Один из казаков был человек уже опытный, степенный, немногословный, звали его Вячеслав Кутьков. А второй, напротив, молодой и расторопный Анатолий, которого другие называли Толик Ватуй. Фамилия у него такая или прозвище, Горохов не выяснял. Вот они и взялись его доставить… ну, туда, куда ему нужно. Теперь они сидели возле него в палатке, пили чай и обсуждали поездку. Кутьков сразу понравился Андрею Николаевичу: пришёл и речь завёл не о награде и не о пункте назначения, он стал говорить о грузовике. Спрашивал об исправности коробки, о расходе топлива и масла. Говорил, что фильтры и на двигателе, и в кондиционере хорошие, новые — значит, уже проверил их, — что аккумулятор держит плотность. В общем, всё по делу, а вот Ватуй… тот интересовался другим, одним из первых вопросов, что он задал, был:
— А через города поедем?
То ли не был он в городах ещё, то ли любил там бывать, Бог его знает, и Горохов тогда ответил ему:
— На обратном пути поедете как захотите.
В общем, поговорили, обсудили дорогу и решили, что им нужно взять с собой. Потом Толик сказал, что идёт заправлять машину и собирать вещи, а бывший оперуполномоченный просил его не тянуть с этим. Сам же начал одеваться, Река ему помогала. Она собрала отдельный мешок с таблетками и снадобьями, что приготовила ему бабка Кристина. Объяснила, где что, дала ему попробовать на ощупь.
— Таблетки от грибка — ты сам баночку помнишь, а вот твои таблетки… они в этой коробочке, одна синяя, одна красная… я не знаю, что от чего, — это были обезболивающее и стимулятор, только как он теперь мог их распознать?
И Горохов лишь произнёс в ответ:
— Угу.
Дальше она помогает ему одеться и обуться, а сама при этом рассказывает о снадобьях Кристины: как они упакованы и как их принимать. И уже тогда в палатку заглянул Миша-Пистолет:
— Инженер, машина готова, казаки тоже.
Горохов проверяет своё оружие — оно при нём и заряжено, — карманы, флягу, кошелёк. И главное — монету с пауком и девизом, которую он забрал у Аяза. Эта монета ему очень нужна. Она — часть его будущего плана. Андрей Николаевич находит её в кармане, достаёт и спрашивает у Реки:
— Тут нарисован паук?
Она приглядывается и соглашается:
— Паук.
Он прячет монету и вдруг расстёгивает ремень на брюках и говорит удивлённой женщине:
— Разрежь тут, — и указывает ей на конец своего дешёвого пластикового ремня. И так как женщина не торопится или не понимает его, он торопит её: — Ну давай, разрезай.
Река наконец взяла нож, но не сразу смогла разрезать жёсткий кончик ремня, а когда разрезала, то замерла…
— Видишь? Вытаскивай её, — настаивает тогда бывший оперуполномоченный. — Достала?
— Да, — отвечает женщина. Она держала в пальцах золотую пятидесятирублёвую монету.
— Это тебе на серёжки, — произнёс Андрей Николаевич, застёгивая ремень.
— О, — говорит Пистолет не без удивления. — Это щедро, — он смеётся. — Такие подарки казаки дарят женщинам, которые им очень сильно понравились.
— Спасибо, подарок редкий… — соглашается с ним Река. — Мне даже мужья таких не дарили. Доброго тебе пути, инженер, — и по её голосу он слышит, что она ему по-настоящему благодарна.
— Где мой рюкзак? — спрашивает Горохов.
— У меня, — откликается Миша. — Пошли.
— Мне нужно заглянуть к Кристине, — говорит ему Горохов, когда они выходят из палатки. Он понимает, что вышел на солнце; тут, на свету, он в состоянии ещё что-то различать. Но ему кажется, что различить он может уже меньше, чем, например, вчера. Впрочем, за последнее время — ну, когда он был в сознании — Андрей Николаевич готовил себя к тому, что вскоре он… он ничего видеть не будет вообще. Да… ничего.
— Пошли, — Миша берёт его под руку. Горохов слышит, что Река идёт за ними. А ещё он буквально чувствует, как на него глазеют десятки людей. Ну, по-другому и быть не может, он тут был событием недели. Это в основном женщины и дети, они тихо разговаривают о нём. И так Миша с Рекой ведут его до самого края куреня, где и жила старуха. А та вышла его встречать, она не стесняется и приподнимает его очки.
— М-м… — женщина явно не очень довольна.
— Что? — спрашивает Андрей Николаевич. — Глаза совсем плохи?
— Глаза… С глазами всё сразу было ясно, — говорит баба Кристина. — Кожа, та, что была под шелухой… новая… Она тоже начинает шелушиться.
— Понятно.
И тут она дёргает его за волосы на виске, несильно… А потом и говорит:
— У тебя выпадают волосы.
— Третий день уже, — замечает Река, стоящая за его спиной, — уже три дня как начали выпадать. На груди их совсем мало осталось…
— Понятно, — повторяет Горохов и вздыхает. — Где то, что я тебе дал?
— Вот, — она вкладывает ему в руку пробирку, та ещё горяча, а старуха продолжает: — Держала её, как ты и велел, на крыше своей палатки, среди мяса, гоняла гекконов, боялась всё, что скинут её в пыль, а я потом не найду, думала, что потом ему скажу… Слава Господу, сохранила.
