Заряд застал его прямо на барханах. Он в сумерках приметил себе неплохие камни, где собирался переждать ветер, но не рассчитал время. Порывы ветра начались чуть раньше, чем он думал, в пяти сотнях метров от приметных камней. Сначала ветер принёс пыль, и Горохов, и без того видевший не очень хорошо, сразу ослеп в этой серой, рвущей полы одежды пелене. Ну а потом, как водится, ветер стал крепчать. И вместе с пылью полетел песок. В этот раз заряд был силён. Поток воздуха вперемешку с песком и пылью налетал на него с необыкновенной яростью. Горохов понял, что у него нет сил бороться с ветром, он был дезориентирован и просто устал. Бывший оперуполномоченный решил переждать заряд и плюхнулся на песок там, где был. Пока ему не нужно было опасаться насекомых, им сейчас было не до него, вот так и лежал он, привалившись к одной из сторон бархана, засыпаемый песком и пылью. Ему хотелось скинуть рюкзак, плечи устали от ремней, но он так и не решился на это. Снимать, потом надевать — слишком много усилий. В общем, лежал с рюкзаком, только придерживал респиратор и очки — не дай Бог, сорвёт ветром.

Так и пролежал, пока заряд не начал затихать. Впрочем, он отдыхал все эти пятнадцать или двадцать минут.

Воздух сразу посвежел. Он выпил воды. Дальше лежать на барханах нельзя. После заряда степь оживает, мелкая и опасная живность выползает из песка. Горохов не без труда встаёт. Встал и покачнулся. То ли от усталости, то ли от резкого приступа головной боли. Несколько секунд он приходит в себя, а после отряхивается, высыпает песок из карманов и рукавов. Эта передышка на бархане… Она, конечно, пошла ему на пользу, Андрей Николаевич всё-таки сильно устал, но после этого незапланированного отдыха у него начала гореть кожа, а ещё разболелась не только голова, но и глаза. А во рту опять раздражающий привкус железа. Он сплёвывает несколько раз, пока избавляется от него. Горохов достаёт последние капсулы. Он едва различает их в лучах заходящего солнца. Всего у него их четыре. По две каждого вида. Бывший оперуполномоченный закидывает в рот один стимулятор и одну капсулу с обезболивающим. Выпивает ещё воды. И идёт дальше. Ему много нужно пройти.

☀

И вот уже ночью, в темноте, пока не взошла луна, снова пригодились глазные капли. Глаза слезились, отказывались что-либо видеть в темноте, и жмурься-не жмурься, кроме тёмно-серой каши ничего разглядеть он не мог, всё расплывалось. Только закапывание как-то помогало ему фокусировать взгляд. Теперь, когда от тюбика осталась только треть, он особенно тщательно вводил в глаза лекарство, чтобы ни капли не пролилось мимо. А кругом бушевала степная жизнь. Полетели козодои, тонко попискивая на лету, им отвечали гортанными криками дрофы, и всё это на фоне шуршащих крыльев насекомых. Когда поднялась луна, он немного приспособился. Зрение до его обычной полноты уже не возвращалось даже после очередного закапывания глаз, но Андрей Николаевич намечал себе камень или высокий термитник, которые, как правило, темнели на фоне песка, и шёл к цели по прямой, пока не добирался до неё и не находил новую приметную точку среди барханов.

«Главное — не останавливаться. Ночью, пока прохладно, нужно идти и идти! — он боялся остановиться, думал, что если остановится — тут же сядет на песок. — Нет, ни в коем случае».

Даже и со здоровыми глазами разглядеть ночью паука — ещё та задачка. Андрей Николаевич пьёт воду, потом достаёт из кармана рюкзака сладкие энергетические галеты из кукурузы, ест их на ходу. И идёт, идёт, идёт на восток, всё дальше уходя от реки.

Он уже не смотрел ни на часы, ни на компас, уже просто не различал, что они там показывали, просто шёл, запрещая себе даже думать об остановке. И всё чаще подумывал о том, чтобы выпить последнюю капсулу стимулятора… Но тут ему показалось, что чернота на востоке потеплела, изменила цвет. И его посетила догадка. Горохов остановился и обернулся… Да, так и было, месяц уже почти уплыл за горизонт. До рассвета оставалось не более получаса. Это придало ему сил. Значит, скоро взойдёт солнце и можно будет отдохнуть. Может даже, скинуть рюкзак. Да, да… Обязательно снять рюкзак… И ещё разуться.

