Выкрутился, да. Вот только пока ехали, он так ничего и не смог рассмотреть вокруг себя. А ещё боль во всём теле… Болело, кажется, всё: плечи, ноги, спина, голова, как после ожога горела кожа на лице и шее… Не болела разве что правая рука, вернее, то, что от неё осталось. Видно, рана затягивалась…

Ну и главное… он почти ничего не видел. Кто его везёт? Куда? Помнил только разговоры добрых людей и надеялся, что всё так и будет, как решил шепелявый. Но оглядеться ему хотелось. Пытался по карманам нащупать тюбик с каплями для глаз, но не мог.

«Неужели выпал из кармана? Или капли закончились, и я его выбросил? — он вообще плохо помнил этот свой переход. Как он шёл почти шестнадцать часов? — Как шёл? Да как во сне… Это всё от препаратов!». От огромного количества разной химии, которую бывший оперуполномоченный принимал за последние пару дней.

Да и сейчас голова его была тяжела. И каждое движение квадроцикла по неровной почве отдавалось ему приступом боли. Бывшему уполномоченному даже казалось, что пока они ехали, он пару раз… засыпал, что ли. И приходил в себя, когда его снова встряхивало на ухабах. А потом всё стихло… Мотор был заглушен, и Горохов понял — по тому, как потемнело перед глазами, — что они остановились где-то в тени. Пришли люди, судя по голосам, молодые и взрослые, в основном то были женщины и дети. Они разговаривали… И наконец к нему прикоснулись.

— Инженер! — это говорил мужичина. — Давай-ка мы тебя вытаскивать будем. Ты держись.

— Да, — снова сипит Андрей Николаевич, и его и правда вытаскивают из кузова квадроцикла… Он пытается сам сделать несколько шагов, но они отдаются болью в мышцах ног, особенно в икрах и коленях…

Боль вполне себе ощутимая, бывший оперуполномоченный даже припадает на каждом шаге и не понимает, как он шёл всю ночь, не ощущая этой боли. Потом его укладывают на мягкий пол и раздевают, какая-то женщина руководит этим процессом.

— Всё это забирай, постирай…

— Клещей нет? — спрашивает другой женский голос.

— Вроде нет. Неси воду — потом ещё раз осмотрим.

И когда Андрей Николаевич остаётся совсем без одежды, его начинает бить озноб. Странное чувство. Кондиционер, конечно, работает. Но всё равно, так быть не должно. А тут его ещё начали обтирать мокрой тряпкой.

— Трясёт его… Он горит.

— За бабкой Кристиной послали?

— Да. А пока принеси ему настой жёлтой травы. И мазь в глаза положим.

— Настой заварю сейчас.

Он чувствует, как его накрывают какой-то лёгкой материей, и после проваливается в сон… Или в забытьё.

* * *

— М-м-м-м-м… — кто-то размеренно мычит прямо рядом с ним. — М-м-м-м-м-м…

К его лицу прикасаются, по щеке, заросшей щетиной, проводят не очень-то мягкой рукой:

— Слышишь меня? — это голос немолодой женщины. И теперь рука прикасается к его лбу. Возможно, это и есть бабка Кристина, о которой он уже пару раз слышал. Но в палатке есть ещё кто-то, может даже не один.

А ещё он чувствует запах дыма. Так пахнут цветы колючки перед тем, как превращаются в пух. И этот дым… Он совсем рядом, кажется, над его лицом.

— Да… — вместо слов сипение. Горохову приходится откашляться, прежде чем он может произнести уже членораздельно. — Да.

— У тебя грибок, да? Ты кашлял кровью, — говорит женщина. — А ран на теле я не нашла.

— Да. Грибок… — отвечает Андрей Николаевич. — Там у меня в одежде была баночка с таблетками… Мне нужно выпить одну.

— Хорошо, сейчас… Река, дай-ка вон…

Она не отходит, но он слышит, как кто-то берёт баночку и потряхивает её — таблетки гремят, а старая женщина спрашивает: — А что у тебя с глазами?

— Я ничего не вижу, — отвечает бывший оперуполномоченный. Он и вправду видит перед собой что-то серое, с едва различимыми оттенками и контурами. — А что там с ними?

Женщина склоняется над ним, и он слышит, как позвякивает её монисто.

— Как будто солнцем выжжены, — говорит женщина. — Знаешь, что такое солнечная слепота?

— Это у детей бывает, — вспоминает Горохов.

— Да. Только у тебя в десять раз сильнее. Я принесла мазь, попробую, вдруг поможет, хоть немного… — она молчит несколько секунд, — только думаю, что ты уже не будешь видеть как прежде, у тебя зрачки стали мутные.

«Зрачки стали мутные!».

Что он может ей на это ответить? Горохов молчит.

— Так что случилось с твоими глазами? — не отстаёт она.

— Не знаю, — в общем-то, Андрей Николаевич и не врёт. Он действительно не знает, что с ними произошло.

