Его разбудил приступ кашля. Он лежал на спине, и поэтому его кашель был особенно некрасивым, даже отвратительным. Он задыхался, стараясь выплюнуть из себя забившую дыхательные пути мокроту. И каждое его усилие сопровождалось резким приступом головной боли. Но несмотря на это, Горохов продолжал откашливаться и судорожно дёргался, искал карман с тряпкой, чтобы выплюнуть страшную мокроту с почти чёрной кровью… Вот только… никакого кармана у него не было. А его единственная рука была… была накрепко привязана, вернее, пристёгнута ремнём к прохладной металлической трубе. Ноги! Ноги пристёгнуты тоже. Закреплены хорошо в районе щиколоток. Он даже не смог бы их согнуть в коленях. Делать ему было нечего, и Андрей Николаевич, задыхаясь от кашля, приподнимает голову, которая, к счастью, не закреплена, и просто выплёвывает всё, что было у него во рту… хрен с ними… куда попало.

— Вот ублюдок! Свинья! — кто-то рядом с ним ругается. Это ещё не старый мужчина. И тут же раздаётся команда: — Стоять! — потом доносится щелчок, так обычно щёлкает рация, и слышится всё тот же голос: — Дезинфектора к приёмнику, срочно, второй пролёт, полы. Угроза высокая.

Какой-то неприятный тип был явно им недоволен. Но Андрею Николаевичу на это, кажется, плевать, ему стало легче дышать, и сейчас для него это было главное.

— Что за угроза? — с шипением доносится из рации. На этот раз голос женский.

— Лёгочный грибок из носителя, — отвечает ей мужчина. — Я накрыл загрязнение марлей. Найдёте его сами. Покидаю локацию, — заканчивает разговор мужчина и командует: — Вперёд.

И тут он почувствовал, что… поехал. Андрей Николаевич понимает, что его везут на каталке. Да, перед ним стали проплывать светлые пятна.

«Мужичок злится, что я харкнул на пол… Сначала забрал у меня тряпки, привязал, а потом ещё и обзывается».

Горохов тут понимает, что у него, помимо тряпок… забрали всё, включая нижнее бельё.

— Направо! — руководит неприятный.

И его каталка поворачивает. Тут уже к бывшему оперуполномоченному через головную боль начинает возвращаться его обычное состояние. Он начинает прислушиваться, и первое, что слышит, — глубокое, какое-то долгое сопение над своими ногами.

Его везёт бот! Он идёт почти бесшумно, а вот мужик, тот чуть топочет резиновой подошвой по полу. Чуть шлёпает по гладкой поверхности задниками.

«Пол лакированный, что ли… Ещё и прохладно. Я в лаборатории у пророка! Уже… Но как я сюда попал? Ничего, вообще ничего не помню… Из кондиционера в грузовике сектантов чем-то несло. И всё, и вот я уже тут, без оружия и одежды. Без пробирки…».

Нет, отчаиваться было ещё рано. Андрей Николаевич был уверен, что без разговора его на переработку не отправят. Он ведь привёз с собой монету привратника Аяза. А она всяко должна будет заинтересовать Церен и самого Всеблагого.

«Так что хотя бы один раз они со мной поговорят. А уж как пойдёт разговор… это будет зависеть от меня. Скорее всего, они уже знают, что Аяз мёртв. А значит, и доступ к первожизни под вопросом».

Первожизнь, вещество, реликт… Те пять припрятанных на камне, на берегу реки, пробирок были теперь его главным козырем.

Он слышит шипение компрессоров и чавкающий звук вакуумной защиты, потом колёсики каталки преодолевают какую-то маленькую преграду, и его глаза различают свет, его тут больше.

— Марина, я его привёз, — слышит он голос неприятного мужика. И тот тут же добавляет: — У него грибок второй степени. Он харкает мокротой. Имей в виду…

— Я поняла, — теперь говорит Марина и подходит к Андрею Николаевичу. Смотрит некоторое время, а потом он чувствует прикосновение руки, руки в резиновой перчатке. И вопрос:

— Вы меня слышите?

