В первую ночь дьявол не явился. Вызывали всем составом группы — не помогло. Понимали, что куча нюансов, каждую деталь не учтешь, все могло обратиться от любого незначительного события — и ищи тогда ветра в поле. Могли уже допустить ошибку или вот-вот допустят…

На юге Западной Сибири стояло безоблачное бабье лето. Березы надели золотой наряд, в безветренную погоду практически не осыпалась листва. Академгородок считался одним из городских районов, но находился в тридцати километрах от центра Новосибирска, недалеко от Обского водохранилища, которое здесь весьма самонадеянно называли морем. Именно здесь, среди сосновых лесов и буреломов, ковалась научная мощь страны. Полтора десятка институтов вдоль проспекта Академика Лаврентьева: ядерной физики, термодинамики, теплофизики, органической и неорганической химии, катализа, систем информатики и вычислительной математики, а также многие другие. Если не знаешь, что это такое, то не стоит и вникать.

Симпатичные улицы и проспекты, многоэтажные дома для научных работников. И все это — фактически в лесу. Воздух насыщался хвоей, и совсем не думалось, что где-то рядом работает ядерный реактор и если однажды что-то пойдет не по плану…

Здесь находился самый крупный в городе торговый центр (который именно так и назывался — торговый центр), дворцы культуры, знаменитый университет. Здесь было улучшенное снабжение, очереди не завихрялись, как в городе. Работать и учиться здесь считалось престижным. Карьерные перспективы — головокружительные. Неподалеку — отличные пляжи, в лесах и водоемах — бесчисленные «дары Сибири». И чего не хватало отдельным представителям местного научного сообщества?

По случаю прибытия гостя в местном управлении провели закрытое совещание. Обстановку уже знали, приказ из Москвы выслушали. Ситуация вызывала массу вопросов, но в такие дебри местные не лезли. Помогут, чем могут, а остальное их не касается.

Майор Лапшин, приданный в помощь, был вроде нормальный малый — не вредный, компетентный, чрез головы других не прыгал. Общались на «ты», без смущения и условностей.

— Я даже видел вашего Зубова, Олег, — рассказывал Лапшин, когда они направлялись по Бердскому шоссе в городок. — Год назад было большое совещание с участием региональных представителей. Неделю провели в Москве, знаний, так сказать, набирались. Я в первом отделе тогда работал, перевелся во второй полгода назад. Зубов показался мне серьезным и знающим, провел нам лекцию о некоторых аспектах работы дипломатических сотрудников под прикрытием. В нашем городе дипмиссий нет, но работают консульства капстран, торговые и культурные представительства. Какая только шваль под их крыши не просачивается. Ведь город набит секретными предприятиями и организациями. Секреты — повсюду. В общем, понравился мне ваш Зубов — деловой, с огромным опытом. Ты уж извини, но как есть.

— Зубов и есть деловой и целеустремленный, — согласился Верест. — Только цели у него в итоге оказались в другой стороне. Нормально, Алексей, никто его тогда не раскусил. За последнюю неделю Зубов только своими руками убил четверых, и это кого мы знаем. А также замешан еще в двух покушениях — в одном случае женщине сказочно повезло.

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Лапшин.

— Никто не мог. Что известно по Полозову?

— Та же история, — усмехнулся Лапшин. — Из тех, на кого никогда не подумаешь. Светлая голова, интеллигент, ученый от бога. Он даже в войне поучаствовал. В январе сорок пятого ему исполнилось восемнадцать, сам пришел в военкомат. Участвовал во взятии Кенигсберга и Берлина. Получил легкое ранение и две медали. Отслужил, пошел учиться. Тогда физики-ядерщики стране остро требовались… Хотя в какие времена они не требовались? Вуз с отличием, всю дальнейшую жизнь в науке, в ИЯФе много лет висит на доске почета. Занимался обогащением урана — не теорией, а самой что ни на есть практикой. Месяц жил на заводе «Химагрегат», где вели его проект. Ядерный реактор может собрать и разобрать с закрытыми глазами. Предлагали в депутаты областного совета пойти, но отказался — мол, наука важнее…

— Еще один со всех сторон положительный элемент, — усмехнулся Верест.

— Ну, это не я придумал, — пожал плечами Лапшин. — Обласкан властью сверху донизу — и такой, и сякой. Иногда его сравнивали с самим академиком Лаврентьевым — отцом-основателем этого «неприметного» городка. Разве что памятник при жизни не поставили.

— Теперь можно, — заметил Верест.

— Можно, — согласился Лапшин. — Но не поставят. Нормальный ведь был человек, Берлин брал, все такое. Масса запатентованных изобретений, научных работ, статей, открытий. Трудился исключительно в прикладной сфере — не любил пустую говорильню. Где-то, видимо, сломался, или внушили что-то вредное, попал под дурное влияние… Это ты мне сейчас рассказал, что он шпион, а мы понять не могли, почему он с собой покончил. А самоубийство явное, помощников не было.

