Еремей Кацырин по прозвищу Тихий вторую неделю отлеживался на дальнем хуторе у своего родственника. Милицейская пуля зацепила бок, пройдя насквозь. И теперь он ждал, пока все не заживет. Для главаря банды, наводившей ужас на обывателей, кличка была странной. Но объяснялась она просто: Еремей любил решать свои дела по-тихому, без стрельбы, при помощи ножа и кастета. Было время, когда его имя гремело по всей Тамбовщине. Было да прошло. В последний год банда постоянно чувствовала на себе крепкую удавку уголовного розыска. Милиция шла буквально по следам бандитов, нанося удар за ударом. Два предпоследних ограбления провалились, а самое последнее едва не поставило на банде крест. Попали в милицейскую засаду и недосчитались двоих. Еще двое получили легкие ранения. А самому Тихому нападение едва не стоило жизни. Возьми агент уголовки чуть левее.

– Ничего, – думал главарь, он еще посчитается за все.

К обывателям Тихий относился хотя и без жалости, но убивал лишь при необходимости, не зверствовал. Милиционеров и чекистов же ненавидел и мстил им при первой возможности.

Сегодня счет складывался не в его пользу. Банда из шести человек, включая его самого, вынуждена была зализывать раны и прятаться в самом укромном месте, куда Тихий старался заглядывать пореже, чтобы лишний раз не наводить на след. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности. Мало того, что хутор отстоял от деревни без малого на семь верст, и вокруг было безлюдно, так еще и лес начинался сразу за задним двором. Пути бегства главарь наметил давно и выбирал их тщательно. Вернее, этими путями он пользовался еще в ту пору, когда был в повстанческой армии Антонова. Вместе с троюродным братом, про кого говорят: седьмая вода на киселе, Тихий воевал с красными почти год. Когда объявили амнистию всем повстанцам, брат Никодим вернулся к крестьянскому труду, а Тихий – к своему прежнему ремеслу, если таковым можно назвать грабеж. Но прежняя дружба между ними не угасла. На хуторе Никодима прятал Тихий награбленное, предпочитая золото и деньги. От вещей старался избавляться. Хранилось здесь и оружие: ручной пулемет, винтовки, обрезы и револьверы. На целый взвод бы хватило. Не любил Тихий шуметь, но при необходимости не гнушался и пострелять.