— Да, — хрипит бывший оперуполномоченный.

Теперь она прикасается к его глазам, видно, раскрывает веки, рассматривает что-то и произносит:

— Вы в лаборатории, я должна взять у вас анализы.

— Хорошо, — отвечает он.

Вот только… Хорошо ли? Возможно, его будут лечить, а возможно, это стандартная процедура перед тем, как отправить тело на переработку. Не зря же у них каталки с закрепителями конечностей.

— Некоторые из анализов будут болезненны. Кроме забора крови и мочи, я проведу вам люмбальную пункцию, также мне нужно будет ввести вам контраст перед томографией… И ещё некоторые неприятные операции.

Он не знал, что значит эта «люмбальная пункция», но спрашивать не стал. А лишь ответил:

— Делайте что нужно, я потреплю.

И она начала. Иглы. Его прокалывали иглами, сначала просто кровь из вены, а потом ему загнали иглу в печень. Потом длинной гибкой палочкой брали что-то откуда-то из горла, залезали очень глубоко, но перед этим Марина предупредила его:

— У вас из горла пойдёт кровь, вы не пугайтесь, её будет совсем немного, — и добавила: — Вам нужно будет сесть.

После этого его единственную руку отстегнули, и противный мужик тут же приказывает:

— Держи его!

И едва Горохов уселся на каталке, как ему сжали руки, и сжали словно тисками, теперь бот сопел ему в затылок, да и Бог бы с ним, но он так сжал культю, что Горохов оскалился от боли:

— У-у…

— Легче, легче! — потребовала Марина. — Возьми его чуть выше.

Бот повиновался. Разжал свои «тиски» и сжал их почти у ключицы. Боль стала утихать, но Андрею Николаевичу показалось, что бинты и изоткани, закрывающие рану на срезе руки, пропитываются, наливаются кровью.

Но то ли Марина не видела этого, то ли ему почудилась эта кровь, в общем, медик как ни в чём не бывало продолжила свою работу. Введение контраста и пункция ему не показались какими-то ужасными процедурами, а когда его уложили на стол, чтобы сделать МРТ-исследование, бот крепко держал его за лодыжки. А он, мучаясь от сильной головной боли, думал:

«Ну что за бред? К чему это? Куда я денусь, без глаз, даже без одежды! Что я сделаю без оружия? — и ничего другого ему в голову не приходило, кроме простой мысли: — Боятся меня даже в таком состоянии, а ещё хотят показать, что полностью контролируют ситуацию! Смешные люди…».

Всё обследование продолжалось довольно долго. Ещё в то время, когда он был на столе томографа, в лаборатории появился ещё один человек, мужчина. Кажется, пожилой. Он разговаривал с Мариной, но говорили они очень тихо, бывший оперуполномоченный не мог понять смысла, хотя ему удавалось расслышать отдельные слова: лейкоциты… спинной мозг… бронхи… и белок завышен в разы…

После услышанного даже его познаний в медицине было достаточно, чтобы понять, что дела у него… не очень.

Потом неприятный мужик и бот притащили его к каталке, уложили и пристегнули. Он не сопротивлялся и не возражал. У него болела голова, и его всё ещё не отпускало ощущение усталости, которое он почувствовал, находясь в пластиковом кузовке грузовичка. Но теперь кто-то — возможно, если судить по звуку шагов, это была Марина — накрыл его лёгкой простынёй. И так он пролежал ещё около получаса, точнее он сказать бы не мог. И вот тогда-то к нему и подошёл пришедший последним мужчина и спросил, чуть наклонясь:

— Вы спите?

— Нет.

— Я посмотрю ваши глаза, можно?

— Можно, — отвечает Горохов и человек прикасается к его векам, как до этого делала Марина. И при этом он снова спрашивает:

— Как вы себя сейчас чувствуете?

— Голова раскалывается.