Проживал Иннокентий Родионович в районе улиц Ильича и Пирогова, за университетскими строениями. Несколько сбитых в кучку симпатичных пятиэтажек, детские площадки, много зелени. Воздух насыщали хвойные ароматы. Квартал стоял особняком. За соснами — Университетский проспект, кольцо с выездом на Бердскую трассу. За дорогой — спуск к поездам пригородного сообщения, тропинки к местному «академовскому» пляжу.

«Экскурсия» продолжалась довольно долго, Верест старался все подметить. Попасться на глаза Зубову пока не боялся — тот не реактивный. Учитывая скорость передвижения советских поездов и прочие задержки с накладками, он мог появиться не раньше вечера — да и то теоретически.

Квартира на третьем этаже пустовала, Лапшин открыл ее ключом, провел по комнатам. Признаться, заслуженные научные работники могли бы жить и получше. Но, в принципе, терпимо: три просторные комнаты, кухня с балконом, отечественная мебель. Разве за деньгами советские люди идут в науку? С фотографии в рамочке смотрел добродушный светловолосый мужчина средних лет. С одной стороны его обнимала приятная на вид женщина, с другой — такая же приятная девушка. А за спинами позирующих простиралось море — навряд ли Обское.

— Супруга Анна Кирилловна и дочь Надежда Иннокентьевна, — пояснил Лапшин. — Снимку года четыре, сейчас персонажи постарше. Идиллия, согласись? Хорошая семья, надежный тыл, успехи в работе, что еще нужно? И зарплата, кстати, не самая позорная, сотни три с гаком получал. Дочь проживает в Иркутске, там у нее своя семья — уехала в Восточную Сибирь с мужем-военным. Созванивается с родными раз в неделю. Последний раз звонила как раз накануне гибели Полозова. Она не в курсе, ей пока не сообщали.

Знают несколько человек — кое-кто из соседей, тот собачник, что нашел тело. Граждан предупредили, что лучше помалкивать, если не нужны проблемы. Кому-то, разумеется, нашепчут — народ у нас такой, — но вряд ли явление примет массовый характер. На работу информацию также не передавали. Подкинули версию, что Полозов с женой срочно убыл в Канск, где проживает старенькая мама супруги. Совсем старушка стала плоха, гм… Анна Кирилловна находится под нашей опекой в одной из городских гостиниц. Никуда не выходит, постоянно плачет. Женщину можно понять. Она пребывает в трансе и пока плохо понимает, что происходит.

— Зубов на работу к Полозову, ясное дело, не пойдет — с какой стати? По соседям тоже вряд ли станет ходить, а также прислушиваться, о чем судачат во дворе. Он считает, что Полозов жив, прекрасно себя чувствует и ходит на работу. В лицо его, разумеется, знает. Убивать Зубову не в диковинку, рука не дрогнет. Скорее всего, использует нож — быстро, бесшумно и надежно. По пути на работу или с работы — вряд ли. Я заметил, что по аллее постоянно ходят люди. Во дворе жильцы, много пенсионеров. В подъезде — непредсказуемо. Думаю, придет домой к Полозову. Скажем, поздно вечером — когда народ уже по квартирам, но еще не спит. В девять вечера уже темно.

Наличие супруги — не проблема, у Зубова есть опыт в подобных вещах… Возможно, предварительно позвонит. Но телефон не сработает — может быть, сломался. Тогда пойдет сам. В квартире посадим засаду, пусть за шторами горит свет. Наличие наших людей во дворе и вокруг — минимальное. Зубов обязательно будет проверяться. Не придет сегодня, ждем завтра — и так далее.

— «Так далее» не должно растянуться, — задумчиво изрек Лапшин. — День-два, максимум три, потом придется выкручиваться. Мы не всесильны. Полозову ничего не предъявляли, он чист перед законом. Доказательства вины еще надо собрать. Он имеет право на достойные похороны — а не лежать бесконечно в морге.

— Достойные похороны будут, — согласился Верест, — но надо потянуть время…

Дениску Тимакова в боевую группу не взяли. Парень обиженно надувал щеки, но Верест был непреклонен. Каждому свое. Чему не обучали — тому не обучали. Пусть в спортзал походит, подтянет «физику», боксом займется, самбо, там и посмотрим. И вообще, как можно подставлять под удар такую голову?

Ведомственная гостиница — небольшой опрятный особнячок — находилась в начале улицы Пирогова, пряталась за пышными елями. Там и коротал часы одиночества лейтенант Тимаков.

В первую ночь дьявол, как уже сказано, не явился. Домашний телефон отключили — пусть будет сломан. И без него хватало неопределенностей. В группу входили трое: Верест, Лапшин и некая капитан Сергеева — нелюдимая особа лет тридцати пяти, сотрудница второго отдела и мастер спорта по дзюдо.

Выбор женщины немного озадачил, но, в общем-то, логично. Кто-то должен женским голосом спросить: «Кто?» — когда позвонят в дверь. В доме напротив сотрудники попеременно наблюдали за подъездом. С жильцами договорились по-доброму, семья пенсионеров оказалась не вредная. Наблюдатели получили инструкции: ни на секунду не выпускать из вида подъезд. Зайдет мужчина (от двадцати и выше) — немедленно сообщать по рации. Для женщин можно сделать исключение — вряд ли у Зубова найдется вторая сестра.

