Антон неожиданно для самого себя проснулся среди ночи и долго лежал, слушая ночные шорохи и скрипы. С ним такое бывало и раньше, особенно когда снилась война. Сны про войну он видел редко, но они всегда были настолько яркими и реалистичными, что он просыпался, зачастую не досмотрев их до конца. В них Антону обязательно не везло: отказывало оружие, спотыкался на всем скаку конь или кто-то стрелял в спину. Но сегодня он даже не мог вспомнить, что ему снилось. Какая-то дребедень без начала и конца. Это была его четвертая ночь в отеле. И от сна Антон перекинулся на воспоминания о первых днях, прожитых им в Париже. Они прошли сумбурно. После посещения Вишецкого за него взялся Павел Михайлович.

Утром Антон был предоставлен самому себе. Вставал он в восьмом часу. Неспешно брился, принимал душ, одевался и шел завтракать в кафе неподалеку. Обслуживала его одна и та же симпатичная официантка. И Антон на второй день позволил себе невинный флирт. Девушка улыбалась его шуткам, показывая мелкие ровные зубки. И Антон намеревался в самом скором времени попросить ее показать ему Париж. Он сделал бы это раньше, но ему мешал хозяин. Этот радушный внешне толстячок все время находился рядом, пока официантка обслуживала Изломина. По тому, как вела себя с ним девушка, хозяин приходился ей родственником. Скорее всего, дядей. Антон, однако, не терял надежды, что сможет улучить нужный момент.

Позавтракав, Изломин отправлялся бродить в одиночестве по улицам Парижа. Больше всего ему нравилось гулять по набережной, до которой он доходил пешком. Парижская осень, более теплая, сохраняла краски даже в ноябре. Антон подолгу стоял на берегу Сены, разглядывая проплывающие лодки и катера.

Перед обедом за ним заходил Щеглов. И спокойное времяпрепровождение заканчивалось. Сначала они шли обедать в ресторан, бывая все время в разных. Затем Павел Михайлович показывал ему Париж: Лувр, Гран-Опера и прочие не менее известные музеи и исторические места. Проводил показы Щеглов вдумчиво, не более двух-трех посещений за один раз.

А вечерами наступало главное веселье. Антон посещал эмигрантские собрания. Не все подряд, конечно. Да и собраниями назвать их можно было с большой натяжкой. Десять-пятнадцать участников, не больше. Люди эти были серьезные и заинтересованные в беседе с человеком, жившим при новом большевистском порядке. Официальное название СССР в таких собраниях употреблялось исключительно в ироническом ключе. Вопросы ему задавали разные. Были среди эмигрантов те, кто искренне интересовался жизнью в СССР, но попадались и желчные, злые типы, пытавшиеся чуть ли не обвинять Антона за то, что тот не пустил себе пулю в лоб, а остался прислуживать большевикам. Не будь рядом Щеглова, одна из таких бесед вполне могла завершиться дракой. Так досадил Антону один неуравновешенный господин, добивавшийся от Изломина публичного покаяния.

Ожидаемо, что здесь, в Париже, он встретил своих знакомых из прошлого. Его продолжали проверять. С этим ничего нельзя поделать. Нашли двоих. И в одном ночном погребке, где собиралась молодежь, чтобы весело провести время среди своих, Щеглов подвел к нему двух людей, ожидая их реакции на встречу с Антоном. С одним из них Изломин учился в кадетском корпусе с разницей в один год. Помнил только его фамилию: Харитонов. Вторым же был Нелидов. Он, по собственным словам, редко посещал подобные места. А значит, его попросили об этом. И им пришлось разыграть радостную сцену встречи старых друзей и однополчан. Если у Щеглова и тех, кого он представлял, были какие-то сомнения на счет Изломина, то они должны были отпасть. После расспросов, крепких объятий и тостов с шампанским, все трое уговорились обязательно встретиться и посидеть в ресторане по старой офицерской традиции. Разумеется, когда Антон будет свободен. Пока же дела у Изломина были. Ему предстояла встреча с генералом Кутеповым. Она уже должна была пройти вчера днем. Но в последний момент их с Щегловым предупредили, что визит к генералу откладывается на следующий день. Значит, он должен был состояться уже сегодня.

Антон лениво гонял в голове мысли, точно бильярдные шары, вспоминая то одно, то другое. Ему хотелось курить, но вставать было лень. Антон потянулся и включил ночную лампу. Посмотрел на часы. Стрелки показывали третий час. Халатом он не обзавелся, потому пришлось надеть рубашку и брюки. Сунув ноги в домашние туфли, Антон поднялся с кровати и подошел к туалетному столику, на котором лежали сигаретная пачка и зажигалка. Здесь, в Париже, он быстро отвык от советских папирос и перешел на французские сигареты «житан».