— Угу, понятно… Но сейчас это, скорее всего, после усыпляющего газа…

«Ах вот, значит, отчего я так устал… В первый раз меня везли сюда без всяких газов».

— … а как вы до этого себя чувствовали?

— Тошнота донимала, — отвечает Андрей Николаевич.

— Да, так и должно быть, — продолжает человек. — У вас очень высокий белок в моче, с кровью всё плохо, а ещё налицо дегенерация костного мозга, пока не критичная, но тем не менее… Думаю, что и со спинным у вас не всё в порядке, но с этим всё прояснится после окончания исследования… Рискну предположить, что вы провели большое количество времени в бункере пришлых.

— Откуда вы это знаете? — спрашивает Андрей Николаевич и думает, что этот врач понимает, о чём говорит.

— У вас все симптомы облучения, — продолжает человек. — Сколько времени вы провели в зоне поражения?

— Не знаю, — отвечает бывший оперуполномоченный. — Я там терял сознание. Отключался. Час, два, три… Не могу сказать точно… — он даже сейчас не может вспомнить, как и во сколько он вышел из бетонного куба пришлых. Всё то время в его воспоминаниях смешано в какую-то кашу.

— Очень жаль, очень жаль, — задумчиво или рассеянно произносит умный. — Да… Нам помогли бы ваши знания на сей счёт.

Андрей Николаевич уже понял, что человек, говорящий с ним, скорее всего компетентный, и он решается на вопрос:

— А можете сказать, что с моими глазами?

— С вашими глазами? — переспрашивает умный, и уже по его тону понятно, что ничего он Горохову про глаза не скажет; тем не менее он снова склоняется над бывшим оперуполномоченным и прикасается к его векам.

— Несомненно, это не инфекционное, а органическое поражение, возможно, последствия интенсивного теплового или солнечного воздействия. Вы хоть что-то ещё видите?

— Пятна света, — отвечает Горохов.

— Думаю, что это ненадолго. Скорее всего, вы ослепнете окончательно, — невозмутимо продолжает собеседник. — У вас сразу было нарушено зрение?

— Нет, в течение нескольких дней после того, как я вышел из бункера пришлых, — вспоминает Андрей Николаевич.

— М-м… Вот как… Ну что ж, это интересно, я бы хотел с вами поговорить на этот счёт, хотел бы услышать про блок как можно больше, но сейчас с вами будут разговаривать другие люди.

Другие люди. Горохов очень на это надеялся. Он ещё некоторое время просто лежал на своей каталке. И даже рискнул попросить воды у своего сопровождающего, и тот передал просьбу умным, но те ответили отказом.

— Пока вам не нужно пить, — сообщила Марина и продолжила: — Сейчас мы поглядим, что с вашей раной.

Женщина, конечно, имела в виду обрубок его руки. Они вместе с умным подходят к нему и, не сильно церемонясь, начинают снимать с культи повязки и резинки. А Горохов меж тем немного…

Нет, не испуган, скорее озадачен:

«Пока мне не нужно пить… Что это значит? Может, ещё какие-то анализы хотят взять? Или… — тут он вспоминает слова, сказанные ему в блоке пришлых длинноголовым модулем-организатором. — Процесс начинается с дегидратации… Значит, меня уже к чему-то готовят?». Это были очень неприятные мысли.

А тем временем повязки с обрубка его руки были сняты, и умный произнёс:

— Ну, в принципе, нормально.

— А эти некрозы? — сомневалась Марина.

— Ничего страшного, — уверенно продолжал умный, — допустимый процент. Ни на что не повлияет.

— Ну хорошо, — соглашается женщина и начинает чем-то смазывать его рану, а потом закрывает её лёгкой эластичной повязкой. Больше никаких манипуляций с его организмом врачи не предпринимали, и вскоре «повелитель» его каталки приказал боту коротко:

— Поехали.

А тот вытолкал каталку в коридор, и Горохов опять «видел» проплывающие над ним светлые пятна ламп.

⠀⠀