Приемное устройство работало тихо. Но все равно уносили его в дальнюю комнату. Поначалу сообщения сыпались: кто только не входил. Но в дверь не звонили. Потом поступали реже, а примерно в половине одиннадцатого — как отрезало. Тихо шли настенные часы в зале. Сидела, провалившись в «анабиоз», товарищ Сергеева. Она не была любительницей поболтать. Кряхтел, страдая без дела, Лапшин.

Погасили свет. Верест сидел на кухне, исполнясь плохих предчувствий, пил холодный чай. Сквозь тюлевые занавески подглядывала луна, источала холодный свет. За домами высились, как часовые, сосны. Никто не приходил.

За всю ночь коллеги из соседнего дома только раз выходили на связь. Могли проигнорировать, но решили сообщить. Мимо подъездов прошли двое пьяных — вернее, протащились, поддерживая друг дружку. У искомого подъезда остановились, хотели закурить, но все валилось из рук, поволоклись дальше. Данный эпизод не стоил внимания. Народ расслабляется везде, даже в научном центре. Да и не все тут академики с профессорами…

К утру все присутствующие уже клевали носами. Всхрапнул и чуть не подпрыгнул на месте Лапшин. Прыснула товарищ Сергеева — впервые показав, что она не робот. Серело небо над научным центром, появлялась бледная видимость.

— Эх, ребята, все не так, — тяжело вздохнул Лапшин. — Все не так, ребята… Вы как хотите, товарищи, а я пойду спать, иначе к вечеру буду труп трупом. Советую заняться тем же.

Сработала рация, сотрудник вялым голосом сообщил, что на посту и вблизи поста происшествий не зафиксировано. Верест поблагодарил за службу.

— Представь, Алексей, — сказал он, — Зубов не дурак, прибыл в район, околачивается поблизости. Но у него звериная интуиция, и с телефоном что-то не так: сплошные короткие гудки. Что он будет делать? Ждать, пока Полозов не пойдет на работу, — хотя бы убедиться, что с ним все в порядке. Сомневаюсь, что мы заставим покойника нам подыграть.

— Ты тоже представь, Олег, — Лапшин заразительно зевнул. — Сегодня суббота, и все нормальные люди сидят дома.

— Точно, — смутился Верест. — Прости, уже элементарные вещи в голове не откладываются.

— Простительно, — хмыкнул Лапшин. — В светлое время суток твой «протеже» едва ли пожалует, но лучше все предусмотреть. Скоро появятся сменщики. Народ надежный, ребята в курсе. Уходим по одному после их появления, нечего тут толпиться. Вечером встречаемся на том же месте в тот же час. Не расстраивайся, Олег, — попытался утешить коллегу майор, — твой Зубов, скорее всего, еще не добрался до Новосиба. Вы его с нормального поезда скинули, теперь добирается на чем придется.

Тимаков в гостинице посмотрел на майора с тоской — понял по лицу начальства, чем закончились ночные бдения.

— Ну ясно, — буркнул он. — Первый блин комом, товарищ майор. А что вы хотели?

— Намекаешь, что с твоим участием Зубова бы уже взяли?

— А вы уверены, что он не приходил?

— Знаешь что, иди к черту, — обозлился Верест. — Ты еще тут будешь нервы мотать. Сиди вон, разрабатывай стратегию.

Парень опять надулся, потом заявил, что не намерен сидеть в четырех стенах. Свободы передвижения его не лишали, запретили лишь появляться вблизи зоны проведения операции. Пойдет прогуляется — навестит торговый центр, государственный университет, где много интересного, особенно по женской части. Глянул свысока и убыл, напевая под нос: «А на Пирогова приходит снова весенний гомон. И по лужам грязным бегут потоки девчонок разных…» Где успел набраться?

Верест подавил смешинку. Похоже, этот парень и прошлый вечер провел не зря. Ладно, пусть потолкается в студенческой среде, дай бог не наберется там крамолы.

Майор завалился спать и проспал до вечера без задних ног. Вечером, взволнованный, спустился к телефону. Ведь самые главные в жизни события происходят в то время, когда мы спим! Но нет, не сегодня. Лапшин уверил, что держит руку на пульсе. На объекте — как в Багдаде. Вблизи объекта тоже подозрительные лица не отмечались. Создавалось ощущение, что это надолго.

Вторая ночь также прошла без происшествий. Дурные предчувствия укреплялись, превращались в уверенность. Где-то допустили ошибку, и Зубов их переиграл. Он уже знает, что Полозов мертв, тот сам выполнил работу Зубова. Так что нечего тут задерживаться. На очереди Красноярский край — последний населенный пункт, в названии которого есть «про железо».

В третий вечер работали по инерции. Из управления Комитета по области явственно намекнули: не пора ли прекращать это мракобесие? Скоро пойдут жалобы. Не пора ли уважить память погибшего и его живых родственников?