В далеком теперь девятисотом году привез отец двенадцатилетнего Еремея в Тамбов учиться сапожному ремеслу. На многочисленную семью с большим количеством мальчишек земли не хватало. Некоторых отправляли в город на заработки. Первые годы Еремей послушно работал шилом и дратвой, постигая сапожное дело. Не раз и не два драл ему вихор хозяин, изредка мог заехать и кулаком. Еремей терпел. Став подмастерьем, начал зарабатывать. Часть добытых трудом денег посылал в деревню. Хозяин, выпив, нахваливал его руку и глазомер. Говорил, что будет парень хорошим мастером. Его, старика, за пояс заткнет. Все изменила революция тысяча девятьсот пятого года. Бурные события закрутили в своем водовороте Еремея. Пока одни бастовали и устраивали восстания, другие грабили лавки и магазины, мародерничали и набивали карманы. Еремей сошелся с лихими ребятами, научившими его другим навыкам. Твердая рука и глазомер и тут помогли бывшему сапожнику. Он стал пользоваться шилом, чтобы успокоить жертв, вздумавших кричать или сопротивляться. Виртуозным ударом под сердце или в печень приобрел он авторитет среди подельников. Шило – такова первая кличка, какой обзавелся Еремей в уголовной среде. Так потянулся за ним кровавый след. Гулял Еремей недолго. В девятьсот седьмом попался на разбое. По молодости получил шесть лет каторги. Отбывал ее Тихий на Сахалине, откуда вынес ненависть к государственной власти и к любым ее представителям. На этот раз на свободе погулял он подольше, до лета шестнадцатого. Теперь вменялось ему убийство полицейского. И срок он получил более серьезный – десять лет. И снова начавшаяся революция изменила его судьбу. Еремей оказался в числе тех, кого освободил по амнистии министр юстиции Керенский. Таких называли «керенскими птенцами». Подавляющее число их было осуждено по политическим статьям, но встречались и уголовники. Еремею повезло: убийство представителя старой власти преступлением новой не считалось. Эх, и погулял же Тихий всласть в последующие годы. Он сколотил банду, разросшуюся до двадцати человек. Грабил не только квартиры богатеев, но и банки, конторы, склады и железнодорожные станции. Когда же за него всерьез взялись чоновцы21[21] и разбили банду в пух и перья, Тихий вспомнил о своем крестьянском происхождении и вернулся на Тамбовщину, где разгоралось восстание против коммунистов и продразверстки22[22]. Он оставил на время прежнюю уголовную деятельность и честно сражался с красными. Однако при возможности тайно брал, что шло в руки. В этой крестьянской войне погибли все близкие родственники Тихого, что укрепило его ненависть к Совдепии. Вернувшись после разгрома восстания к грабежам и налетам, он снова собрал банду и орудовал по всей губернии, срывая куш то там, то здесь. Тихий не был дураком. Видел, что власть крепнет и ведет с бандитами непримиримую борьбу. Рано или поздно придет и его черед. Об этом своем будущем конце в схватке или у расстрельной стенки он думал спокойно. За свои злодеяния в тюрьме ему не сидеть. Оставалась только высшая мера революционной защиты. Значит, будет Тихий гулять, покуда может. То, что его до сих пор не взяли, он был обязан своей осторожности. После удачного дела по ресторанам и трактирам не кутил, деньгами не сорил. Связывался лишь с проверенными скупщиками. И отдыхал по притонам, в хозяевах которых был уверен. Накопленные средства Тихий использовал для наводки и подкупа.

Подлечившись, главарь собирался нацелиться на уездную кооперацию. Подходы у него были. Пока же приходилось ждать. Вторая неделя начиналась плохо. Его подручным порядком надоело сидеть сиднями взаперти, не высовывая на улицу носа. Оставалось одно: игра в карты. Чтобы держать дисциплину, Тихий запретил напиваться. Стакан самогона днем и стакан вечером. Так эти бестолочи надумались играть на вечерний самогон. Выигравший вчера вечером самый молодой из них, чернявый Валет, влил в себя четыре стакана подряд. И его потянуло на скоромное. Он подмял было под себя сноху брата, на свою беду задержавшуюся в сарае после вечерней дойки. Ее муж, старший сын Никодима, Ленька, примчавшийся на вырвавшийся крик, не рассчитав силу, саданул насильника по голове обухом топора. Череп Валета треснул, и тот без стона свалился на землю почти бездыханным. Тихий едва успел предотвратить драку, которая могла закончиться побоищем и большой кровью.

Никодим был старше Тихого на семь лет. Успел хватить лиха на Империалистической и Гражданской. Командовал у повстанцев отрядом. При недюжинной силе мог похвастаться и меткостью. Два его сына и зять тоже не были слабаками. За плечами у старших восстание. Даже обладая численным преимуществом, бандиты могли проиграть в затевающейся схватке. Пришлось вчера Тихому прикрикнуть на своих и замять дело.

Рано утром Никодим пришел в горницу, где спал брат. Сел на заскрипевший под ним табурет и, пряча глаза, сказал:

– Уходить вам надо, Ерема. Не обессудь. Наши бабы уже и по двору боятся пройти лишний раз. Не ровен час, столкнутся мои с твоими. Беда будет.

– Куда ты меня гонишь, брат, – вызверился Тихий, – с полумертвым Валетом на руках?

У меня самого рана до конца не зажила. Уж потерпи, будь ласков! Не то…

– Погоди, – перебил его Никодим. – Я тебя не гоню. Предлагаю перебраться в дом, что я у реки поставил. Помнишь? Место еще лучше этого. И река, и лес – все под боком. При нужде сбежать завсегда можно.

– Так он далеко вроде?