Антон взял пачку в руки, когда от входной двери раздался сильный шум. Ночник горел неярко и освещал лишь кровать, а остальное помещение таилось в полумраке. Он повернулся, сделал несколько шагов к двери и увидел, что она вдруг распахнулась. В номер ворвались несколько темных фигур. Первый на бегу взмахнул рукой, и тяжелый кулак врезался Антону в лицо. Он пошатнулся от удара и, защищаясь, выставил локоть. Но кулак изменил направление и ударил в живот. Антон согнулся. И тут же, не давая опомниться, его схватили, заломили руки назад и поставили на колени. Изломин поднял голову. Перед ним стоял человек. Еще двое держали. Дверь в номер уже была закрыта, а свет включен. «Итак. Нападавших трое. Правую руку держит тот, кто бил. Он, очевидно, боксер. Удар хорошо поставлен. Слева послабее, слишком уж жмет руку», – Изломин ждал. – «Что будет дальше?».

Третий, не торопясь, прошелся по номеру, взял у стены стул, поставил его в середине комнаты и сел, закинув ногу за ногу, так, что прямо перед глазами Антона оказался равномерно покачивающийся блестящий черный ботинок.

– Что происходит? – спросил он на французском, проведя языком по разбитой нижней губе и слизывая кровь.

– А ты еще не догадался?

«Сидящий говорит по-русски и без всякого акцента. Значит, свои. Эмигранты. Черт бы их побрал».

– Нет, я не догадлив, – сказал Антон, пытаясь изобразить на лице иронию.

– Ну что же, просветите его, – приказал третий.

И Изломин получил полновесный удар по затылку. Потом его взяли за волосы и задрали голову вверх. Теперь он смотрел прямо в лицо сидящему. Это был человек лет тридцати пяти, широкоплечий, в черной шляпе, надвинутой на лоб, и сером плаще-макинтоше. Лицо крупное, глаза небольшие, серые и холодные, подбородок выпячен чуть вперед. Усы аккуратно подстрижены. Неприятный тип. Такие обычно сострадания не имеют в принципе.

– Ну что? Теперь поговорим? – спросил тот.

– О чем?

– О твоем предательстве!

– Кто вы такие? Не понимаю. Что вы хотите?

Третий насмешливо произнес:

– Суд чести. Над такими вот, как ты, гадами, Изломин. Чему улыбаешься?

– Вы меня с кем-то спутали. Я Андреев. Можете посмотреть мой паспорт.

– Не пори чепухи. Мы прекрасно осведомлены о том, кто ты. Бывший русский офицер, а ныне предатель!

– Раз знаете всю мою подноготную, значит, ошибка исключена. А жаль. Зря маскировался.

– Да он смеется! Мразь! – воскликнул срывающимся голосом держащий левую руку.

И, судя по голосу, ему было не больше двадцати. Наверное, из юнкеров. Молод для офицера. Боксер молча сопел, часто шмыгая простуженным носом. Настолько часто, что Антону захотелось попросить его высморкаться.

– Что скажешь, Изломин? – спросил третий.

– Что мне вам сказать? Я с анонимами вообще-то не разговариваю. Представьтесь, а там посмотрим.

– Моя фамилия Осицкий. Капитан Осицкий, а также твой судья и палач. Как же ты, офицер, мог предать Белое дело?

Этот третий не ругался и не кричал. Весь его облик говорил о том, что человек он серьезный и слов на ветер не бросает.

– Предать? О чем вы, черт вас возьми?

– Да ты, поручик, право, как дитя неразумное. Мы все знаем. Ты работаешь на ОГПУ. Отпираться не нужно. Не трать впустую наше время.

– Неправда! Я ни на кого не работаю, а являюсь членом МОЦР.

– И МОЦР ваш – дешевая провокация чекистов.

– Никого я не предавал, – сказал Антон как можно спокойнее. – А МОЦР существует на самом деле.

– Он лжет, мерзкий предатель! – снова завел свой «граммофон» второй.

– Слушай, – обратился Антон к нему. – Заткнулся бы ты! Заладил одно и тоже. А вам, господин капитан, не мешало бы привести доказательства моей вины, коли вы присвоили себе функции суда.

Антон заметил летящий ему в лицо ботинок Осицкого, но убрать голову не мог. Очень уж крепко держали. Сильнейшая боль, едва не лишившая сознания, заставила его напрячь мышцы. Внутри заклокотала ярость. Из разбитого носа потекла кровь и закапала на пол.

Осицкий, чиркнув спичкой, закурил сигарету.

Антон смотрел на его тяжелый подбородок и думал: «Как похожи все те, кому приносит удовольствие мучить и унижать людей. Будь они белые, красные или зеленые».

