Пришла баба Кристина, она ещё ничего не сказала, только села рядом, а он сразу узнал её по запаху табака. Старуха стала трогать его… Её шершавые пальцы прикасались к больным местам, к плечам, к лицу… Она, кажется, не осматривала его, а ощупывала… И даже надавливала. Эти её прикосновения причиняли ему боль, но Андрей Николаевич не издавал ни звука. И тогда Кристина спросила:
— Узнал меня по рукам?
— По запаху… — отвечает ей Андрей Николаевич, — ещё до того, как ты прикоснулась. Табак твой… хорошо пахнет.
— Да, а ещё он забивает запах стариков. Я, когда была молодой, я не любила, как пахнет старость, даже в палатки к тем, кто пережил пятьдесят вёсен, не заходила, — она продолжает к нему прикасаться, словно поглаживает. — Думала, что там воняет смертью…
Горохов вспомнил, что люди степи после пятидесяти, как правило, все уже поражены проказой, а у проказы свой, кисло-сладкий, запах, похожий на запах разложения. Но сейчас его больше интересует он сам, а не какие-то больные старики. В общем-то, ему было и так всё ясно, но нужно было мнение человека, который хоть что-то понимает в болезнях, и он задаёт главный вопрос:
— Что с моими глазами?
— М-м… — Кристина отвечает не сразу. Она ещё и вздыхает по-старчески. И уже от этой её неторопливости его представление о своём зрении лишь укрепляется. И Кристина наконец произносит:
— Сгорели твои глаза… Кожа, она облезла и вырастает снова, а вот глаза… они… они у тебя белые…
«Белые… Она имеет в виду радужку, разумеется».
Андрей Николаевич не думал, что всё так плохо, ведь свет он пока ещё отличал от темноты…
— Ну ладно… Ты скажи, как ты себя чувствуешь? Не болит ли нутро? Может, что беспокоит?
«Нутро…»
Его в самом деле донимала сейчас не столько боль, сколько…
— Тошнота не отпускает.
— Тошнота, — повторяет старуха, — М-м-м… У меня есть одно снадобье, я даю его беременным, когда она совсем их изводит, снадобье иной раз им помогает. Реке скажу, будет тебе давать помаленьку.
— Было бы неплохо, — и тут он вспоминает: — А что там у меня с кожей?
— Так ты, что, не чувствуешь? Она же у тебя с лица слезла… — отвечает ему старуха. — Уже новая растёт… Красная…
Андрей Николаевич удивляется и проводит рукой по лицу, начинает ощупывать лоб, щёки, но щёки заросли щетиной, а вот лоб… Он действительно весь в отмирающей коже, в мёртвом эпидермисе, под которым сразу нащупывается свежая, гладкая дерма. Даже на ушах он чувствует шелуху, которая легко отслаивается от тканей.
Но всё дело в том, что всё это проходило для него… почти безболезненно.
«Это же последствия ожогов! Ну а чего ещё? Но раз так, почему я не чувствовал боли? Неужели… из-за обезболивающих?».
Нет, он не знал ответа на эти вопросы.
— А ты, что, не чуял, что с тебя кожа слазит? — спрашивает тут его бабка Кристина.
— Нет, — коротко отвечает он. — И что, везде так? По всему телу?
— Везде, по всему телу, — продолжает знахарка. И Горохов снова чувствует её прикосновения, она проводит по его руке, по левому боку, по животу, — а я тебя трогаю, трогаю, ты должен боль чуять, а ты не чуешь, я уже думала, что ты такой крепкий, что вида не подаёшь… Я уже у Реки спрашивала: моет она тебя? А она говорит: мою. Я спрашиваю: шкура с него слазит? Она говорит: слазит. Я спрашиваю: а он терпит? И она говорит, что звука не издал. Вот я пришла поглядеть…
Андрей Николаевич ничего на это не отвечает, но старуха продолжает:
— Скажи мне, что с тобой было, где с тобой это приключилось. То не бабье любопытство, ты поверь мне, старой, просто думаю, как тебе помочь… А как я могу помочь, если не знаю, что с тобой?
— Я сам не знаю, — после долгой паузы отвечает он ей.
— Ну, не знаешь, так не знаешь… — Горохову кажется, что она немного разочарована, а старуха щёлкает зажигалкой, и в палатке становится так тихо, что он слышит, как потрескивает табак в раскуриваемой трубке.
— У тебя есть деньги? — наконец произносит она.
