Этот отвар из жёлтой травы… Она что-то в него добавляет. Андрей Николаевич не помнит, чтобы в детстве такой отвар, что варила ему мать, так отключал его. И отключал надолго. Когда бывший оперуполномоченный очнулся, он почувствовал запах дыма. И запах еды. В степи, если нужно что-то варить или жарить, это делают с утра.

Бывший оперуполномоченный откашливается, и прежде чем он заканчивает кашлять, в руку ему вкладывают тряпку, чтобы он мог сплюнуть кровь со слюной.

— Река, это ты? — спрашивает он потом.

— Да, это я…

— Спасибо тебе.

Но она не отвечает. За такую помощь благодарить у них не принято, как, например, за воду или бензин в степи. Вот она и не ответила ему. Дескать: за что спасибо-то? И женщина продолжает:

— Болит что у тебя? Баба Кристина наказала спросить, что болит.

Он прислушивается к себе… Кажется, боли утихают… Кроме боли в глазах. Его сейчас даже не тошнит. Почти…

— Мне нужно… — он не стал договаривать, она и так всё поняла:

— Сейчас принесу.

А принеся ему посудину для нужды, сказала:

— Сначала тебя помою, потом будем есть, варево уже сварилось. Или ты ещё что-нибудь хочешь. Паштет? Или, может, тебе яиц термита с лепёшкой сделать?

— Потом помоешь… пока… давай варево, — оно ему понравилось. И Андрей Николаевич был рад, что у него появились предпочтения, а значит, хоть какой-то аппетит. Когда она принесла посуду с едой, он сразу почувствовал это… И сказал, протягивая руку:

— Дай мне чашку… Я сам поем.

Река подаёт ему посуду:

— Вот… Вот. Бери!

Но он не удерживает полную чашку и едва не расплескивает содержимое. У него, как у инвалида или старика, рука ходит ходуном… Женщина молча забирает у него похлёбку и дальше кормит его как в прошлый раз, умело, аккуратно. Все её движения спокойны, она как будто знает, когда поднести чашку, а когда убрать её и вытереть лицо, а он чувствует, как у него в мышцах потихоньку утихает боль, она уже не такая резкая, как была день или два назад. Даже голова почти не болела… если, конечно, лежать и не шевелиться. В общем, исключив кашель с кровью и боль в глазах, можно было сказать, что ему становилось лучше.

Когда с приёмом пищи было закончено, Река принесла таз с тряпкой и стала его тщательно вымывать — и вдруг остановилась… А потом спросила:

— Ты забрал сыновей Самары, где они теперь?

— Они с моей женой, — чуть подумав, ответил бывший оперуполномоченный.

— Жена твоя… одна осталась в городе? — не то чтобы она говорила это с упрёком, но что-то вроде сомнения или беспокойства в её тоне, конечно, было. Но волновалась она не за его жену.

— Одна, она беременна. Парни ей помогут, пока меня не будет, — объясняет ей Горохов.

— Одной без куреня и без мужа плохо… — для степняков это было равносильно смерти. — Есть у неё кто ещё? Братья, сёстры?

— Нет, — коротко отвечает Андрей Николаевич.

— Э-э-э… — с сожалением тянет Река. — А если ты… — она снова принялась его мыть, — если ты не вернёшься к ним? Кто её возьмёт с тремя детьми? В городе вдовы с детьми, говорят, никому не нужны.

— Она красивая. Найдёт кого-нибудь… — отвечает ей Андрей Николаевич. — А ещё я ей оставил много денег. Ей не нужно будет работать до старости. А парни — они толковые… Вырастут — не пропадут.

Больше ни о чём она его не спрашивала, доделала своё дело и после дала целую чашку противного отвара жёлтой травы. Горохов выпил его не без усилия. А потом быстро уснул.

☀

— Инженер?! Спишь-не спишь? — это был шепелявый. Он заглянул в палатку, но не вошёл, присел у входа. Сидит курит. Запах дыма дешёвого табака сразу напомнил Андрею Николаевичу, что он не курил уже очень давно.