– Выбор у тебя небольшой, – сказал Осицкий, выдохнув дым. – Покайся. Расскажи, кто еще работает с тобой на ГПУ? Здесь, среди эмигрантов. Кто тебя сделал их агентом? Сколько времени ты этим занимаешься? Расскажи нам все в подробностях. Мы оставим тебе жизнь. Ну, согласился ты сотрудничать, так это от безысходности. Я тебя понимаю, жизнь под большевиками не сахар. Исповедуйся, тебе же легче будет. Идет?

– Нет. Я никого не предавал. На чекистов не работаю. И сказать мне вам нечего.

– Тогда мы ведь повесим тебя в назидание другим. Повесим, как Иуду!

Осицкий засмеялся очень неприятным, глумливым смехом.

– Господа, это ошибка! Не знаю, кто сказал про меня такое. Но уверяю, это неправда! Я не служу в ОГПУ.

Изломин продолжал твердить о своей невиновности, уже не надеясь, что на его слова обратят хотя бы какое-то внимание. Осицкий наклонился и с интересом посмотрел на Антона.

– Вспотел, – оповестил он. – Понимает, что мы с ним не играемся. Напиши записку, Изломин. Напиши, что дальше жить и лгать не можешь. Если напишешь, то дадим тебе хотя бы умереть по-людски. Револьвер с одним патроном. Слово чести!

– Я не предатель, – медленно и четко произнес Антон. – И идите вы к черту!

– Не напишет он, капитан, – впервые за все время заговорил боксер с насморком.

– Давай заканчивать. Повесим его на люстре. И вся недолга.

– А не лучше ли в ванной на трубе? – с сомнением протянул Осицкий. – Люстра может не выдержать.

– Проверим. Должна выдержать. Зато какой натюрморт получится!

– Хорошо. Действуйте! И дайте ему утереться чем-то, не то кровью все зальет, – брезгливо добавил Осицкий.

Изломина посадили на стул. Молодой сбегал в ванную комнату и вернулся с полотенцем. Бросил его Антону. Тот поймал и стал вытирать им лицо. Боксер вынул из кармана веревку и стал ее разматывать.

– У тебя еще есть время подумать, – сказал Осицкий, пройдясь по комнате. – Не долго.

Голова у Антона от побоев стала тяжелой, мысли разбегались и путались. Но понукать его было не нужно.

Его мозги и так скрипели от напряжения: «Неужели все это происходит на самом деле? И его вот так легко сдали и раскрыли? Кто? Каким образом? Нет, этого не может быть. У него не могло быть прокола. Он и сделать-то ничего не успел. Никаких промахов он не допустил, ни с кем не связывался. Значит, сам проколоться не мог. Может быть, его сдали чекисты? Но зачем? Кому он мешал? Глупо! Да и дядя Митя не допустил бы этого. Местное самоуправство? Нет, вряд ли. Не стыкуется. Хотя…Это, может быть, еще одна проверка. И, надо сказать, жестокая, без сантиментов. Знать бы, кто его проверяет. Щеглов? Грубо. Павел Михайлович сработал бы тоньше. Ведь за ним стоит сам Кутепов. Позволит ли тот так мараться? Нет, это не Щеглов. Да и у того было много времени для проверки Антона. И даже если бы он ее не прошел, то не стали бы убивать в номере. Вывезли в глухое место, допросили с пристрастием и прикончили бы без этого дешевого спектакля. Тогда кто же? Может быть, кто-то из тех, с кем он недавно встречался? По собственной инициативе решили его проверить. Хорошо, если так. Если это проверка. Его помучают и отпустят. Не дойдут же они до конца. Или дойдут? Стоп! Ему надо исходить из худшего. Как бы себя повел поручик Изломин, когда бы сам выбрался из России и столкнулся с подобным отношением? Не стал бы сидеть, сложа руки».

Промокая лицо, Антон видел, как боксер встал на стул. Потолки в номере были высокие, метра под три. Он перебросил веревку через рожок люстры. «Повесят. Как пить дать, повесят!» – подумал Антон.

Решив легко не сдаваться, он поискал глазами хоть что-то, похожее на оружие, чем смог бы воспользоваться.

На столе стояла пепельница. Она была изготовлена из оникса. А это материал тяжелый, пусть и хрупкий. Однако вполне мог сгодиться. Боксер соскочил со стула на пол, взялся за веревку и подергал ее. Потом повис на ней всей тяжестью. Удовлетворенно хмыкнул и, снова встав на стул, начал вязать петлю.

«Самое время их удивить», – решил Антон.