— Вот именно, — ворчал Лапшин. — Вас бы подержали недельку в морге, посмотрели бы, как вам это понравилось.

Даже товарищ Сергеева выказывала признаки недовольства, гремела на кухне чайниками и сковородками. В вечернее время это было допустимо и даже желательно — не будет семья сидеть дома в полной тишине.

Лапшин в гостиной просматривал последние страницы газет «Труд» и «Правда», надеясь, что хоть там есть что почитать. Затем включил телевизор, где шла тягучая производственная драма — хватило ненадолго.

Сергеева покинула кухню, уединилась с рацией в дальней комнате.

Верест вошел, выключил свет. Одиннадцать вечера, никто уже не станет сидеть на кухне. Он немного раздвинул штору, не касаясь тюлевой занавески. Ткань плотная, хоть и прозрачная, с улицы его не видно. Весь двор был перед глазами — немного затушеванный тюлем, но вполне отчетливый. Асфальтовая дорожка у подъезда, дальше детская площадка — с «лианами», качелями, песочницей. По бокам кусты, за кустами, кажется, погреба для любителей есть зимой свежие овощи.

Ветра не было, деревья застыли. В небе зависли легкие облака. Он проваливался в какое-то оцепенение. В сентябре погода должна меняться — особенно в Сибири. Ветра, холод, обильный листопад. И, в общем-то, погода менялась. За последние сутки потеплело на несколько градусов, осадки прекратились. По всей области стояли теплые безоблачные дни. Погода, не иначе, издевалась. Даже вечерами было тепло и комфортно.

Включилась память. Возникло бледное лицо Алены — глаза закрыты, кожа тонкая, как папиросная бумага. Девушка спасла ему жизнь, вытолкав из машины, а сама…

Словно шевельнулось что-то слева в кустах. Поначалу он не обратил внимания, мысли витали далеко. Но вот снова — словно пространство исказилось, потом вернулось на место.

Верест очнулся, стал всматриваться. Тьма поглощала дальнюю оконечность двора. Народ давно как вымер. Вроде человек выступил из молодых кленовых зарослей за детской площадкой. От напряжения заболели глаза. Нет, почудилось. Не было там никого. Или обратно отступил?

Посторонние мысли не возвращались. Он был на взводе, готов к работе. Из подъезда вышел мужчина с собакой на поводке. Этот проживал на втором этаже. Иногда сквозь половицы различался собачий лай. Оба возникли в свете лампы у подъезда. Овчарка покорно семенила рядом с хозяином. Жилец закурил, бросил на асфальт спичку. Человек и собака неторопливо двинулись вдоль дома. Ничего удивительного — многие владельцы животных, особенно недобро настроенных к людям, выгуливают своих питомцев поздно вечером. Два силуэта выпали из поля зрения. Из кустов никто не выходил. Значит, ложная тревога.

— Товарищ майор, — прозвучал за спиной сухой, как урюк, голос Сергеевой, — Мищенко докладывает: из нашего подъезда вышел мужчина с собакой.

— Вижу, — отозвался Верест. — Спасибо, капитан. Подождите… Спросите у Мищенко, не видит ли он кого в кустах в дальнем левом углу двора. Для него, соответственно, в правом.

— Хорошо. — Сергеева удалилась. Через минуту вернулась. — Никак нет, товарищ майор. Ни в кустах, ни на детской площадке — никого постороннего.

— Хорошо. Я так и подумал. Не обращайте внимания, товарищ капитан, вечерние галлюцинации.

— Я поняла. — Сергеева помедлила и вышла.

Продолжалось ночное дежурство. Сосед с собакой не возвращался. Где еще отдохнешь от надоедливого скрипа жены? В кустах по левую руку ничего не менялось, пространство не искажалось. Внезапно возникло сильное желание выйти на свежий воздух. Сколько можно сидеть взаперти? Желание было странным, ничем не обоснованным. Он вглядывался, проверял свои ощущения. Надо ли потакать интуиции? Вышел в прихожую, натянул на голову кепку. Специальные очки с мизерными диоптриями хранились в нагрудном карманчике. Береженого, как говорится…

— Уверен? — спросил из зала Лапшин.

— Нет. — Верест вышел за дверь, спустился вниз.

Подъезд минимально освещался. Страна берегла ценное электричество, но и о полуночниках не забывали. Дома в Академгородке возводили по специальным проектам. Даже в пятиэтажках имелся резервный выход. Темный проход, плоский фонарик, всунутый в другой нагрудный карманчик. Дверь была заперта — лично запирал два дня назад. А то придет кому-нибудь идея воспользоваться этой дверью… Ключ он держал при себе, выбрался на заднюю сторону дома.

До полуночи оставалось время. Было свежо, хорошо, пахла недавно скошенная между дворами трава. Верест прошел по узкой дорожке, выбрался к торцевой стороне здания. Надел очки и натянул на глаза козырек кепки. Неподалеку горел фонарь. Он шел, намеренно прихрамывая, в обход дома. Округа еще не утихомирилась, из соседних зданий доносился смех. Граждане отдыхали после трудовой недели. Слева тускло горел фонарь.