— Спасибо, — Горохов прячет пробирку, — я должен тебе денег… — он лезет в карман. — Десять рублей, как договаривались…
Но достать деньги не успевает:
— Нет, ничего ты мне не должен, — отвечает старуха. — Тебе потребуются ещё деньги… На городских врачей. А они очень много берут, очень много…
— Мы договаривались, — настаивает бывший оперуполномоченный. И тут в разговор вмешивается Миша-Пистолет:
— Атаман запретил брать с тебя деньги, ты и так много дал нашему куреню, и воду ещё, мы до сих пор после тебя пьём хорошую воду из тех дыр, что ты насверлил… Так что денег с тебя наказано не брать, казаки тоже повезут тебя бесплатно.
— Ну хорошо… — говорит тогда Андрей Николаевич. — Спасибо тебе, Кристина, ты помогла мне, поставила на ноги.
У машин их ждали уже мужчины: низкие тона голосов, запах табака — казаки пришли проводить его. И атаман был среди них. Мужчины тоже благодарили его и за воду, и за оружие и снаряжение, которое они нашли в грузовике, а под конец атаман отвёл его в сторону и негромко сказал:
— Ты, инженер, извини, что так получилось… Это я не подумавши…
— Бывает, — ответил ему Горохов. — Все ошибаются, ты, главное, учись на своих ошибках, иначе…
— Знаю, — соглашается с ним молодой атаман, — кто не учится, тот в степи не выживает.
На этом всё и закончилось. Мотор грузовика уже работал.
— Я поеду у окна, — произнёс он, когда его подвели к машине.
— Ага, — согласился Толик Ватуй.
И тут его кто-то взял за локоть:
— Подожди, — это была Река. Она вложила ему в руку какой-то лёгкий свёрток. — Вот, я нарвала тебе тряпок. Если будешь кашлять — вытирайся потом.
А вот это было кстати, он сам об этом не подумал. Одно дело откашливаться при Оглы, которого он в общем-то и так не собирался отпускать живым, и совсем другое дело — раскидывать слюну и мокроту с грибками, когда с тобой в кабине хорошие люди.
— Спасибо тебе, Река. Ты хорошая женщина. Еремей говорил, что ещё и красивая; жаль, что не увидел тебя, — говорит ей бывший оперуполномоченный.
— А ты меня видал, ещё тогда, когда первый раз тут был, но тогда я замужем ещё была… А за тобой тогда Самара бегала. Так что… ладно… прощай, инженер.
Машина шла уже минут пятнадцать, казачье стойбище осталось позади, Горохов шарит рукой по панели и находит дефлектор кондиционера и направляет его на себя. Снова пришла тошнота, ему нужно хоть чуть больше прохлады, и он просит:
— Прибавьте чуть воздуха.
Кто-то из его спутников выполняет просьбу. Но даже усиленная струя не прогоняет тошноту.
«Река говорила, что Кристина дала мне порошок от тошноты, нужно будет сказать Анатолию, чтобы нашёл… Ладно… чуть позже попрошу». Ему не хотелось сразу начинать поездку с нытья и просьб. И вместо лекарства он говорит о другом:
— Если поедем на север, там должна быть Гремячинская застава.
— Да, — соглашается с ним Анатолий. — Так и будет.
— Сколько до неё?
— Часа три, — прикидывает молодой казак.
— Это на квадроцикле, — не соглашается с ним Вячеслав. — А на грузовике все четыре.
— А сколько сейчас времени? — интересуется тогда Горохов.
— Так скоро два уже.
И Андрей Николаевич вспоминает карту этой местности. У него в голове сразу складывается нужная картина, и он, чуть подумав, решает:
— Два часа… — Вячеслав ведёт машину вполне уверенно и с хорошей скоростью, это Андрею Николаевичу понятно по звуку работы двигателя и по колебаниям кабины, то есть за два часа они пройдут не менее семидесяти километров, — два часа так и держи, а через два часа напомни мне.
— Угу, — откликается Кутьков.
— А что, мы на Гремячинскую не заскочим? — уточняет Толик Ватуй.
— Посмотрим, — отвечает ему Андрей Николаевич. Но он врёт казаку. Горохов не собирается заезжать на заставу. Он вообще не собирается посещать места, где живут люди… Вплоть до самого пункта назначения. — А что, ты хочешь заехать в Гремячинское?
— У него там зазноба живёт, — отвечает за Толика казак Вячеслав. — Вот он и мылится туда по делу и без дела.
— Посмотрим, — снова врёт Горохов. — Как пойдёт.
И всё-таки нужно что-то решить с тошнотой; дело в том, что он утром почти не поел, хотя Река ему еду-то приносила отличную. И не поел он именно из-за тошноты. А силы ему были сейчас очень нужны, очень. Андрей Николаевич прекрасно понимал, что его организм подвергся тяжелейшему испытанию: шелушащаяся кожа и выпадающие волосы, тошнота и белые глаза… всё это неспроста. Он буквально чувствовал, что всем его поражённым тканям нужны питательные вещества для строения новых клеток. Ему нужно было много есть, чтобы… хотя бы доехать до пункта назначения в своем уме. Тем более что перед ним ещё стояли очень и очень непростые задачи и сложные переговоры в том случае, если ему удастся добраться туда, где, как он надеялся, ему помогут.
— Толик, — говорит бывший оперуполномоченный, — там Река мне собрала лекарства…
— В рюкзаке они у тебя? — сразу откликается молодой казак.
— Да, достань их, открой. Я скажу, какое снадобье мне нужно.
⠀⠀