Нужно было потерпеть. Он хотел отъехать от блока подальше. Бывший оперуполномоченный специально не принимал болеутоляющие, хотя рука и кожа причиняли ему, может, не сильную, но уже вполне ощутимую боль. Обезболивающие притупляли внимание и понижали концентрацию, такой препарат ослабил бы его сейчас. Поэтому он терпел, подставляя мрачное лицо под струю из кондиционера. А ещё поглядывал в зеркало заднего вида и по сторонам. Нет ли кого. И увидел… Два дарга сидели на каких-то обломках бетона. У одного из них была винтовка… Горохов поудобнее берёт револьвер и вспоминает, что забыл своё оружие, винтовку, у входа в блок.

«Ну, со мной всё ясно, а что же этот… проводник о нём не вспомнил?».

Андрей Николаевич снова бросает взгляд на Оглы, тот безусловно видит дикарей, но, кажется, его они мало заботят.

А тот, что был без оружия, встал, когда машина приблизилась к ним; они оба не отрывали глаз от неё. Но это был праздный интерес. Бывший оперуполномоченный поглядывает в зеркало заднего вида на удаляющихся даргов:

«Хорошо, что у них нет раций…».

В течении получаса, что грузовик двигался по степи, они встретили ещё одну группу даргов, это была крупная семейная группа с самками и детёнышами… Солнце уже садилось, и они собирали саранчу на длинных барханах. Но и эта группа не сильно заинтересовалась грузовиком Горохова. А когда стали сгущаться сумерки, за полчаса до заряда, Андрей Николаевич, посчитав, что они ушли от здания на приличное расстояние, наконец прервал молчание:

— Останови.

Боль не давала ему покоя, да и с рукой нужно было что-то делать. Сепсис и гангрена ему были совсем не нужны сейчас.

Оглы останавливает машину, но мотора не глушит и молча смотрит на него: что?

— В моём рюкзаке аптечка, там биогель, нужно обработать руку. Нужно залить им открытые ткани. Знаешь, как это делается?

Проводник не знал, и Андрею Николаевичу пришлось объяснять ему. Оглы распечатал упаковку, пока Горохов снимал пыльник… Андрей Николаевич, кривясь от боли в мышцах, поднял обрубок руки и, показав его Оглы, не выдержал и спросил:

— Что там?

— Обгорело всё. Запеклось. До чёрного…

«Сосуды и нервы луч прижёг… Поэтому и кровь не шла, и боль была терпимой».

— Заливай всё это гелем. Выдавливай прямо на рану.

Оглы старается, он тщательно распределяет гель по ране, но Горохов ему говорит:

— Не экономь, этот тюбик уже открыт, он после вскрытия не хранится. Заливай там всё.

Гель должен был дезинфицировать рану, а главное, послужить основой для новых восстанавливающихся тканей. Например, кожа с гелем восстанавливалась в десять раз быстрее, чем без него. Это реально больно; пока нервы были в покое, пока их окончания были обожжены, боль можно было терпеть спокойно… Но теперь, когда к оголённым тканям прикасались, ему приходилось держать себя в руках. В машине была комфортная температура, но капли пота одна за другой стекали у него по вискам. Оглы поглядывал на него и старался сделать всё побыстрее. Он выдавил на рану из тюбика весь гель и грязным пальцем равномерно размазал его по поверхности.

— Теперь найди в аптечке свёрток… Он маленький, похож на пластик, — говорит Горохов, он, кажется, в первый раз разглядывает срез своей руки. А Аяз находит то, что нужно, показывает ему:

— Это?

— Да, разверни и оборачивай рану. Там ещё должна быть резиновая сетка. Она тоже в свёртке.

Специальным сухим листом проводник оборачивает обрубок руки и поверх стягивает его сеткой. Всё, с этим проводник справился.

— Там в аптечке ещё четыре жёлтых шприца… Дай их мне.

Оглы не сразу, но находит и их и передаёт шприцы Горохову, и тот тут же вкалывает себе в бедро вещество, что содержат шприцы. Это мощный антибиотик. Остальные он кладёт себе в карман галифе. Андрей Николаевич собирается использовать их все. То есть полный курс.