Он приблизился к угловой части здания. Открылся кустарник, в котором что-то почудилось. Верест свернул на подъездную дорожку, шел, подволакивая ногу — пусть смешная, но маскировка. Отметил движение боковым зрением, весь напрягся. С детской площадки выходил мужик с собакой. Овчарка, обнаружив постороннего, глухо зарычала. Мужик покосился. Он был в расстегнутой куртке, в аналогичной кепке, конец поводка намотан на руку. Шикнул на собаку, та перестала рычать.

Верест уступил дорогу. Человек с животным проследовал мимо, вошел в освещенную зону под козырьком подъезда. Странно, что нашло? Словно толкнуло что-то. Он ведь не знал этого мужика в лицо, видел мельком!

— Товарищ, задержитесь на минуту.

Тот резко стал, угрюмо покосился из-под кепки. Не самый добродушный взгляд. Действительно, осечка. Всякая фантастика в голову лезет. Даже комплекцией ничего от Зубова! Крепко сбитый, лицо широкое, обрюзгшее. Да и сама постановка вопроса… Бывают, конечно, не очень умные собаки — даже среди овчарок, — но чтобы не заметить, что вдруг поменялся хозяин…

— Тебе чего надо, мужик? Из милиции, что ли?

— Из милиции, — миролюбиво согласился Верест. — Все в порядке, гражданин, обознался, за другого принял.

— А-а, — протянул сосед. — Ну ладно, бывает. — Овчарка снова зарычала, он дернул поводок. — Фу, Туман! Давай домой!

Парочка растворилась в подъезде. К сожалению, всякое бывает… Что надоумило обернуться? А ведь не почудилось! Человек вышел из кустов, ждал, пока уйдут люди. Короткую беседу он вряд ли слышал — далеко находился. И вдруг что-то понял — попятился обратно. Долго же он там прятался! Чьих будете, гражданин?!

Верест сорвался с места — без всяких предварительных разгонов, ускоренного шага! Перескочил загородку, бросился прыжками через детскую площадку. Затрясся кустарник — незнакомец влетел в него, вылетел с обратной стороны. Все понял, что и требовалось доказать! Дух захватило: неужели дождались? Что же он мялся там в кустах, как бедный родственник? Каверзу почувствовал?

Майор выхватил на бегу пистолет, передернул затвор и ввалился в перехлесты веток. Он был готов отразить подлый выпад. Но кленовник опустел. Незнакомец улепетывал прочь, сворачивал за угол соседней пятиэтажки. Почему же, собственно, незнакомец?

— Зубов, стоять, ты окружен! — гаркнул Верест и произвел выстрел в воздух.

Шарахнуло, как из пушки! Ну все, граждане, придется вам это слушать… Он знал, что округа на звуки выстрелов придет в движение. Выскочат из дома как ошпаренные Лапшин и Сергеева, очнется команда, дремлющая в фургоне на Пирогова; полезет народ из стоящей на Университетском проспекте «Нивы»…

Олег побежал по асфальтовой дорожке. Беглец что есть мочи уносился прочь. Научился, поганец, бегать за последние две недели! Силуэт ушел с дорожки, кинулся к вросшей в землю бойлерной, шмыгнул за угол.

Верест дважды выстрелил в воздух — собирайся, народ. За бойлерной Зубов не задержался, там негде было укрыться, силуэт возник на открытом участке, смещался к сосняку, отделяющему жилую зону от дороги. Верест споткнулся, глухо выругался — ладно, женщин рядом не было. В панике завертел головой, ища вчерашний день. Сориентировался, пустился в погоню.

Он отстал, но видел преступника — фигура мелькала за деревьями. По курсу пролегала освещенная трасса — Университетский проспект вливался в Бердское шоссе. Верест бежал по податливому мху и снова не жалел патронов. Каждый выстрел болью отдавался в ушах. Он увидел своих — кучка людей появилась справа, вытянулась в цепь. Возможно, выявили цель.

Зубов, не добежав до опушки, резко сменил направление, кинулся влево. Но Верест уже настигал, дистанция сократилась метров до пятидесяти. Беглец перепрыгнул канаву, выскочил на обочину. Но и слева тоже бежали люди. Объект сместился от кольцевой развязки, он еще на что-то надеялся, выбежал на шоссе, замахал руками. Яростно просигналил водитель несущегося «Москвича» — не требовались ему в этот час попутчики. Зубов сильно рисковал, бросился грудью на капот. Не будут же его давить! Водитель ударил по тормозам, красиво обогнул препятствие — и снова выжал газ. Возможно, слышал выстрелы в открытое окно и принял единственно правильное решение.

Зубов в отчаянии бросился через дорогу — куда еще? Появилась новая машина, стремительно приближалась, свет фар слепил глаза. Верест остерегся выбегать на дорогу, ждал. Водитель не сигналил, не тормозил, пер на полной скорости посреди проезжей части. Преступник заметался, ослепленный светом. И даже в этой ситуации Верест не разобрал его лицо — какие-то жалкие мгновения!