– Меньше двух верст. Я сам к вам наведываться буду. Людей там нету, глухо. А когда страда идет – в особенности. И опять же. Изба из сруба, обнесена забором, баня во дворе. Будете как у Христа за пазухой.

– Больно складно у тебя выходит, Никодим. Бывал я в том дому, вспомнил. Глушь там, это верно. Лес кругом и болота. Сыро. Заживлению ран никак не способствует.

– Осенью и весной там сыро, не спорю. Так лето ведь на дворе. Ты же до морковкина заговенья торчать там не собираешься? Так?

Тихий не спеша обдумал предложение Никодима. Тот был прав в том, что прежнего ровного отношения между его людьми и семьей брата не будет. И новый спор может выйти на пустом месте. Ссориться же с Никодимом Тихому было не с руки. Связывало их и общее прошлое, и совместная выгода. Надо было уступить. Худой мир лучше доброй ссоры. В его теперешнем положении в особенности.

– Будь по-твоему! – тряхнул Тихий головой. – Пережду там. Может, ты и прав. До крови доводить нельзя. Своим я сам скажу. А ты, брат, снаряди подводу, чтобы Валета перевезти. И оружие заодно. Пулемет и четыре карабина.

– Они-то тебе зачем?

– Сгодятся. Мало ли что. Не твоим же бутозерам все оставлять. Да и не будет им соблазна пулемет в ход пустить. А за своих я отвечаю. Тебе же винтарей и обрезов хватит. И заодно перезахорони ты их подальше. Право слово, с огнем играешь.

Никодим хитрил, когда нахваливал новое убежище. Дом и правда был из сруба, с печью. Все как полагается. Но жили в нем лишь во время охоты и рыбной ловли. Запах везде стоял затхлый, нежилой. И с пола тянуло сыростью. Тихий приказал открыть все окна, проветрить дом и затопить печь. Валета положили пока во дворе, укрыв найденным в доме тулупом. Клыка, вечно всем недовольного, отправили за забор сторожить. Губа, один из самых надежных корешей Тихого, отвел главаря подальше.

– Не выживет Валет, – сообщил он равнодушным тоном. – Бредит, кричит. Не сегодня, так завтра отойдет.

– Так что? Хочешь сам его порешить? – зло поинтересовался Тихий.

– Зачем? – не понял Губа. – Могилу ему надо выкопать. Лучше заранее. Я спросить хотел. Где?

– Где хочешь. Только поглубже. Не то живность лесная мигом набежит. Жаль пацана. Не догулял свое. Даже борода не успела вырасти. Сколько ему? Двадцати нет? А с нами, почитай, три года. Рано начал.

– Из беспризорников он. Хвалился, что еще малолеткой одной торговке перо в живот всадил. Хотя, может, и брехал?

Губа взял лопату и пошел копать могилу. Он всегда делал сам то, что считал для себя нужным или важным. Мог бы заставить других, но не поступал так никогда. Главарь привык полагаться на Губу во всем. Тот не подводил.

Тихий же подошел к Валету. Лицо парня сделалось как бы обрезанным, бледным. Дышал прерывисто. Глаза были мутными.

– И верно. Не жилец, – подумал главарь с досадой. – Глупо вышло. Из-за бабы. Теперь нас останется пятеро. Новых искать некогда. Придется брать кассу кооператоров впятером. Ничего, людей хватит. Устроим им фейерверк. Пусть не сомневаются.

– Тихий! – окликнул его подошедший Грач, в прошлом дезертир из Красной армии, застреливший своего отделенного командира. – Печь затопили, а труба забитой оказалась. Пришлось чистить. Поначалу чад был, теперь проходит.

– Грач, ты вот что. Возьми пулемет с запасным диском и перенеси его в избу. Два карабина с обоймами запасными тоже в дом.

– А остальные?

– Спрячь где-нибудь. Мне тебя учить? Положи там, где легко потом взять.

Устроились они только к вечеру. В печи догорали дрова, окна закрыли, и в избе стало тепло и сухо. В первой половине положили Валета. Он еще был жив, но в сознание больше не приходил. Главарь устроился на кровати у глухой стены. Перед ним на полу стоял пулемет с направленным на окно стволом. Бандиты сели за стол ужинать. Он отказался. Кусок в горло не лез. И ныло под сердцем, чуяло беду. И точно! Не прошло и часа, как Тихого позвал со двора Клык.