Но пока он идёт дальше. Глаза у него работают плохо, но вот слух всё так же остёр, как и прежде. Он и помог ему в этот раз. Саранча за ночь утомилась и ближе к утру утратила свою активность, стало тише, и бывший оперуполномоченный услыхал треск… Потрескивание и шипение. Оно исходило из-за бархана… А до того где-то в этом месте кричала дрофа. И едва услыхав потрескивание и шипение, он сразу сворачивает со своего курса, уходит от него. От сколопендр лучше быть подальше, тем более что в темноте ты не можешь её даже разглядеть.

Горохов даже нашёл в себе силы, чтобы ускориться и перейти через ближайший бархан, а не обходить его. А дрофы ещё не наелись, продолжали кричать то тут, то там. Эти птицы — верный признак местности, изобилующей насекомыми. А значит, и сколопендр тут должно хватать. Андрей Николаевич снимает очки и закапывает глаза, дальше идёт, держа руку на обрезе. Тут нужно быть готовым в любую секунду.

А солнце тем временем показалось из-за чёрной линии горизонта во всей красе, в красном ореоле своих лучей. Наступало утро. Он рассчитывал, что пока не начало припекать, но уже стало светлее, ему удастся пройти ещё какое-то расстояние на остатках стимулятора… Нет, не получилось. Усталость снова стала брать своё. Да ещё и солнце… Теперь, всплывая из-за горизонта, оно всё больше светило прямо ему в глаза. «Спектор» стал затемнять стёкла, что только ухудшало видимость. Очки не были рассчитаны на плохое зрение. И тогда он их снял. Это помогло, но ненадолго, от света глаза стали слезиться. Пришлось снова расходовать капли.

В довершение ко всему в его отличном респираторе с нагнетателем села батарея. Микрокомпрессоры, нагнетающие и прогоняющие воздух через фильтры, остановились. И ему, конечно же, стало тяжелее дышать. У него был простой респиратор, но чтобы им воспользоваться, нужно было остановиться и снять рюкзак. Это было исключено, Горохов не был уверен, что если склонится к рюкзаку, снова сможет встать. Поэтому шёл дальше, хоть дышать приходилось с усилием.

Ещё через некоторое время он заметил, что останавливается примерно через каждые сто шагов, останавливается и стоит, и что пытается при этом поправить ремни рюкзака. Просто у него уже не было сил, чтобы продолжать движение без остановок. Ему они были необходимы. На самом же деле он даже посматривал на песок. Кажется, первый раз в жизни он испытывал настолько сильное желание лечь и полежать. Но он знал, что заснёт, а значит, может уже и не проснуться. Андрей Николаевич достал из кармана коробочку с последней синей капсулой. Даже открыл её… Но всё-таки не решился использовать. Спрятал коробочку в карман и пошёл дальше. И, случайно бросив взгляд на север, заметил что-то не совсем обычное.

Кругом стояла утренняя тишина. Солнце понималось всё выше. Но разглядеть, что там, ему не позволяли глаза… Что-то темнело над барханами. Нет, не камни и не термитники… Нужно было понять, что это… Ему пришлось тратить лекарство для глаз, кажется, уже последние капли… Только после этого Андрей Николаевич смог… нет, не рассмотреть, а догадаться, что привлекло его внимание. Эта догадка сразу придала ему сил, и он изменил свой маршрут. Раньше Горохов шёл почти точно на всплывающее из-за горизонта солнце, а теперь стал забирать севернее, пошёл именно туда, где увидел то, что его остановило. Бывший оперуполномоченный очень надеялся, что там именно то, что он хотел увидеть.

Да, Горохов не ошибся и, подходя ближе, уже не сомневался в правильности своего предположения. Над барханами, вдоль них тянулись сети… И вскоре он добрался до ближайшей. Тратя последние свои силы, бывший оперуполномоченный, утопая чуть не по колено в песке, вскарабкался на бархан в два метра высотой и подошёл к сети. Он плохо видел, и ему пришлось снять перчатку, чтобы на ощупь удостовериться, что саранча в петлях ещё живая… Её было много, много живой саранчи… А значит, она свежая, попала в сеть в эту ночь. Мёртвых или старых насекомых, высушенных на солнце, в ловушке не было. То есть… сети проверялись ежедневно. И зная, что казаки делают отличный паштет, он понимал, что ловушки должны быть проверены до полудня, до солнцепёка. И только поняв всё это, Горохов стал снимать с себя рюкзак. Он сбросил его на песок и, не удержавшись, сам упал на колени. И, упираясь рукой, так, на четвереньках, простоял несколько секунд, ощущая одновременно и отупляющую усталость, желание лечь и заснуть, и лёгкость в плечах. Но мозг его ещё работал, и прежде чем так поступить, он достал бутылку с инсектицидом и вылил всё, что осталось в ней, на себя… На ноги, на плечи, на руки, шею… Затем загнал себе в бедро последнюю инъекцию антибиотика. А потом ещё выпил воды, несколько глотков. И лишь после этого привалился к своему рюкзаку.

