Шикарный всё-таки токсин. Очень эффективный. Два существа по триста килограммов валялись перед ним горами на грязном бетоне… Они ещё шевелились, но в принципе было ясно, что уже не поднимутся. Стало наконец тихо, если не считать хрипов и каких-то бульканий… А Горохов берёт и отключает счётчик радиации — надоел он ему своим бесконечным треском… Бывшему оперуполномоченному и так уже всё ясно с местной радиацией.
Дым висел и не оседал в этом раскалённом воздухе. Ему необходимо выйти из этого облака, но пришлось только оттянуть респиратор и откашляться, прежде чем он поднял револьвер с бетона и стал его заряжать, положив пистолет в левый карман пыльника… А ему так хотелось побыстрее кинуться к выходу и ко фляге. Но нет, нельзя было подходить к тёмному пространству коридора, ведущего к залу, не зарядив всё своё оружие. И это было бы правильно… если бы у него не начинало всё плыть перед глазами, в затылке не появилась тяжесть и его не накрыла первая волна подкатывающей к горлу тошноты…
«Хреновый признак… Это что? Тепловой удар?».
Раньше десять-пятнадцать минут, может даже и двадцать, в такой жаре Андрей Николаевичи перенёс бы уверенно… Но тогда он не был поражён грибком, не был так ослаблен им…
«Если упаду… то… Бог его знает, кем я проснусь…».
Надо было держаться. Добраться до таблеток. А для этого дойти до коридора и пройти его. А перед этим… Конечно же, выпить воды. Он снарядил всё своё оружие, даже пистолет, хотя в том было ещё, кажется, три патрона, всё равно он вставил полный магазин.
Быстрее… Нужно быстрее выбираться отсюда. И он направляется к выходу. Там, у выхода, Андрей Николаевич останавливается и заглядывает в полумрак коридора, откуда ему подмигивали индикаторы на разнообразных биобаках. Больше он ничего разглядеть не может. Там его могут ждать, но ему придётся шагнуть в темноту. Он поднимает свою флягу… Для этого пришлось взять револьвер под мышку. Вода в сосуде почти горячая, но она как будто прочищает ему горло. Становится легче дышать… Но… этого мало… Он действительно чувствует себя нехорошо… Ему кажется, что у него начинает гореть кожа на лице…
«Хрен вам, а не дегидратация!».
Бывший оперуполномоченный пьёт ещё, пьёт про запас, выпивает почти всю воду… Да, это как-то помогает ему… немного… Пора… Берёт револьвер и делает быстрый шаг с яркого света в темноту. Ещё шаг, нужно уйти из светлого проёма, чтобы не быть прекрасной целью. Потом боком шаг к стене и ещё пару шагов к одному из баков, там он присаживается… Глазам нужно привыкнуть… Не хватало ещё налететь на что-нибудь…
О, как его выручал нагнетатель в респираторе… После воды ему и вправду стало дышать полегче…
Присесть у стены и отдышаться… Это было правильное решение… Горохов замечает, как что-то чёрное и небольшое перекрыло собой одну цепочку разноцветных огоньков на огромном баке в паре десятков метров от него… Кто-то бродит там… Он не раздумывает, у него тут друзей нет, гражданские здесь тоже вряд ли водятся… Андрей Николаевич поднимает оружие.
Пахх…
Кто-то булькнул и упал… Снова стали видны индикаторы на баке. А глаза тем временем попривыкли немного к темноте, и он поднимается… И едва не падает, ему пришлось опереться обрубком руки на бак… Голова стала кружиться… Сильно.
Очень нехороший симптом. Но он знает, что уже идёт обратно к машине, в которой есть медикаменты, вода и, главное, кондиционер… Вот только дорога назад всё время ведёт вверх… И Горохов отрывается от бака, поднимается и начинает подъём.
Он проходит десять метров, не больше, и останавливается… Оглядывается назад, теперь ему видно лучше, там светлое пятно прохода в зал… Андрей Николаевич никого не видит: чёрные, будто обугленные, трубы, и баки, баки, баки вдоль стен с индикаторами-огоньками. И снова делает шаг вперед. Он знает, что сейчас уязвим, что там, в темноте, ниже, чем освещённый зал, в переплетении обугленных труб есть другие коридоры и ещё существа… Если не солдаты, то уж длинноголовые точно. А у них их блестящие палки. С тонкими лучами-нитками…
А ему нужны медикаменты. Он чувствует себя всё хуже с каждым шагом… И теперь необходимо снова передохнуть… Андрей Николаевич останавливается и оборачивается назад. Там, ниже, на фоне множества индикаторов снова мелькает тень… Горохов поднимает свой револьвер…
Пахх… Чуть ждёт и стреляет ещё раз… Пахх…
Но тень была далеко… И он слышит металлические звуки. Пули бьются во что-то твёрдое…
«Не попал».