Это был ведомственный автомобиль. Водитель затормозил лишь в последний момент. Видимо, мастер такой езды. Транспортное средство дало разворот на сто восемьдесят градусов, стало. Задний бампер сбросил беглеца с проезжей части! Кувыркаясь, Зубов перелетел канаву водостока, исчез в высокой траве.

Верест кинулся через дорогу. Из распахнувшихся дверей выскакивали люди. Сотрудники действовали слаженно и четко. Подбегала группа из фургона. За спиной пыхтели Лапшин и Сергеева — быстро же они. Люди хлынули с откоса.

Зубов, похоже, не пострадал, а удар капотом лишь придал ускорение. Он скатился вниз, встал на ноги, побежал по траве. Поздно заметили, что он отрывается от погони. Кто-то растерянно прокричал, что не видит цель; другой орал: «Вижу, лезет через насыпь!»

Уйти в сторону не давали, гнали к Обскому водохранилищу. Море было где-то рядом, за вереницей корабельных сосен. Что там? Пляж в стороне. Верест понятия не имел, что находится внизу.

Зубов скатился с железнодорожной насыпи, а самые шустрые работники уже карабкались на нее, выстреливал щебень из-под ног. Поезда в этот час под ногами не путались. Верест не верил своим глазам: преступник стремительно уходил! Зубов бежал под горку, прыгал, как заяц, ни разу не упал. Участники погони же то и дело цеплялись за корни, падали как подкошенные. Кто-то выл от боли в подвернутой ноге. Верест запнулся, земля и небо поменялись местами, потом — пол; закусив губу от боли, искал выпавший пистолет.

Из мрака выплывали серые постройки, ржавые ворота, не имеющие свойства запираться. Что-то вроде старой лодочной станции. Причал остался, его использовали местные рыбаки. Почему так вышло, что Зубов быстрее сориентировался?

Кто-то побежал в обход, и Верест поддался порыву, но впереди уже кричали: там камни, дороги нет. Народ подался через ворота, растеклись по территории станции. Повсюду валялся мусор, громоздились какие-то ящики, штабеля бруса, мешки с цементом под навесом. Не пришло еще время переустройства. Издевательски в свете фонарей мерцал плакат на здании лодочной станции: «Решения XXV Съезда КПСС — в жизнь!» Какая же это жизнь!

Слишком поздно обнаружили проход между штабелями. Узкое пространство загромождали раскисшие от дождей картонные коробки. И здесь разруха, черт возьми, в двух шагах от всемирно известного научного центра!

Завелся лодочный мотор, затарахтел. Люди по одному просачивались к дощатому причалу, огибали какие-то ржавые бочки. Моторная лодка оторвалась от причала, пошла неровно, вздрагивая. На корме у мотора сидел единственный пассажир. Он пригнулся: догадывался, что сейчас начнется. Лодка выровняла курс, уносилась в открытое море.

Капитан Сергеева, матерясь грубым голосом, первой открыла огонь. Стояла, как в тире, вытянув руку с пистолетом, производила беглые выстрелы. Присоединились остальные — многие имели при себе оружие. Пули шлепались в воду, откалывали щепки от бортов. Верест их не останавливал. Было с чего разъяриться.

Двое мужчин в брезентовых штормовках лежали на причале. Зубову невероятно повезло: прибыли рыбаки с ближайших островов, вытащили свое хозяйство на причал, в этот момент негодяй и нагрянул. Молодой парнишка пытался сопротивляться, за что и получил несколько ударов ножом в живот. Он скреб ногтями настил, отходил в мир иной. Глаза затягивала болотная муть. Второй, постарше, не оказывал сопротивления — и получил всего лишь ногой по голове. Он приходил в себя, надрывно кашлял.

Лодка уходила. Зубов скорчился на дне, чтобы не задело. Оперативники стреляли по инерции, хотя моторка давно покинула зону поражения.

Верест бросился вдоль причала. Больше ничего! Пара плоскодонок с зачехленными моторами, но швартовочные цепи на замках, да и вряд ли кто-то оставит полные баки горючего. Он прыгнул в одну из лодок, отыскал на дне какую-то выдергу, стал срывать замок. Не так-то просто, много вас таких, желающих…

Плавсредство с Зубовым уже растаяло во мгле, затих шум мотора. Майор в отчаянии вглядывался в полумрак. Какое же необъятное это чертово Обское море…

Это было просто смешно. Обвести вокруг пальца толпу обученных профессионалов и уйти из-под самого носа! Сколько людей еще должно погибнуть? Погоню удалось наладить только через десять минут. Катер, найденный на соседней станции, не отличался быстроходностью, но исправно покорял холодные воды. Но где искать?

Они наугад бороздили просторы, всматривались в горизонт. Наибольшая ширина Обского моря — двадцать два километра, но здесь, недалеко от шлюзов и гидроэлектростанции, — от силы километров двенадцать. В ясный день видно дальний берег.