— М-м… Не знаешь? — он чувствует, как к его губам что-то прикасается. — Твоя таблетка, бери… — потом она подносит к его рту чашку. — Это надо выпить всё.

Жёлтая трава. Отвратное пойло. Мать поила его этой дрянью в детстве. Тогда он мог выпить едва ли три глотка, а теперь смиренно выпивает всё до самой последней капли.

— Молодец, — говорит женщина. — Ты сейчас заснёшь. До утра спать будешь, боль уйдёт. Может, утром тебе лучше и не станет, но будем молиться, чтобы хуже не было. Ты весь изъеден…

— Изъеден? — не понимает он. — Клопами?

— Нет… — отвечает женщина. — Бедами своими.

«Бедами… Ну, тут с нею не поспоришь!».

— А беды и горести иной раз едят человека похуже клеща, — продолжает она. — Тебе надо забыть о них. Моё питьё тебе поможет. Ты будешь спать спокойно.

И тогда Горохов находит её оставшейся рукой… Прикасается к её руке.

— Тебя зовут Кристина?

— Да, меня зовут Кристина, — отвечает женщина. И потом произносит: — Айна, заложи ему мазь в глаза.

К нему снова прикасаются женские руки. Мазь тоже не очень хорошо пахнет, но ему всё равно. Он спокойно переносит манипуляции со своими глазами. И когда всё закончено, вспоминает:

— Кристина!

— Чего тебе? Болит что? — она курит, от неё пахнет табаком. А у него всё болит, но сейчас это не главное:

— Там, среди моих вещей… Пробирка.

— Что? — не понимает старуха.

— Колбочка прозрачная, с крышкой, стекляшка… — поясняет Горохов. — Там прозрачная… масло такое бесцветное.

— Вот… Это? — говорит одна из молодых женщин, и что-то продолговатое и гладкое касается его пальцев.

— Да, это она. — Андрей Николаевич сначала забирает пробирку, а потом отдаёт её и произносит: — Эту вещь… она очень ценная… её нужно держать на солнце, но так… чтобы она не пропала. Чтобы никто не взял.

— На солнце? Положу её на крышу палатки, я там вялю дрофу. Не бойся, эта баночка не пропадёт. Будь покоен, — обещает ему Кристина и заканчивает: — Всё, спи… — её рука ложится ему на горящую кожу лба… — М-м-м-м-м-м-м-м… — снова начинает мычать женщина. И под этот звук он успокаивается. И кажется, как будто жжение на коже от прикосновения её грубой руки утихает…

☀

Он протирает и протирает глаза. Они слиплись… Чувствует под пальцами мазь, но от этого картина не улучшается. Размытые тёмно-серые пятна на сером фоне. Бывший оперуполномоченный может только догадываться, кто с ним рядом. Скорее всего, это женщина. А за пределами палатки мужской голос. Судя по всему, из-за него он и проснулся. Или, может, оттого, что болит голова… Горохов шевелит рукой.

— Проснулся, — да, рядом с ним женщина. — Кристина сказала дать тебе еды. А потом отвар выпить… Ещё раз. Слышишь?

— Да, — хрипит со сна Андрей Николаевич. Он пытается встать; кажется, под ним мокро. Пахнет мочой, болят все мышцы, а во рту неизменный привкус железа.

— Куда ты?! — восклицает женщина. Она говорит с ним довольно властно. Казачки так и с детьми разговаривают. — Не вставай! Лежи! Кристина не велела тебе подниматься!

— Мне нужно по нужде! По малой… — и тут же от простого движения, от попытки приподняться, сильная боль словно прострелила голову… — Ы-ы… — он стиснул зубы. — Зараза!

«Тут манометр нужен, измерить давление. Только лопнувшего сосуда в башке мне не хватало до полного комплекта… Хотя откуда манометр у этих степняков? Тут бабка Кристина лечит прикладыванием руки к голове. Впрочем, после переутомления высокое давление маловероятно». Но эти размышления боли в голове не унимали.

— Лежи, говорю тебе. Я сейчас всё принесу, — всё так же твёрдо повторяет она. — Лежи!

Когда женщина выходит, у палатки снова слышится мужской голос, слов Горохов разобрать не может, но у него нет сомнения, что мужчина интересуется им. Бывший оперуполномоченный уверен, что казак пришёл поговорить с ним.

Бульон из дрофы, в степи его называют варевом. Мясо птицы, немного яиц термитов, острый чеснок, рубленые побеги кактуса: варево получается жирным, солёным и клейким. Это вкусно. Хотя блюдо очень непростое, его приходится варить больше часа. В степи же всё стараются делать на бесплатном солнце: жарят и пекут на скалах, сварить яйца или чай можно на песке в полдень. Огонь разводят в редких случаях, для него, видно, развели.

