знанием — лишний. Но у него были козыри и на этот случай, и пока он их не собирался выкладывать. Всё-таки он не просто знает, где блок находится, Горохов в нём побывал и вышел оттуда с пробиркой реликта. В общем, у него были неплохие шансы добиться от сектантов того, зачем он сюда пришёл.

— А как вы получили реликт? — снова заговорила Эльвира.

— Ну, как… Как сказал мне Аяз: заходишь в здание, идёшь по прямой вниз, там одна дорога, увидишь освещённый большой зал, а в нём прямо под стеклянным потолком резервуар. В нём первожизнь, набираешь пробирки и выходишь обратно. Всё.

— Но оказалось, что всё не так? — догадывается женщина.

— Конечно не так, — продолжает рассказ бывший оперуполномоченный, — я только одну пробирку успел набрать, как появились черти с длинными головами. Стали со мной разговаривать насчёт сотрудничества и прочей ерунды, и ладно бы они разговаривали, ладно бы запретили брать их реликт, это можно было бы понять, поторговаться там или ещё что, но один попытался подойти сзади… Получается, одни стояли передо мной, зубы мне заговаривали. А этот сзади крался.

— И что же было дальше?

— Он подошёл слишком близко и хотел прикоснуться к моей шее какой-то непонятной штуковиной, — говорит Горохов весьма убедительно и заканчивает свою фразу очень просто: — Мне показалось, что он ведёт себя некультурно, и пришлось его убить.

— Вы, что, убили служителя лаборатории? — с удивлением переспрашивает у него тьютор Всеблагого.

— А что мне с ним нужно было делать? — вопросом на вопрос отвечает ему бывший оперуполномоченный. — Ждать, пока он загонит эту свою штуковину мне под кожу?

⠀⠀