Горохов поворачивается и идёт дальше, вдруг понимая, что пот не стекает у него по вискам из-под фуражки. Нет, ему не становится легче, мало того, его опять начинает мутить… И пройдя ещё шагов пятнадцать, он снова останавливается… Оборачивается и опять думает стрелять… Уже поднимает оружие… Ему кажется, что за ним всё-таки кто-то идёт, прячась за баки. И тут вдруг Андрей Николаевич слышит голос… Голос явно не человеческий, и, кажется, он доносится откуда-то сверху…
— Прекрати свои деструктивные действия, — Горохов вертит головой, пытаясь найти источники звука… Но звук доносится со всех сторон сразу и ещё откликается эхом снизу, от зала… — Мы согласны тебя отпустить. Можешь уходить…
«А… Вот, значит, как?! Они меня видят. Видят и не трогают, — а ещё его радуют эти слова, оперуполномоченному они даже льстят. — Согласны меня отпустить, значит… поняли, уроды, с кем связались! Лишь бы только всё это было правдой. А то порежут этой своей белой ниткой, когда успокоюсь и пойду дальше».
Впрочем, у них уже был шанс полоснуть его лучом откуда-нибудь из темноты, но… Они пока не полоснули. И он поворачивается и снова глядит вниз. Всё равно ничего там больше не видит среди чёрных труб. И потом продолжает подниматься к выходу.
А до выхода не так уж и далеко… Вот только после каждого шага ему становилось всё тяжелее делать следующий. И дело было не в том, что его рука начинала болеть, и не в том, что кожа, особенно на лбу и шее, горела… А в том, что у него просто заканчивались силы. Он прошёл шагов двадцать, и ему снова пришлось остановиться… Остановиться с мыслью, что его сейчас точно убьют… ну или… срежут лучом ноги… Дадут полежать и, уже ни о чем не переживая, отправят на переработку… Нет, стоять было нельзя… И он снова двигается к выходу. Теперь глаза окончательно привыкли к полумраку этого бесконечного подъёма. Мимо тянулись баки с индикаторами, но бывший оперуполномоченный уже почти ничего не различает… У него всё плывёт перед глазами… И его тошнит… Он уже в который раз замирает, чтобы перевести дух… А там, наверху, в самом конце подъёма, вдруг расплывается белое пятно света… Это выход, кто-то открыл ворота блока…
«Кто там?».
Горохов вдруг думает, что это идёт подмога к длинноголовым, что его там уже ждут… Солдаты с картечницами… Уроды с их страшными белыми лучами… Дарги с винтовками… И, в принципе, до белого квадрата, до солнца, осталось не так уж и много… Можно было бы попытаться добраться до выхода… И убить там всех. Всех… Вот только у него… не оставалось на это сил…
«Кажется, на этот раз… не выйдет!»
Опять рефлекс… Горохов об этом не думал, он вообще был где-то на границе сознания, но когда кто-то попытался вытащить револьвер из его руки, Андрей Николаевич сразу нажал на спусковой крючок…
Пахх…
— А-а… — заорал кто-то почти над его ухом…
И тогда бывший оперуполномоченный открыл глаза. Он ещё не понял, кто перед ним, но это был человек…
Халип Адыль Аяз Оглы…
— Не стреляй, не стреляй, пожалуйста… Ты чуть не прострелил меня…
Оглы. И этот голос радует Горохова:
«Не длинноголовые… Это он открыл дверь в блок».
И Горохов пытается ответить ему:
— Не трогай моё оружие… — вот только из этого ничего не выходит, лишь какое-то бормотание, заглушенное респиратором…
— Что? — переспрашивает Аяз. Он даже наклоняется к оперуполномоченному. — Я не понял… Что?
И тут Горохов собирается с силами и вполне себе отчётливо произносит:
— Встать помоги.
И Аяз берёт его под правую руку…
— А… О… — он видит лишь её обрубок… Оглы ошарашенно смотрит на остатки руки…
Его прикосновения причиняют Андрею Николаевичу ощутимую боль… Но он сдерживается, чтобы не заорать на дурака, и лишь цедит сквозь зубы:
— Давай уже… Поднимай меня…
И тогда Оглы поднимает его. У Горохова, после того, как он полежал, кажется, сил чуть прибавилось… но ему всё-таки нужно немного поддержки. Но прежде чем двинуться, оперуполномоченный предупреждает Оглы:
— Если мне что-то покажется… — Горохов показывает проводнику револьвер, — прострелю брюхо… Всё. Помогай. Пошли, — говорит он, и они двинулись к выходу на свет… И Аяз хотел было перехватить его и встать слева, но в левой руке у Андрея Николаевича оружие. И он командует:
— Справа иди.