— Сколько тебе надо? — интересуется бывший оперуполномоченный.
— Мне? — старуха подумала немного. — Если хочешь дать мне, то дай… десять рублей, я куплю лекарств для нашего коша, но я спросила про другие деньги, про деньги для тебя. Сейчас можно найти врачей, которые отрастят тебе новую руку и сделают новые глаза.
Андрей Николаевич только и сказал ей:
— Может, найду…
— Найдёшь, — уверенно произносит она, — раз ты отдаёшь нам целый грузовик со всякими дорогими вещами, значит, у тебя есть ещё больше. Ты ведь мог его нам не отдавать, Пистолет говорит, что ты грузовик хорошо спрятал, его никто бы не нашёл до самых дождей. Но ты отдал…
— К чему ты клонишь? — не понимал Андрей Николаевич.
— К тому, — она делает несколько затяжек, и он чувствует, что их обоих окутывает облако табачного дыма, — чтобы ты не грустил, ты хороший человек, честный, хотя и опасный, мы тебя не бросим.
Он знал об этом, он на это надеялся ещё там, у блока пришлых, когда только приходил в себя после того, как Оглы помог ему сесть в грузовик.
— А глаза ты себе сделаешь новые, — продолжает Кристина и потом заканчивает: — Я позову Реку и сниму повязку с твоей культи, а то Река говорит, что она у тебя уже воняет, боюсь, как бы не загнила, как бы жар не начался… — его лба снова касается грубая рука старухи, — а жар нам сейчас совсем не нужен.
Насчёт повязки решение старухи было правильным: биогель, конечно, схватил и запечатал сосуды и всю рану в общем, но контролировать восстановление тканей он не мог. Новая кожа нарастала неравномерно, мышцы, связки и кость всё ещё торчали из руки. После того как Река покормила его, пришёл один молодой парень и ещё одна женщина. Ему сделали укол в плечо над обрубком, а когда всё плечо перестало что-то чувствовать, начали спиливать лишнюю кость, потом натянули кожу на культю, зашили её. При этом он не спал и не терял сознания, он слышал их разговоры и чувствовал прикосновения, но боли бывший оперуполномоченный не испытывал. После операции ему сделали ещё один укол и снова принесли целую чашку отвара жёлтой травы.
Река его омыла, сделала укол — старуха прописала ему антибиотики — и прежде чем выйти из палатки за едой, сказала:
— Атаман спрашивал меня, когда можно с тобой поговорить, я сказала, что после еды… Будешь говорить с ним?
— Да, — честно говоря, Андрей Николаевич уже и сам подумывал об этом. Разлёживаться тут дальше он не хотел, а после обработки культи он стал вставать и даже выходить по нужде, выход из палатки он мог ещё различать. В принципе, чувствовал он себя уже получше, даже глаза у него почти не болели, видно, болеть там уже было нечему, ну а головная боль и не проходившие приступы тошноты — так к этому он уже стал привыкать. — Позови его, только дай мне одеться… Хотя бы штаны.
— Они тут, — женщина вернулась и положила перед ним стопку его одежды, — вот… Помочь тебе?
— Нет, — он нащупал своё галифе и не без усилий надел его. Этого хватило; рубаху надевать не стал — последнее время грудь, живот и спина у него чесались, и он боялся, что ткань будет вызывать лишнее раздражение.
Атаман Когтев пришёл не один, с ним были Миша-Пистолет и шепелявый Еремей.
— Ну, как ты? — сразу поинтересовался атаман.
— Спасибо вашим женщинам, — отвечал Горохов. — Уже могу ходить.
— Да, у нас хорошие женщины, — соглашаются казаки. А Пистолет продолжает: — Такой, как наша Кристина, ни в одном другом коше нет. Она настоящий врач, как в городе.
— Да, да, — соглашаются с ним другие казаки. — Нет такой ни у кого.
А потом атаман сообщает ему:
— Мы переправили грузовик на этот берег. Жулики-лодочники с нас содрали немалую деньгу…
— Такие барыги, уроды… — добавляет Миша-Пистолет. — Работы у них было на три часа… А взяли с нас двадцатку…
— Э-э… машина того стоила… — шепелявит Еремей.
— Машина стоила, стоила… — соглашаются с ним товарищи, — хорошая машина, нашему грузовику уже пятнадцать лет, весь варенный-переваренный, а этот почти новый…
И весь этот разговор был обычной, беззаботной болтовнёй благодарности, которая потихонечку перерастает в выпивку… так как женщины уже позвякивали посудой, расставляя еду перед мужчинами…
И тут вся благостность этого общения для Андрея Николаевича заканчивается, едва он слышит от атамана Димы:
— Лева Ходи-Нога желает тебе удачи.