Всё, теперь он чувствовал себя спокойнее, вот только все эти манипуляции разбередили рану, а ещё гель начинал действовать; в общем, боль никуда не делась. Нужно было всё-таки пить обезболивающее. И он выпил одну красную капсулу. Запил её большим количеством воды. Потом закидывает в рот сразу три капсулы антирада (средство, ослабляющее последствия повышенной радиации). Их он тоже запивает.

А Оглы тем временем сел за руль и повёл машину на север… И первые пять минут она так и шла, но как раз в это время пришёл с севера заряд…

Как только порывы ветра стали поднимать пыль, Андрей Николаевич и говорит своему проводнику:

— Бери на восток.

— Чего? — не понимает тот сразу.

— На восток! — Горохов даже указывает ему направление. — Туда, туда езжай.

— Зачем? — Оглы не просто удивляется, он ещё и раздражается.

— Затем, — сухо отвечает Андрей Николаевич. — Давай, — и после этого он поднимает револьвер и направляет его в бедро Аязу. — На восток, я сказал.

Тут уже Оглы соглашается и поворачивает куда нужно, а Горохов ему и говорит:

— Прибавляй, прибавляй.

Он специально соглашался с тем, что проводник едет на север, до того момента, как начался заряд. Если кто-то и думал пойти по их следу, он так и должен был идти на север после того, как песок заметет их следы.

— Зачем нам на восток? — Оглы ехал теперь туда, куда было нужно, но всё ещё не соглашался с этим. — Утром будем у меня, а там вода хорошая, можно и в Кирс доехать, там большая застава, там люди, там у них доктор есть…

— Езжай, — только повторяет Андрей Николаевич и револьвера не убирает. — Обойдусь пока без доктора.

— Куда? — спрашивает проводник. Он кивает на лобовое стекло. — Погляди, я не вижу куда ехать.

А ветер превратился в бурю, он кидает целые кучи песка на стекло, рвёт тент, даже качает грузовик. Но Горохова сильными зарядами не испугать, он знает, что даже такой сильный ветер закончится через полчаса, так что останавливаться нельзя, он хочет уйти от точки их стоянки подальше и поэтому твёрдо говорит проводнику:

— На второй передаче езжай, не спеша… Просто держись между барханами.

И тот вздыхает, подавляя в себе раздражение; он выдает себя, это видно по тому, как он приглаживает свои чёрные волосы. Злится, но ведет грузовик сквозь бурю, как и сказано, на второй передаче. Он не отваживается перечить, хотя ему, конечно, хочется спорить и дальше. Видно, дневной урок не прошёл даром.

Буря была сильной и долгой, но Горохов был рад; главное, что машина уходила от того места, где их могли найти. Он даже не подгонял проводника, хотя ему казалось, что тот мог ехать и побыстрее. В общем, за то время, что бушевал ветер с песком, они прошли не меньше десяти километров. И когда заряд затих и на небе появились первые звёзды и месяц, Андрей Николаевич говорит Аязу:

— Фары выключай и останавливайся.

— Зачем это? — спрашивает Оглы, но машину останавливает и фары гасит.

— Фильтры выбей и песок из кузова выгреби, там его куча, трата топлива и подвеске лишняя нагрузка, — поясняет бывший оперуполномоченный. — Знаешь, как фильтры вычистить?

— Знаю, — отвечает проводник и вылезает из кабины.

Он открывает капот, а Горохов откидывает голову… Боль отступает, и кожа на лбу и шее уже не так горит, обезболивающее работает, и к нему приходит голод. Андрей Николаевич кладёт револьвер на сидение рядом с собой. Даже это действие приносит ему некоторое удовольствие — рука уже устала держать тяжёлое оружие. Горохов подтягивает к себе рюкзак и находит там двухсотграммовый питательный брикет. Солдатский паёк. Крахмал с небольшим добавлением протеина из саранчи. Он разворачивает его и начинает есть, запивая водой. Крахмал чуть подсолен, легко крошится под зубами, в общем, вполне себе съедобен. Горохов ест быстро, ведь у него всего одна рука, и когда Аяз вернётся в кабину, в этой руке должно быть оружие, а не еда. А проводник тем временем достаёт оба фильтра и выбивает их о бампер машины, в свете габаритов из фильтров вылетают серые тучи пыли. После проводник ставит фильтры на место и закрывает капот. Он собирается лезть в кузов, идёт вдоль машины… Горохов уже доел, и вдруг вспоминает, что в кузове куча оружия… Ему не хочется получить пулю через заднюю стенку кабины… Он открывает дверь.

