– Придется тебе поверить, Антон. Это я собственной персоной.

Нелидов поднялся и крепко обнял изумленного Изломина.

– Не ожидал увидеть меня в России? Проходи и садись.

Он отстранился и закрыл за Антоном дверь.

– Чтобы нас не слышали.

– Признаться, даже в самом несбыточном сне такое мне не приснилось бы, – проговорил Изломин. – Ты знаешь, я вчера повстречал девушку, с которой был знаком в восемнадцатом году. Я ее сначала и не узнал. Но чтобы на следующий день встретиться с боевым другом через четыре года?! Это вообще ни на что не похоже!

– Добавь, что встреча эта произошла в российской глухомани и к тому же в плену.

– Плен мы успеем обсудить. Черт, черт! Я себе не верю. Это ты, Николай?

– Я, Антон. Я. Постаревший и помятый. Не без того, конечно. Жизнь на чужбине не сахар.

– А мне кажется, ты такой же, как во время нашего прощания, – с искренней радостью сказал Антон. – Помнишь? В двадцатом.

– Хорошо помню! И кокетничать не стану. Тебе видней. Чтобы прояснить все с самого начала, скажу, что в России я нелегально. Тайно пересек границу и использую фальшивые имена и документы. Как благонамеренный гражданин СССР, ты должен об этом знать. И зовут меня сейчас Николай Платкин.

– Нет. Я на тебя, товарищ Платкин, доносить не стану, – улыбаясь, сказал Антон. – Лучше расскажи мне про себя. Что было с тобой после отъезда из Крыма? А уж потом поведаю тебе о своей жизни. Она, уверен, не так интересна, как твоя.

– Увы, мой друг. В моем повествовании будет мало занимательности. После того, как ты остался у доктора, мы направились в Севастополь. Успели на посадку. Смогли попасть на один из последних пароходов. Он был французским. Потом Константинополь. Не буду пересказывать тебе все ужасы по прибытию. Армейцев заставили ждать на кораблях больше двух недель. Клозет в очередь, вода по две кружки в день, хлеб делился на маленькие порции. Про грязь и вшей даже не говорю. Сам представляешь, как это бывает при большой скученности. И нам еще повезло: французы хотя бы кормили. На наших пароходах было все гораздо страшней. Мне потом рассказывали очевидцы. Когда нас пустили на берег, многие, и я в том числе, посчитали мучения законченными. Как бы не так. Нам выделили место в Галлиполи, где первое время мы жили в палатках, копали себе землянки. Потом начали строить деревянные бараки. Всяк стал устраиваться, как мог. Помнишь, я тебе говорил, что еще в девятнадцатом продал все свое имущество и дом в Крыму? За бесценок, разумеется. Но и эти жалкие гроши я частично перевел в английские фунты, а на остальные купил несколько золотых вещиц. Так что в моем вещевом мешке хранились некоторые ценности. Чтобы не обокрали, а такое случалось сплошь и рядом, мы с Павловым и Сердцевым, моими сослуживцами, ты должен их помнить, старались держаться вместе. Даже спали по очереди. Эти ценности помогли мне с моими приятелями кое-как продержаться на поверхности в течение года. Жизнь вели спартанскую, тратили деньги лишь на самое необходимое. Я не позволял себе играть, пить или курить гашиш. Эти равновеликие страсти сгубили там многих наших товарищей по несчастью. По началу я верил, что смогу устроиться, оставаясь в армии. Но с каждым последующим днем вера моя таяла. Я видел, как в лишениях и бедах живет большинство и как превосходно себя чувствует всякая штабная и тыловая сволочь, ограбившая собственную армию. Надо тебе сказать, что те из нас, кто обладал знаниями инженера, механика и имели дело с техникой, могли устроиться на хорошую работу. Сердцев, окончивший два курса технического училища, нанялся в мастерскую по ремонту автомобилей. Он получал достаточно хорошо и нас пристроил как своих помощников. Представь себе, во мне обнаружился талант шофера. Я стал возить хозяина мастерской. Он был такой европеизированный турок. Посещал театры и варьете. Ему льстило, что его шофер – русский офицер. И так продолжалось до лета двадцать первого года. Однажды я ожидал хозяина и наткнулся на свою дальнюю-дальнюю родственницу. Нас давно уже ничего не связывало, кроме фамилии. Но она позволила себе произнести мне нотацию. Якобы я позорю наш аристократический род. А ее спутник, то ли грек, то ли турок, попытался всучить мне несколько лир, как нищему на паперти. Пришлось дать ему в морду. Произошедший скандал стоил мне работы. Я больше не мог терпеть эту жизнь и решил уехать. Во Францию. Мои приятели не захотели покидать Константинополь. Сердцев прилично зарабатывал, жил уже не в казармах, а снимал комнату. Павлов нашел местную вдову и собирался на ней жениться. Ради этого он принял мусульманство.