– Скачет сюда кто-то.

Главарь вышел на крыльцо. Спешащим к ним всадником оказался Пашка, младший сын Никодима. Он прискакал с лошадью в поводу.

– Дядя Еремей. Папка тебя зовет к себе. Беда у него случилась. Поедем скорей.

Понапрасну Никодим его звать не будет. Чертыхнувшись про себя, Тихий приказал своим сидеть тихо, вскарабкался в седло и принял поводья.

– Поехали! Только вскачь не гони. Бок еще не зажил.

Уже во дворе он понял, почему его позвали: чужая лошадь с телегой и рядом на земле труп мужчины в милицейской форме. На нагрудном кармане гимнастерки растеклось пятно крови. В правой руке убитый держал наган. Форменная фуражка закатилась под телегу. Углядев все это, Тихий мгновенно сообразил, что произошло.

– Как же так получилось? – все же спросил он хмурого Никодима. – Небось, обрезы прятал? А ворота закрыть в голову не пришло?

– Да кто же здесь ездит-то? А ворота открыты, потому как туда-сюда мотаемся. Да чего уж теперь оправдываться. Они въехали прямо во двор, а зять навстречу с тремя винтарями. А сам знаешь. За оружие теперь наказание выходит большое. Милиционер кричит: стой, мол. И за наган схватился. А Ленька мой в сарае был. В него из ямы стрельнул – и наповал.

– Участковый?

– Нет. Может, из уезда?

– Надо посмотреть.

Тихий склонился над убитым, провел руками по карманам, засунул руку в правый брючный, вынул красного цвета удостоверение. Открыл. Да, сотрудник уездной милиции. Какого рожна его сюда занесло? Тихий резко выпрямился.

– Постой! Ты сказал «они»? Их сколько было?

– Двое. Второй в сарае.

– Убитый?

– Почему? Живой. Он же не милиционер. Штатский, городской.

– Пойдем. Посмотрю сам.

В сарае было темно. Никодим поднял руку с фонарем вверх. На перевернутом ящике сидел человек в городской одежде. Руки были связаны за спиной. Свет от фонаря упал на его лицо. Глаза сидящего смотрели спокойно и открыто.

– Кто такой? – спросил Тихий. – Говори правду, мил человек. Врать не советую.

– Я из Губнарообраза. Школы проверяю. У меня в кармане бумага. Посмотрите, если не верите.

Тихий достал сложенный вчетверо лист.

– Посвети!

Он медленно прочитал вслух:

– Тамбовский отдел народного образования уполномочивает инспектора тов. Платкина Н.Н. провести выборочную проверку подготовки сельских школ Борисоглебского уезда к началу 1924/1925 учебного года. Зав. Отделом. Подпись. Печать.

– И что нам с тобой теперь делать, инспектор? – спросил задумчиво Тихий. – Закопать?

– За что? – тихо спросил Платкин.

– Заехал не туда, вот и вся причина, – буднично сказал Тихий.

– Не по-христиански так-то поступать.

Голос говорившего был также тих, но по-прежнему спокоен. Паники в нем не ощущалось.

– Бога вспомнил! – загудел Никодим. – Ирод! Кто церкви рушит? Не вы?

– Пойдем-ка поговорим.

Тихий вышел из сарая, потер шею.

– Да, наворотил ты делов, брат. Больно уж горячие головы у твоих ребятишек. Сразу стреляют, не думая. Может, мне к себе их в банду взять? А что? Семейным предприятием станем.

– Не до шуток мне, – обронил Никодим. – Лучше скажи. Как быть?

– Труп клади на телегу. И второго тоже сажай. Заберу их с собой. Спрячем в болотах.

И никто не найдет. Сгинули. И все. И грех за второго на мне будет. Согласен?

– Да. Давай так и сделаем.

– Сговорились, значит? И за тобой теперь, Никодим, должок!