— Аяз! Стой!

— Чего? — проводник останавливается.

— Иди-ка встань перед фарами, — говорит Андрей Николаевич и включает их.

— Что? Зачем это?

— Прекрати переспрашивать, это меня раздражает, — говорит ему Горохов. — Иди и встань на свет, — и так как проводник не спешит это делать, он добавляет: — Слушай, Оглы, я сейчас закрою дверь и просто уеду. Я смогу уехать и без руки. Или ты хочешь проверить?

Только тогда проводник выходит вперёд и становится в свет фар среди мелькающей в воздухе саранчи.

— Подними рубашку! — кричит ему Горохов. И тот послушно поднимает рубаху. И Андрей Николаевич тут же замечает: — Что у тебя на поясе? Да, это! Нож? Выброси его, — Аяз вытаскивает из ножен небольшой нож, но не спешит выкидывать. И Горохов настаивает: — Выброси! — только после этого проводник выкидывает нож в песок. — Повернись спиной! — кричит Горохов. — Теперь лицом, покажи карманы. Выворачивай их, — Оглы делает, что от него требуют. — Теперь подними штанины, — больше никакого оружия у проводника не нашлось. — Всё, иди сюда, — распоряжается Горохов и закрывает пассажирскую дверь кабины.

Когда Оглы возвращается на водительское место, Андрей Николаевич кладёт револьвер справа от себя и левой рукой проверяет ещё и рукава рубахи Аяза, а потом, взяв оружие в руку, произносит уже удовлетворённо:

— Теперь и тебе, и мне будет спокойнее; всё, поехали.

Аяз молча включает передачу, и машина трогается с места.

— Фары выключи, — сразу напоминает ему Аким. И тот выключает свет. Месяц ещё не поднялся, но разглядеть чёрные махины барханов уже можно без затруднений. Проводник включает вторую передачу и не спеша едет. Горохов отодвигается от Оглы в самый конец дивана, практически облокачивается на дверь, опускает оружие на диван, стволом в сторону водителя. Если что… ему нужно будет просто поднять ствол… Проводник бросает на него взгляд и всё понимает, а потом спрашивает:

— Так куда едем?

— Я же сказал: на восток, — отвечает бывший оперуполномоченный — и тут же задаёт свой вопрос: — Эти черти называли тебя привратником. Что это значит?

— Какие черти? — не понимает Аяз. Он не отрывает взгляда от дороги.

— Те, в здании… Чёрные, длинноголовые… — поясняет Андрей Николаевич. И так как проводник после этого ничего не отвечает, он повторяет: — Что значит «привратник»?

— Не знаю; откуда я знаю, как они там кого называют, — отвечает Оглы.

— Ты не знаешь, а вот они тебя знают, — и опять проводник молчит. И тогда Горохов снова спрашивает: — Ты ведь служишь этим тварям из здания?

И тут вдруг проводник говорит ему:

— Я служу будущему.

«Ах вот оно что? Это звучит как пароль».

— Ты из Обители, что ли? — догадывается бывший оперуполномоченный. Но он думает, что Оглы ему врёт.

— Да, я последователь нашего пророка. Всеблагого, — говорит Аяз.

Вот только кое-что не сходится в этом заявлении с тем, что говорил о нём Шубу-Ухай.

— Странно, ты служишь Обители, а тебя ищут люди из этой самой Обители. Ищут и готовы всю степь перерыть, чтобы тебя найти.

— Кто это меня ищет из Обители? — теперь Аяз даже оторвал взгляд от дороги.

— Иван, — отвечает ему Горохов.

Проводник снова бросает на него взгляд.

⠀⠀