Верест лихорадочно размышлял. К шлюзам Зубов не повернет, там на многие километры открытое пространство. Но знает ли об этом Зубов? Он чужак в этом городе, может повернуть куда угодно, рассчитывая на авось. Но в открытые просторы на юго-западе он точно не пойдет. Зубову важна короткая дорога. Сколько в баке горючего — он ведь понятия не имеет!

С задержкой с военной базы в Бердске подняли вертолет — к сожалению, только один. Второй и третий проходили капитальный ремонт. Но была глухая ночь, видимость паршивая. Трудно засечь маленькую лодочку в серых водах. Пилот взмывал в небо, затем резко спускался, шел над самой водой, светя прожектором.

По простым математическим расчетам, Зубов еще не мог достичь противоположного берега. Какая скорость у развалюхи с мотором? Но один пилот мог охватить лишь незначительную площадь. Теоретически Зубова могли засечь, но в эту ночь все работало против этого! Пилот заметил суденышко с одним пассажиром, завис над ним, ослепил ярким светом, грозно орал в мегафон, чтобы гражданин выключил двигатель. Катер, шныряющий неподалеку, устремился в указанные пилотом координаты.

Гражданин чуть в штаны не наделал! Оказалось, это обычный рыбак — ну, может, чуточку браконьер. Потеряли уйму времени, теперь уж точно рассчитывать было не на что.

Лодку впоследствии нашли — когда обшаривали дальний берег. Зубов затащил ее в глиняные валуны, а сам растворился на просторах неосвоенной территории. Не нашли ни одного свидетеля. Откуда им взяться — ночь глухая.

Верест скрипел зубами: да это просто невероятно! Сокрушенно вздыхал Дениска Тимаков: мол, что такое проклятье и как с ним бороться. Майор Лапшин с себя ответственности не снимал, но задавался резонными вопросами: что, собственно, они сделали не так? Как просили, так и сделали. Кто же виноват, что в эту ночь буквально все выступало на стороне преступника? Был объявлен перехват, подключили ГАИ, постовые милицейские службы. Люди, получающие ориентировки, искренне недоумевали: а вы кого, собственно, ловите? Хоть бы одна вразумительная примета! На участке, где высадился Зубов, не было даже деревень, лишь несколько проселочных дорог, а в паре верст — первые высотки микрорайона ОбьГЭС.

Генерал Неделин мрачно выслушивал неутешительные новости, матом не крыл: видимо, привык. Даже он понимал, что нет смысла взваливать всю вину на одного человека. Многие виноваты, а если хорошенько вдуматься, то никто.

— Ладно, работай, — позволил генерал. — И без результата в Москву не возвращайся. Твое счастье, что коней на переправе не меняют.

Следующим на очереди был капитан Буров.

— От души сочувствую, командир, этот дьявол воистину неуловим. Но главное, что все рассчитано правильно. Зубов совершает вояж по необъятным просторам нашей страны и обязательно направится в Красноярский край, даже если там за каждой кочкой будут сидеть наши люди. В Новосибирске ему повезло: скрылся безнаказанно, всю работу за него выполнила сама жертва. Кстати, позавчера Галина Семеновна прозрела. Мы выдали ей полный список населенных пунктов Красноярского края — вплоть до деревень и поселков. Ну, город, в названии которого фигурирует железо, помнишь? Это Рудногорск. Она, в принципе, не ошиблась, согласись. Галина Семеновна убеждена, что именно с этим городом созванивался ее благоверный.

— Ну хоть что-то, — проворчал Верест, — почему сразу не сказали?

— Зачем? — с убивающей прямотой возразил Буров. — Все рассчитывали, что ты возьмешь Зубова в Новосибирске. Лишняя информация, понимаешь? А вот теперь не лишняя. Так что пользуйтесь, товарищ майор.

— Благодарю, вы так добры… Что известно по этому Рудногорску?

— Сто с небольшим километров к северу от Красноярска. Берег Енисея — вернее, оба берега, соединенные паромной переправой. То, что город, — одно название. Но тысяч двенадцать населения наскрести можно. И все как один трудятся на мощном горно-химическом комбинате, являющемся градообразующим предприятием. Сам город не закрыт, но на комбинат не пустят — режимный объект. Предприятие производит плутоний из изотопов урана — это топливо для атомных электростанций. В процессе завершения работ — полигон для хранения отработанного ядерного топлива. Он связан непосредственно с ГХК. Намечается еще один мегапроект, и опять же его возведение возложено на руководство комбината: строительство тоннеля под Енисеем. Он нужен для бесперебойной работы полигона — так высчитали ученые. Кстати, все основные объекты городской инфраструктуры находятся на правом, восточном берегу Енисея. Слева — пара поселков, несколько вспомогательных предприятий, портовое хозяйство. Производится расчистка местности для прокладки железнодорожного пути к будущему тоннелю…

— Подожди, — задумался Олег. — В одночасье в Рудногорск Зубов не переместится. Если там такая глушь, то как он вообще туда попадет? Прилетит на АН–24, как все нормальные пассажиры? Сильно сомневаюсь. Все рейсы будут просеивать, и он это понимает. Не попадется, так засветится.