Денег на билет до Марселя у меня хватало, но все запасы иссякли. А кому я буду нужен во Франции совершенно без средств?

– Вопрос риторический. Но я тебя хорошо знаю. Не может быть, чтобы ты не нашел выход.

Антон шутливо ткнул кулаком в плечо Нелидова.

– Ты прав. Выход нашелся. Ко мне наведался один мой давний знакомый, подпоручик Олимской. Его семья бежала в Крым еще в восемнадцатом. Ему было тогда семнадцать. И хотя его родители вскоре уехали за границу, Олимской остался и вступил в армию. Он был из числа тех юнкеров, кого произвели в офицеры на фронте прямо на поле боя. Шальная голова. Так вот, подпоручик предложил мне помочь продать перстень с алмазом, который сумел привезти в Константинополь и сохранить в течение всего этого времени. Он боялся, и совершенно правильно, что в ювелирной лавке его попробуют надуть с деньгами. Или, что даже более вероятно, ограбят после сделки. Олимской нуждался в верном человеке, который поможет ему в этом щекотливом и опасном деле. Мне подпоручик доверял, так как я в свое время помог ему, когда он чуть было не попал в контрразведку. Олимской утверждал, что перстень ему достался от деда купца. А тот, в свою очередь, получил его от должника вместо долга. Но подтверждения того, что перстень является семейной драгоценностью, естественно, не имел. Так или иначе, продать камень за хорошую цену можно было только тому ювелиру, кто не задает вопросов. У подпоручика был на примете один, но про него ходили разные нехорошие слухи. За помощь Олимской предложил мне двадцать процентов от вырученной суммы. И я согласился. Сделка и впрямь вышла опасной. После торга, который прерывался на кофе и сладости и продолжался более часа, турок-ювелир согласился купить перстень за пять тысяч лир. Один алмаз стоил больше в два раза, а ведь и сам перстень был золотым и старинной работы. Но в городе больше никто бы не дал. И все же это выходило немало. Османская лира приравнивалась к пяти долларам. Олимской выручил на операции двадцать пять тысяч долларов. Ювелир согласился расстаться с такой суммой только потому, что надеялся вернуть ее с помощью грабежа. У него были люди для такой работы.

– Без всяких сомнений. Деньги ты отработал с лихвой!

– Да, потрудиться пришлось. Пока подпоручик торговался, я ждал его и заранее наметил пути отхода. Четверо головорезов поджидали нас на улице, зажав с двух сторон. Они не учли того, что я был вооружен и первым начал по ним стрелять. На полицию мы не надеялись. Те появились бы тогда, когда на мостовой лежали бы наши остывшие трупы. Я подстрелил одного, остальные замешкались. Мы перелезли через забор и бежали. Там, как и везде в мусульманских кварталах, дома стоят плотно друг к другу. По внутренним дворикам мы и ушли. Так я заработал шесть тысяч долларов и с ними отбыл в Марсель.

– А что случилось с тобой во Франции?

– За три года много и всякого. Однако постепенно жизнь моя устроилась. Я работал таксистом и постепенно стал ощущать себя парижанином. Во всяком случае, избавился от акцента. На родину меня не тянуло. С эмигрантами, особенно с офицерами, я перестал общаться почти сразу по приезду. Даже подумывал изменить фамилию. Можно было переделать свою или жениться на француженке и взять ее. Варианты имелись.

– Что же заставило тебя снова приехать в Россию? Не тяни, Николя, я просто сгораю от любопытства.

– Подожди, – Нелидов взял кружку и зачерпнул ею воды из ведра. – В горле пересохло. Так вот. Я познакомился с одной девушкой, певицей. Она мне как-то очень помогла. Звали ее Аньес. Добрая и милая девушка. Мы соседи, делим с ней мансарду. Ее дверь напротив моей.

– Что же дальше? Дай-ка угадаю. У вас начался роман.

– Не угадал. Весной у нее обнаружили туберкулез. Начальная стадия, и она поддается лечению. Но нужны деньги. Много денег. У девушки только старая и бедная бабушка в Амьене. Я хотел ей помочь. Однако зарплата таксиста позволяет лишь питаться и платить за квартиру. Вот я и подрядился поехать в Россию.

– Ты, значит, влюбился в эту Аньес?