☀

Он, конечно, помнил этот голос. Нет, не человека, а сам голос. Его характерный, чуть хрипловатый тембр и выразительный говор с пришепётыванием:

— Вот, робятки, видите, какого варана к нам на угодья занесло… Эй, эй… Жив ты хоть? — кто-то треплет бывшего оперуполномоченного, качает ему голову из стороны в сторону. — Давай, давай, просыпайся, инженер, просыпайся, а то окочуришься на песке.

У него пересохло горло, и несмотря на эту сухость, он отчётливо ощущает всё тот же железистый привкус. И, что намного хуже… у него ломит глаза. Видно, из-за них и голова раскалывается. Горохов, как ему кажется, открывает глаза… Открывает — и ничего, серая пелена… Он не успевает даже испугаться, моргает несколько раз, но пелена не спадает…

— Жив! — констатирует молодой голос, и Андрей Николаевич чувствует в этом слове радость.

— Тихо, тихо, инженер, — шепелявый освобождается от его руки. — Ишь, как вцепился, вроде и при смерти, а хватает крепко…

И потом он слышит совсем рядом слова, от которых ему становится не по себе… И он, может даже от страха, крепко хватает руку, что прикасается к нему.

— Ой, да у него глаза сгорели! — третий голос совсем молодой, или даже детский.

— Как есть сгорели, — шепелявит взрослый.

— Солнечная слепота? — спрашивает молодой голос.

— Ну а что ещё? — говорит голос детский. — Видишь, яблоко всё красное в кровь, а роговица вон белая.

— Как же у него могли глаза сгореть, если у него такие очки? — не верит в такой вариант молодой голос. — Чтобы так глаза сжечь, нужно неделю по степи без очков гулять.

— Это, робята, такой человек… — произносит тут шепелявый, — что с ним всё что угодно приключиться может…

— Я помню его, он к нам на стойбище конфеты привозил, — вспоминает ребёнок.

— Да, бывал он у нас, — соглашается с ним шепелявый. — Инженер, — он наклоняется ниже. — Ты слышишь меня?

— Слышу… — хочет ответить Андрей Николаевич, но ничего, кроме сипения, выдавить из себя не может.

— Метёлка, дай ему воды… — командует шепелявый, и Андрей Николаевич чувствует, как ему с лица отодвигают респиратор и что-то прикасается к губам… Вода… Он делает несколько глотков.

— И руки у него нет, не иначе как варан напрыгнул, — глядя на то, как он пьёт, гадает молодой.

— Ну, дык, может статься, — соглашается с ним шепелявый. — Он из отчаянных, не стеснялся по ночам на мотоцикле своём ездить… А может, и нет, может, и не варан, уж больно ровно ему кто-то рукав обгрыз… В общем, Володька, кати сюда мотор, положим его и повезёшь в стойбище… К бабке Кристине его вези, а если атаман спросит: «кто?», скажи, что это старинный друг Лёвы. И мой тоже.

— А вы? — спрашивает молодой голос.

— А мы с Метёлкой саранчу будем вынимать, да я пройдусь по его следу пару вёрст, может, что найду или что выясню; как свезёшь его, так возвращайся за нами.

— Ясно.

— Не ходи, — сипит бывший оперуполномоченный. — Не ходи, ничего не найдёшь, всё моё со мной.

Но через мощный респиратор, в котором села батарея, его, конечно, никто не слышит. И повторять у Горохова нет сил. Вскоре до него доносится тарахтящий звук дешёвого двухтактного мотора. И его начинают приподнимать с песка:

— А ну, робятки, взяли его… — командует шепелявый. — Так… Так…

Андрей Николаевич не хочет быть просто мешком, он, как может, помогает своим спасителям. Даже делает несколько шагов с бархана вниз, а там уже валится в железный кузов квадроцикла.

— Рюкзак его давай, — командует Володька.

— Ты аккуратно его вези, — настаивает шепелявый.

— Да знаю, — откликается молодой.

И мотор с треском набирает обороты, а Горохов, лежа в кузове и колыхаясь в такт движению, думает:

«Кажется, и в этот раз… выкрутился!»

⠀⠀