— Что? — у Горохова холодеет спина, и это не из-за кондиционера. — Ты же говорил, он в ванной лежит.
— Всё, его достали оттуда, — радостно сообщает Пистолет.
— Так он же… вы говорили, в Губахе? — вспоминает бывший оперуполномоченный. — Из вас кто-то в Губахе был?
И тут атаман сообщает ему:
— Да нет… Это я когда в Полазне был, когда лодку для грузовика искал, я звонил в Губаху, узнать о его здоровье, ну вот… А он уже, оказывается, может говорить, ну я и сказал ему, что ты у нас…
— А как ты меня ему назвал? — этот вопрос Горохов уже задаёт едва ли не с замиранием сердца.
— Ну, как… — чуть замявшись, начал Дима-атаман. Видно, тон бывшего оперуполномоченного был таков, что насторожил его собеседников. — Я сказал ему… ну, это… что его дружок инженер, тот, что воду искал, у нас сейчас гостит.
— По телефону? — мрачно уточняет Горохов.
— Угу, — соглашается атаман, уже понимая, что сделал что-то не так.
«Молодой… Поэтому и тупой. Сам же мне сказал, что к нему приезжали, меня искали, и тут же сам болтает об этом по телефону… По платному, общественному, при персонале, который, скорее всего, насчёт меня проинструктирован».
— Когда был этот разговор? — только и оставалось ему узнать.
— Вчера, — вспоминает Дима Когтев.
Теперь картина прояснилась полностью, дальше здесь оставаться было нельзя, ему нужно было уходить, уходить немедленно. И тогда он интересуется:
— Грузовик… Вы его не повредили при перевозке?
— Да нет, всё с ним в порядке, — отвечает ему Миша-Пистолет. — Я на нём сюда приехал.
— Хорошо, мне нужно ехать.
— Когда? — на всякий случай спросил Еремей. И сам догадался: — Сейчас, что ли?
— Сейчас, — произносит Горохов со всей серьёзностью. — Мне нужно два опытных человека за руль, чтобы могли подменять друг друга. Чтобы не стоять, не отдыхать…
— И куда ты поедешь? — немного расстроенно спрашивает у него молодой атаман — видно, он уже сам всё понял.
Андрей Николаевич думает несколько секунд, не больше, а потом и отвечает:
— Если спросят, скажите, что топлива в машине, когда я уезжал, было до Губахи, и поехал я на север. Куда именно — не сказал.
— Ладно, — соглашается атаман. — А ты думаешь, что спросят?
— Думаю.
И тогда Еремей говорит:
— Ну ладно… Значит, уезжаешь, давай тогда хоть выпьем…
Но Андрею Николаевичу вообще расхотелось пить, тем более с этим дураком Когтевым…
«Тоже мне, нашли себе атамана!».
И он произносит:
— Нет, некогда, надо уходить. Найдите мне двух человек.
Он отодвигается от казаков и начинает шарить рукой по войлоку у стены палатки…
— Одежду тебе? — догадывается Еремей. Кажется, он тут самый умный из всех.
— Да, — отвечает бывший оперуполномоченный.
Миша-Пистолет встаёт и помогает ему, среди одежды Горохов находит и своё оружие.
— Ладно, — соглашается атаман после вздоха, — я сейчас поговорю с казаками. Что сказать людям — когда они домой вернутся?
Эта информация из той же серии, что и «куда поедешь?». Но сказать людям, на сколько они покидают свой дом, необходимо.
— Через недельку, — прикидывает Андрей Николаевич. — И ещё… — он уже надел рубаху и начал продевать в брюки ремень, но одной рукой это было сделать сложно, и ему на помощь пришла женщина, скорее всего Река, а он добавляет: — Скажи тем, кто поедет, я им заплачу, хорошо заплачу.
— Ладно, скажу, — обещает молодой атаман.
И казаки один за другим покидают палатку, а Горохов говорит:
— Река, дай мне сигареты.
Она находит ему сигарету, подаёт и подносит огонь, Андрей Николаевич раскуривает её… После многодневного воздержания первые затяжки — это настоящее удовольствие, вот только прерывается оно кашлем… Сигарету приходится вернуть Реке и попросить у неё тряпку, чтобы отхаркаться…
⠀⠀