– Ну, не влюбиться в эту девушку довольно сложно. Она очаровательна. Можешь мне поверить. В меру образована, остроумна и добросердечна. Такое качество – редкость среди современных француженок.

– Каковы же современные француженки? Просвети меня, Николя.

– Они надеются только на себя и в любой момент готовы к отпору. Но продолжу. Я заметил, что Аньес влюбилась в меня. Я же, пожалуй, отношусь к ней по большому счету, как к сестре. Но бросить ее на произвол судьбы не могу. За эту свою работу я получу немало денег. Их должно хватить на ее выздоровление. Аванс я уже использовал на лечение девушки в одной из лучших парижских клиник. Надеюсь, что при любых обстоятельствах она будет обеспечена.

– Погоди! Так ты приехал в качестве эмиссара какой-то эмигрантской организации?

Встревожился Антон.

– Боже сохрани! – Нелидов даже перекрестился. – Меня наняло частное лицо. Один богатый эмигрант. И эта миссия не связана с политикой. Слушай, Антон, дай-ка мне передохнуть. Перейдем к тебе. В общих чертах я уже знаком с твой советской биографией.

– Как это? – не понял тот, продолжая хмурить свои красивые брови.

– Представь себе, – весело сказал Нелидов, – Я успел побывать в Туле у твоих родственников. И узнал от них, что ты, вылечившись, оказался в Красной армии и воевал в Туркестане. А после демобилизации работаешь учителем в Москве. Не подвел твой дядя Митя, как я и предполагал.

– Все так, да не совсем.

Антон, вспомнив про свое участие в контрразведывательной операции чекистов, помрачнел.

– Из школы я недавно уволился. Числюсь сейчас работником в одном музее. Но это так. Временно.

– Что-то произошло?

– Долго рассказывать, но я вляпался по самые уши в скверную историю.

– Серьезно? Это общее мнение? Или о ее скверности судишь ты один?

– Даже и не знаю. Давай я расскажу все по порядку, а ты сам вынесешь суждение. Идет?

– Вынесешь суждение, – передразнил его Нелидов.

Он положительно не собирался принимать дела Антона всерьез.

– С каким пафосом ты заговорил, дружище. Мне вот кажется, что ты по-своему обыкновению преувеличиваешь. Ладно, излагай. Я слушаю.

– Ты же уже знаешь, что я многим обязан своему дяде? Он смог спасти меня от расстрела. При помощи доктора Смирнова и по твоему замыслу меня сделали тем, кто помогал подполью. Хотя на самом деле им был ты. Как в тебе уживалась тогда нелюбовь к коммунизму и помощь большевикам? Уму непостижимо.

– И напрасно, – заметил Николай. – Я помогал не подполью, а конкретному человеку, состоящему в подполье. Доктор Смирнов – превосходный человек, отличный врач и в прошлом большой приятель писателя Чехова. Надеюсь, что доктор здравствует и по сю пору. Получилась великолепная комбинация. Учитывая, что времени оставалось мало, мне удалось почти невозможное. Надо было не только уговорить доктора лечить тебя, но и убедить его действовать по моей схеме. Замотивировать уважаемого эскулапа так, чтобы у него не возникло даже мысли свернуть с пути. И все это за какой-то час. Я, право, горжусь собой.

– К сожалению, теперь мне приходится расплачиваться за тот твой успех, – не мог не укорить, полушутя, друга Антон. – Когда я лечился от раны, на меня донесли, как на скрывающегося от Чека контрразведчика. Пусть доктор официально заявил, что я помогал подполью. Но не всем это понравилось. В общем, заварилась каша! Окончательно спас меня дядя Митя. Его веса оказалось достаточно, чтобы от меня отстали. Потом была служба у красных. До недавнего времени я думал, что с прошлым покончено.

– А это не так?

– Нет!

Антон набрал воздуха и обреченно проговорил:

– Меня привлекли к тайной операции ОГПУ.

– И что? Если ты думаешь, что поразил меня этим в самое сердце, то ошибаешься. И без твоего признания мне было ясно, что рано или поздно тебе вместе с твоим дядей придется отдавать долги Советской власти

– Ты очень спокойно об этом говоришь.

– Мне что, биться головой о стену прикажешь? Перестань, Антон, мучиться. Ты выбрал сторону и должен это доказать. Словам сейчас вера небольшая. Не переживай! В наше проклятущее время трудно остаться в стороне от всего и не замарать рук. Важнее, я думаю, не переступить через себя. Ты что скажешь по этому поводу?

– Ничего страшного с меня не требуют. Но это пока. Тебя вот арестовывать или убивать я не буду.