Оглы послушно берёт его под мышку, выше обрубка, это неприятно, но бывший оперуполномоченный не доверяет своему спутнику. Он боится, что тот может вырвать у него револьвер. И у него есть куча оснований для этого недоверия, а проводник усугубляет это недоверие своим вопросом:
— Ты достал первожизнь?
— Нет, — врёт ему Горохов.
— Э-э, как это плохо… Получается, зря ездили, — расстраивается Оглы. — А с рукой у тебя что?
— Знакомые твои забрали… — кое-как отвечает ему Андрей Николаевич.
— Забрали? О-о…
Наконец они выходят на свет. Очки сразу прибавляют затемнения.
Уже вечереет, и тут, на улице, намного прохладнее, чем в здании. Горохову кажется, что ему становится лучше. Их грузовик… Конечно же, он никуда не делся, он так и стоит под навесом. Оглы ведёт Горохова к машине и всё пытается что-то вызнать у него насчёт его похода к резервуару, но Андрей Николаевич чувствует себя не так хорошо, чтобы болтать… Оглы подводит его к пассажирской двери, открывает её… Горохов находит в себе силы влезть на сидение… А Аяз дверь не закрывает, стоит и ждёт… Бывший оперуполномоченный тут вспоминает и говорит:
— Они в правом кармане.
Проводник лезет к нему в карман, копошится и одну за другой достаёт оттуда свечи зажигания, только после этого захлопывает дверь кабины. Андрей Николаевич не сомневается ни секунды: Оглы убьёт его при первой возможности. Он не поверил ему насчёт реликта. Сказал только «Эх, как плохо», и всё… Он даже не задал ни одного вопроса на этот счёт. А вещество ему нужно. Очень нужно. Будь у него рука, он просто оставил бы тут этого урода, но в том-то и дело, что руки у него не было… Так что проводник был ему необходим. И поэтому он вспоминает про препараты. Надо было ещё там, в коридоре, их выпить, но тогда это было сложно сделать, нужно было остановиться, спрятать оружие, открыть баклажку, найти в карманах стимуляторы, а это всё время, время… Там ему просто хотелось скорее убраться из полумрака, разогретого радиацией. Теперь же у него было и время, и возможности: Оглы, открыв капот, вкручивал свечи в цилиндры, а бывший оперуполномоченный спокойно положил оружие рядом с собой и, закинув в рот нужную капсулу, как следует запил её водой. Часть воды вылил на себя, хоть на секунду остудив горящую на лбу кожу. А через пару минут Аяз захлопнул капот машины и залез в кабину, забыв положить свечной ключ обратно в ящик для инструментов, и тут же, даже не вытерев грязных рук тряпкой, завёл двигатель… Это всё не понравилось Андрею Николаевичу. Он не любил неряшливости, и ему было не по нутру, что ключ Оглы бросил в дверной карман. Там ему не место, ключ торчит из кармана, от качки упадёт на дно кабины, а когда откроют дверь, может выпасть в песок. И всё: ты в степи без нужного инструмента. Но сейчас он решил ничего ему не говорить…
Сразу заработал кондиционер, несколько секунд он загонял в кабину горячий воздух, а потом струя наконец начала охлаждать пространство. И, ни слова не говоря, Оглы включил первую передачу, и машина выкатилась из-под навеса. Горохов оборачивается и глядит в окно назад. Огромная дверь уже закрыта.
«Вот так просто? Неужели мне дадут уехать! — к нему благодаря мощному препарату стала возвращаться сообразительность, его трезвый взгляд. — Может, потому, что у них в этом бетонном здании кончились бойцы…?»
Опасность отступила? Он выбрался живым, хоть и без руки, но со своими, а не переделанными мозгами? Всё это было странно… А главное, после того как он побеседовал возле бассейна с реликтом с Четвёртым модулем-организатором, у него была целая куча вопросов к этому его проводнику.
Тут он бросает взгляд на Оглы, и тот тоже смотрит на него, но ничего не говорит. Отворачивается. Впрочем, тут слов и не нужно.
«Он уже что-то придумывает. А может, уже придумал. Так что лучше мне при нём не засыпать».
В общем, обратная дорога обещала… обещала быть напряжённой, тем более что пока он не знал, куда ему ехать. Возвращаться к Аязу домой? Нет, этот вариант он даже не рассматривал. Там осталась мерзкая Гупа. Не факт, что Шубу-Ухай её смог «успокоить». А остаться в таком состоянии против Аяза и Гупы — это смерть, смерть верная. Ну а тогда куда? И тут Горохов принимает непростое решение; впрочем, в его положении других быть и не могло.
⠀⠀