— Не сплю, — отвечает бывший оперуполномоченный, а сам прислушивается к своим ощущениям. И ему кажется, если не делать резких движений, то и сильной боли уже нет. Даже глаза уже ломит не так, как день назад.

— Бабка Кристина сказала, что ты уже получше.

«Получше?».

Он открывает глаза и едва различает контуры человека, с которым разговаривает. По сути, глаз у него больше нет. И руки… А так — да, кажется, ему стало полегче. Но скулить перед казаком он не собирается.

— Мне уже лучше. А как тебя звать? Я помню твой голос, а имени не помню, — говорит Горохов и проводит рукой по заросшему щетиной лицу. Мышцы в руке сразу отдают болью. Ещё и дельта над ключицей побаливает.

— Так, конечно, ты меня помнить должен, Еремей я, — отвечает ему казак, выпуская дым.

— Еремей, — повторяет Горохов. И теперь понимает, почему его собеседник шепелявит. Он давно не молод. Скорее всего, у старика губы зарастают желваками проказы.

— Ага… Хорошо тогда, — продолжает шепелявый. — Я пришёл сказать, что Пистолет с молодыми ездил смотреть твой грузовик. Привёз кучу всего хорошего. Да… Много привезли вещей. И сказали, что грузовик тоже хороший.

— Он и грузовик перевёз?

— Э-э… На чём? — отвечает гость. — Нет, они взяли то, что на наших лодках можно было перевезти. А вот атаман, так он поехал в Полазну говорить с капитанами… Найдёт большую лодку, сразу заберём грузовик. Пистолет говорит, там место удобное.

Горохов поднимается, с него падает тонкое полотно… боль в мышцах, особенно в грудных и в голенях, вполне себе ощутимая.

— О-о! — тянет Еремей вдруг. — Вон как тебя прижало…

— Чего? — не понимает Андрей Николаевич.

— У тебя плечи чёрные, — продолжает казак. — Это от рюкзака небось.

«Чёрные».

Андрей Николаевич трогает рукой свои мышцы вокруг ключиц. Под препаратами он ничего не ощущал, зато теперь прикосновения болезненны.

— Сколько же ты шёл? — интересуется казак. — Ты же шёл от реки?

— Да, от реки, — Горохов не хочет говорить, где именно он высадился с лодки на берег. Конечно, его следы давно замело, но всё равно…

— Значится, до первых наших снастей, где мы тебя сыскали… — тут Андрей Николаевич слышит, как чиркает зажигалка, Еремей закуривает новую сигаретку и подсчитывает: — Километров сорок ты прошагал. Ага, сорок это по прямкам… А по барханам ещё набавим верст десять… Пятьдесят вёрст. Никак не меньше. И сколько же ты шёл, где спал?

— Нигде не спал, — отвечает бывший уполномоченный, продолжая ощупывать свои мышцы.

— Так и шёл, не останавливаясь? — уточняет Еремей.

— Думал, что если лягу и засну — уже не встану, — говорит Андрей Николаевич.

— Силён… Силён ты, инженер, — продолжает курить Еремей. — Я это ещё в тот, в первый раз про тебя понял.

— Повезло просто, — размышляет Горохов.

— М-м, — понимает казак, — ну да, ну да… Там тебе Река хорошей еды приготовила… Ты, это, кушай, кушай, поправляйся… Атаман вернётся, мы с тобой обо всём поговорим ещё.

— Хорошо.

— Слушай… — Еремей, кажется, докурил.

— Ну? — Горохов почему-то подумал, что знает, о чём сейчас спросит его старый казак. Подумал — и не ошибся.

— Пистолет сказал, что там, возле грузовика, чьи-то кости… Свежие ещё, мотылёк их не до конца обглодал. Может, ты знаешь, чьи это?

— Может, и знаю, — отвечает Андрей Николаевич, и сколько казак ни сидит рядом, ожидая продолжения, так больше ничего и не произносит.

— Угу, — наконец заканчивает Еремей, но прежде чем уйти, вдруг вспоминает: — Да, ты это, если что… Река, она не замужем… — тут он, видно, взглянул на глаза Андрея Николаевича и, поняв что-то, стал описывать казачку: — Она женщина красивая. Да… Ладная вся… Не старая ещё, лицо без проказы… почти… Так что… если что… она не против будет.