– И отлично! Особенно радуют твои слова здесь. Мы и так с тобой сидим взаперти. И выпускать нас даже не думают. По крайней мере, меня.

– Почему?

– Скажу. Но прежде ответь мне. Что ты забыл в этих местах?

– Не повершишь. Но я ищу девушку, внучку одного эмигранта. Такое поручение мне дали в контролируемой чекистами тайной организации противников власти большевиков.

– Постой, как называется твоя организация?

– Монархическое объединение Центральной России, сокращенно МОЦР.

– Теперь мне все ясно. Ищешь ты Елизавету Крушевину, так?

– Так. Но откуда ты знаешь?

– Я сам ее ищу. Это ее дед послал меня сюда. А почему ее поисками озабочен твой МОЦР? И не возглавляет ли его некто Якушев?

– Да, возглавляет.

– Мой работодатель, похоже, не любит все яйца складывать в одну корзину. А мне он не сказал, что девушку знают другие лица. Обманул. Иначе я бы очень хорошо подумал: браться ли мне за такую работу.

– Выходит, мы с тобой ищем одну и ту же девушку? С ума сойти!

Антон стукнул себя по коленке.

– Да. И пора нам выяснить, кто больше продвинулся в поисках. Елизавету теперь зовут Зоя. И она работает учительницей в сельской начальной школе недалеко отсюда, в Юхновке.

– Нет. Больше не работает. Я как раз и шел из Юхновки в совхоз «Ленинский». По последним сведениям, она скрывается там.

– Скрывается? От кого?

– От навязчивого кавалера. Меня эти бандиты перехватили на полпути. Николя, что же вышло с тобой?

– Я сижу в бане со вчерашнего вечера. И ситуация у нас с тобой серьезная. Я ведь сумел выправить себе документ, что будто бы инспектирую школы. И когда собрался ехать в Юхновку, меня взял с собой милиционер. Он направлялся как раз в эти места. Парень был не местным и заблудился. Свернул не туда. Заехали мы с ним на отдаленный хутор, а там крестьяне оружие прячут. Тот за револьвер, они стрелять. Милиционера убили. Я же и понять, что случилось, не успел. Потом только сообразил, что рядом с этим хутором прячется банда. Главаря зовут Тихий. Вот к нему ты и попал.

– Почему же ты считаешь, что нас с тобой не отпустят? Мы, конечно, служащие, но не представители власти.

– Меня точно отпускать они не станут. Потому что я видел, как убили милиционера. И рано или поздно со мной разберутся. А с тобой как поступят еще не ясно. Но на хороший конец я бы на твоем месте не очень надеялся.

– Это мне понятно. Почему тогда держат нас взаперти?

– Заложники им нужны. Избавиться от нас Тихий всегда успеет. Лес и болота рядом. У тебя, кстати, ничего не нашли?

Антон вздохнул.

– Как сказать. Меня тоже вряд ли отпустят. Они забрали мою кожаную куртку. Хорошо, если не заметят потайного кармана. В нем лежит бумага ОГПУ. О содействии. Чемоданчик еще у них, но в нем лишь мои вещи. Наган я спрятал в кустах. Думал вернуться за ним после.

– Я свой револьвер с собой не взял. Решил, что слишком рискованно. И оказался прав. В вещмешке у меня тоже одно сменное белье. Но, боюсь, мне это не поможет. Дела у нас с тобой, Антон, хреновые.

Изломин согласно кивнул. Они немного помолчали.

– Знаешь, Николя, думаю, нам не надо ждать милостей от уголовников, – решительно высказался Антон.

– То есть освободиться самим? – спросил Нелидов. – Я согласен! Помнится, мы с тобой уже бывали в подобной передряге.

– В татарском ауле?

– Точно! И смогли освободиться. Пора, видно, нам тряхнуть стариной.

– С чего начнем? – сразу загорелся Изломин. Всю его меланхолию сняло как рукой.

– Давай сначала осмотрим получше место нашего заключения. Меня посадили сюда ночью. И я, как ты понимаешь, не стал сидеть сиднем. Проверил потолок и стены. Баня крепкая. Сделана на совесть. В окошко в предбаннике не пролезть. Печь не разобрать. Остается пол. Под ним должно оставаться пустое место. Надо посмотреть. Только будь осторожен. Кто-то ведь нас сторожит? И шум могут услышать.

– Не беспокойся, Николя. Я не стану шуметь.

Они тихо, но сноровисто взялись за осмотр полов в предбаннике и самой бане, проверяя каждый гвоздь.

– Я что-то нашел, – почти сразу произнес Антон.

Но неожиданно раздавшийся снаружи скрежет засова заставил обоих замереть.