Молодой стоял слева от Изломина и смотрел вверх. Осицкий тоже, причем с видимым удовольствием. Очевидно, процесс приготовления к казни ему был приятен. Он находился от Антона в метрах двух. Самым опасным среди них мог считаться боксер. Он был крепок и силен. С таким даже схватиться один на один – значило проиграть. Поэтому Антон начал с него. Бросив полотенце в лицо молодому, он резко вскочил и ударил ногой по стулу, выбыв его из-под боксера. Тот, не ожидавший нападения, тяжело упал на пол. Подобрав стул, Антон в туже секунду швырнул его в молодого так удачно, что тот свалился вместе со стулом на кровать. Осицкий, к которому Антон вынужден был повернуться спиной, попытался обхватить его руками сзади.

«Черта с два!» – затылком Антон ударил его в лицо с такой яростью, что Осицкий не удержал вскрика.

Расцепив его руки, Антон, ухватившись за правую, перебросил капитана через себя. Тяжело дыша, он повернулся и вовремя. С пола поднимался боксер. Он прямо горел желанием отмщения и оттого слишком поспешил. Его мощный, со всего плеча удар в голову Антон, на этот раз готовый к схватке, пропустил над собой, вовремя нагнувшись. Удар левой по корпусу он блокировал и, сблизившись, в свою очередь ударил боксера коленом в пах. Вышло для того болезненно. И потому следующий удар правой не принес боксеру большого успеха. Антон просто отскочил подальше к столу. Не давая боксеру окончательно прийти в себя, он схватил пепельницу двумя руками и с размаха обрушил ее ему на голову. Раздался странный звук, похожий на треск расколовшегося арбуза. И боксер кулем повалился на пол. Антон с некоторым удивлением смотрел на расколовшуюся на две половинки пепельницу в своих ладонях. Боксер ворочался на полу, но подниматься не спешил. И все же торжествовать победу было рано. Оставались двое. И они уже полностью пришли в себя. Первым на него набросился молодой. Боксу он не учился, а просто попытался схватить за горло, чтобы задушить. Без труда отодрав его руки от своей шеи, Антон коротко приложил его кулаком в лицо. Затем добавил с левой в запрокинутый острый подбородок, так, что заболели костяшки пальцев. Антон явственно услышал, как клацнули у того зубы. Отлетев к окну, молодой съехал вниз, едва не оборвав штору. На какое-то время он тоже выбыл из схватки. Оставался Осицкий.

Он успел встать с пола и сейчас стоял, держа направленный в Антона пистолет. Левую руку с платком он прижимал к лицу.

– Стойте! Поднимите руки!

– Удивительно! К вам вернулась вежливость, капитан.

Антон остался стоять на месте. Между ними было не больше полутора шагов. С подобного расстояния промахнуться очень трудно даже самому неважному стрелку. А считать капитана таковым у Антона не было оснований.

– Хорошая у вас машинка, – сказал он. – Браунинг. Такой не подведет. Позвольте узнать. И что дальше?

Осицкий не ответил. Он быстро обежал глазами комнату, превратившуюся в место настоящего побоища: всюду кровь и обломки мебели.

– Повернитесь!

– Эка вы раскомандовались, господин капитан, – усмехнулся Изломин. – Я не стану выполнять ваши дурацкие приказы. Стреляйте!

– Я не шучу!

Палец на спусковом крючке напрягся. Не убьет, так ранит. Выхода не было. Антон выполнил приказание, уже понимая, что последует за этим. Осицкий шагнул к нему и ударил рукоятью пистолета по голове. От взорвавшейся внутри боли сознание Антона померкло.

Когда он пришел в себя, то оказалось, что он лежит лицом вниз, и руки связаны за спиной. Левая щека прижата к полу. В голове стоял шум.

– Очнулся! – возвестил чей-то голос.

Антон открыл глаза, видя одни ботинки. Тут его подняли и поставили на ноги.

– Ну вот! Все готово. Можно вешать.

– Убив меня, вы совершаете большую и непоправимую ошибку, – медленно произнес Антон.

С трудом шевеля распухшими губами.

Его подвели к стулу. С люстры свисала веревочная петля.

– Залезай! – сказал Осицкий и ткнул стволом пистолета ему в бок.

Антон поставил ногу на стул. И его стали поднимать, но вдруг остановились. И он остался стоять на полу.

– Хватит, господа! Итак видно, что он чист!

Голос, проговоривший эти слова, принадлежал боксеру. Он стоял позади Антона и стал развязывать ему руки.

– Сломали вы накал драматизма, есаул, – с видимым сожалением заметил Осицкий.

– С петлей на шее эффект был бы сильнее. Ладно, сойдет и так. Господин Изломин, прошу нас простить. Это была проверка, вызванная необходимостью. Вы должны нас понять.

– Да, я вас понимаю, – согласился Антон, разминавший руки.

И, собрав все силы, от всей души врезал кулаком Осицкому.