— Мне пока… — Горохов делает паузу, — пока не до этого.

«Видно, старый дурень не знает, что у меня, ко всему прочему, ещё и грибок. Иначе такую хорошую Реку мне бы не подсовывал, пожалел бы бабу».

— А, ну да, ну да… Понимаю… Но это я тебе так, на всякий случай. Вдруг там что… Она ведь тут, с тобой, спит… А рядом спать всегда приятнее…

— Я понял. Буду иметь в виду, — отвечает бывший оперуполномоченный.

Пришла Река и говорила с какой-то ещё женщиной у входа в палатку, и тогда Еремей ушёл. А женщина вошла вскоре и сказала:

— Сейчас помою тебя опять и будем есть. А потом придёт Кристина, говорить с тобой хочет.

Она протягивает ему, как и в прошлый раз, посудину, заменявшую медицинскую «утку», но Андрей Николаевич говорит ей:

— Не нужно… Я хочу встать… Выйти хочу.

— Встать? — женщина сомневается.

— Да, — настаивает он. — Помоги мне.

Она соглашается. Да, мышцы почти не болели, если не шевелиться; теперь же заболели и спина, и поясница, и ноги: колени и мышцы вдоль голеней. Но он всё равно встал. Река помогала ему, а когда он уже поднялся, повязала ему лёгкое покрывало вокруг талии. И Андрей Николаевич сделал первые шаги, которые, естественно, только усилили боль в ногах. Он покачнулся, и если бы не женщина, возможно, упал бы. Но Река удержала его и повела к выходу. Он не просто хотел справить нужду на улице. Бывший уполномоченный собирался выяснить границы своей дееспособности. Честно говоря, в глубине души Горохов надеялся, что это только в полутёмной палатке он так плохо видит, а на свету его зрение улучшится.

Это было глупо. Конечно, нелепые надежды не оправдывались. Может, солнце и прибавило ему немного зрения, но незначительно. Бывший уполномоченный несколько секунд стоял, поддерживаемый под руку Рекой, стараясь фокусировать взгляд, переводя его со света на тёмные объекты. И, к своему разочарованию, понял, что почти ничего не может разобрать, кроме контуров и теней. Да и то только тех, что были рядом.

«Если кто встанет метрах в десяти от меня, между мной и солнцем… Ну, тогда… возможно… я попаду в него…».

У него от солнца начинают гореть плечи. А потом и спина… И это странно: судя по всему, солнце ещё не высоко. А он не из тех людей, кто быстро сгорал под солнечными лучами. Но сейчас его не это беспокоит, его волнуют глаза.

Вокруг них стали собираться люди, и не только дети; он слышал, как переговаривались женщины невдалеке. Андрей Николаевич бросал взгляд своих почти не видящих глаз в сторону этих женщин, прикидывал расстояние и думал, попадёт ли в подобные цели из револьвера… Если цель стояла на фоне чего-то тёмного… он не мог разобрать её контуры.

«Всё… Глазам конец».

— Ну что, пойдём мыться? — спросила у него Река через некоторое время.

— Да, — невесело отвечал ей бывший оперуполномоченный. — Пошли.

Боль в мышцах, проблемы с бывшими коллегами, потеря всего его прошлого мира и даже грибок так не опустошали его, как ощущение пришедшей слепоты. Слепоты, а значит, полной недееспособности.

В его детстве, в молодости такие, как он, то есть люди, становившиеся обузой для своей общины, уходили в степь без воды. Сами. Немощных стариков и неполноценных детей тихонько убивали «хозяйки смерти», старухи, что сами ещё могли приносить людям хоть какую-то пользу. Обычно они давали немощному «полезный» настой на корнях лимонника. И несчастный почти без мучений умирал.

Но это было… тридцать, двадцать лет назад, с тех пор многое изменилось. И бывший оперуполномоченный готов был ещё немного побороться:

«С настоем лимонника я пока повременю!»

⠀⠀