Женщина сидит рядом с ним, он чувствует её запах, а она его кормит, она умеет кормить. Горохов выпил целую миску, не вставая, и, кажется, ни одна капля не упала на него, а потом она, вытирая ему губы, спрашивает у него:

— У тебя хватит сил поговорить с атаманом?

— Да, — отвечает Андрей Николаевич; он надеялся, что это будет его знакомец Лёва Ходи-Нога, но это был не он. В палатку пришли двое неизвестных и, судя по голосам, молодых человека. Один из них сказал:

— Я Миша-Пистолет. Со мной атаман Дима Когтев, а тебя мы знаем, ты инженер, что копал тут землю.

— А что… с Лёвой? — спрашивает Горохов, он после бульона почувствовал себя получше, но голова у него раскалывалась. И ему неудобно из-за запаха мочи. Они ведь тоже его заметили. Не могли не заметить.

— Лёве пуля попала в живот… — произносит тот человек, что до этого молчал, это и есть атаман Дима Когтев.

«Значит, в лодке матросик что-то напутал про Лёву. Интересно, а сколько лет этому атаману? Если судить по голосу, нет и тридцати. Может быть, даже двадцать пять!»

— … перебила позвоночник. Мы отвезли его к врачам, в Губаху. Врачи сказали, что восстановят его, он будет ходить, но это будет через много дней… Уже к самой жаре. Он в ванной лежит.

— Врачи… Врачи много возьмут за это, — не спеша произносит Андрей Николаевич.

— Очень много, — добавляет атаман. Они помолчали, и он продолжил: — Тебя искали серьёзные люди.

— Когда? — сразу спросил бывший уполномоченный. Это его интересовало в первую очередь. И атаман Дима успокоил его:

— Шесть дней назад они тут были.

«Шесть дней… И казаки, естественно, ничего им обо мне сказать не могли». Это успокоило его… Но теперь ему нужно было знать подробности.

— Что обо мне говорили?

— Говорили… что ты опасный человек, — отвечал атаман. — Но это мы и так знали.

— А что говорили о себе?

— Что из Трибунала, — отвечает Дима. — Сказали, что ищут тебя за убийства.

— Обещали чего-нибудь? — уточняет Андрей Николаевич.

— Технику, патроны, деньги, — это сообщает Миша-Пистолет. — А ещё сказали, что будут с нами дружить.

— Дружить? — переспрашивает бывший уполномоченный. «Это что-то новенькое».

— Да, сказали, что хороший атаман должен иметь друзей в Трибунале, с друзьями ему будет лучше, — отвечает Пистолет.

— Ты не волнуйся, — тут снова заговорил атаман. — Ты друг Лёвы Василька. Друг Еремея. Ты забрал сыновей Самары. Ты друг нашего куреня, ты степной, а они — городские. Они никто.

Впрочем, в том, что эти люди его не отдадут, он был уверен. Ведь он для них почти родственник. Спасибо Самаре. И Андрей Николаевич, вздохнув, так как его сейчас стало подташнивать, сообщает им:

— Ниже по течению… километров сорок-сорок пять… на том берегу есть русло высохшей реки.

— Знаем, — коротко констатирует Миша.

— Там, метрах в ста от берега, я оставил грузовик, — продолжает бывший уполномоченный. — Хороший грузовик. Почти новый. Заберите его себе.

— На той стороне реки… — произносит атаман, как бы размышляя.

— На той стороне реки много даргов, — напоминает Миша-Пистолет.

— Нет… — уверяет его Горохов. — Там всё в норах шершней… Я ехал… почти спокойно. Видел следы людоедов… всего пару раз…

— Грузовик пустой? — уточняет атаман.

— Полный… — рассказывает Андрей Николаевич. — Снаряжение, оружие, патроны, топливо, провиант, аккумуляторы… Там всё самое лучшее, я себе подбирал… Забирайте машину.

— Машину нам отдаёшь? — уточняет атаман Дима.

— Машину… и всё, что в ней… вам отдаю.

— Завтра съезжу туда, — кажется, Миша-Пистолет заинтригован его предложением. — Погляжу, что там.

— А что себе взамен хочешь? — спрашивает атаман.

— Как отлежусь… — он несколько секунд думает, — отвезёте меня туда, куда скажу.

— Договорились, — заканчивает разговор атаман.

Горохов не сомневается, что они уже завтра будут на той стороне реки.

Казаки уходят, и снова в палатке появляются женщины. Они перекладывают Горохова на другое место и меняют войлок на полу, женщины говорят меж собой тихо, делают всё быстро. А потом та, что кормила его, и говорит:

— Сейчас заложим тебе мазь в глаза, потом тебе нужно ещё поесть, а после выпьешь отвар, — он и не собирался ей возражать, но она убеждает его: — Так Кристина сказала.

«Кристина так сказала… Как бы ещё всё это съесть, выпить, а потом удержать в себе с такой тошнотой».

Ему остаётся только крепиться.

⠀⠀