— Ты за Зубова не волнуйся, он свое дело сделает, — уверил Буров. — Человек много лет в органах, понимает, как все работает. И о Рудногорске наверняка заранее навел справки. Может быть, и бывал там. К западу глушь, это так. На востоке же чего только нет. Городок соединен дорогами с соседними населенными пунктами, попасть в которые из Красноярска совсем несложно. Работают артели, рыболовецкие хозяйства, заготавливают лес, а потом сплавляют по Енисею в северные отсталые районы. Там даже дачи есть, представляешь? При этом я молчу про судоходство на Енисее, а это важный способ доставки в город пассажиров и грузов. Сезон навигации еще не кончился. На комбинат постоянно прибывают командированные со всех концов страны. ГХК — важный государственный объект, думаешь, там непорядок с путями сообщения?

— И откуда ты только все знаешь? — проворчал Верест.

— Хочу все знать, товарищ майор. Извини, но мы держали в уме, что в Новосибирске ты облажаешься. Еще раз извини. Всякое в жизни случается. Как там твое юное дарование? — вспомнил Буров. — Не больно-то оно тебе помогло… Ладно, не мое дело. Привози в Москву, поглядим, что за фрукт такой.

В гостиницу он приполз едва живой, поборов искушение приобрести по дороге бутылку водки.

— Бездельничаем? — процедил он неприязненно.

Тимаков быстро спрятал под подушку полиграфическую продукцию.

— Никак нет, товарищ майор. Повышаем свой идейный и образовательный уровень. Вы не слишком близко принимаете все к сердцу? Все, молчу, виноват, только не бейте… Уверены, что все проанализировали? Зубов из последних сил добирается до Новосибирска, уверенный, что наследил в Адлере. То, что мы выявили весь его маршрут, вряд ли придет ему в голову. Как бы мы его вычислили? Вспомнил про жену? Не думаю. Женщины для таких людей — особи второго сорта. Информации, что Полозов мертв, у него нет. Зачем он тогда вообще приезжал в Новосибирск? Справок он не наводит, прибывает по адресу, рассчитывая быстро все закончить. И вдруг засада, еле уходит. То есть мы знаем его маршрут, по крайней мере то, что Новосибирск — один из его узловых пунктов…

— Знаешь, Денис, — вздохнул Верест, — пока ты не сказал ничего нового.

— Сейчас скажу, — не растерялся лейтенант. — Зубов слегка ошарашен: мы ждали его в Новосибирске. То есть знали про Полозова. Но при чем тут мертвый Полозов? Зубов не должен знать, что Полозов парой дней ранее покончил жизнь самоубийством.

— Ерунда, — отмахнулся Верест. — В данный момент Зубов рыщет по Советскому району этого прекрасного города, куда входит Академгородок, и тайным образом наводит справки. Еще вчера ему бы сообщили, что Полозов убыл с женой по семейным делам, поэтому отсутствовал на работе. Правду знали лишь несколько человек. Сегодня информация рассекречена. О смерти Полозова знает весь городок — нет смысла и далее выдавать мертвого за живого…

— Разумеется, — кивнул Тимаков. — Сорока на хвосте принесет Зубову радостную весть: Полозов скончался, и надобность в его ликвидации отпала. Но как бы вы поступили на месте Зубова? Взяли на веру и поехали дальше? Это опытный сотрудник Комитета, а не доверчивый юнец. Вам не кажется, что он должен убедиться, что Полозов мертв? Мы выявили его планы — что нам мешает пойти на мистификацию? Он не поедет дальше, пока не будет стопроцентно уверен, что здесь все закончено. А как он может убедиться, что Полозов мертв? Только побывав на кладбище в момент погребения.

— То есть погребение, друг хороший, мы сымитировать не можем, — хмыкнул Верест. — Плохого же ты мнения об организации, в которой работаешь.

Но Тимаков был, в принципе, прав. Нечто подобное приходило майору в голову, но не закрепилось. Другого способа у Зубова нет. В морг он не полезет — там повсюду комитетчики. А на церемонии можно слиться с толпой, приблизиться к гробу. Желающих проститься с товарищем Полозовым будет много. И не все они коллеги или родственники…

Хоронили видного ученого в два часа пополудни следующего дня. О причине смерти сообщали скупо: внезапная остановка сердца. Действительно, куда уж внезапнее… Гроб с телом, вопреки традициям, в квартире не выставляли. Перед погрузкой в автобус широкой публике также не демонстрировали. Крышку сняли лишь у раскопанной могилы, где и проходила процедура прощания. Проститься с Полозовым выразили желание не менее двухсот человек! Подъезжали и уезжали машины, подходили люди. Все протекало на уровне — венки, оркестр. Были люди из горкома партии, из горисполкома, из районного Совета народных депутатов. Прибыла целая делегация из Сибирского отделения Академии наук.

Седовласый представительный мужчина — видимо, директор института — негромким взволнованным голосом говорил прочувственную речь. Плакала супруга Иннокентия Родионовича. Жалась к матери бледная, как призрак, дочь. Страшную новость ей сообщили поздно, и она лишь два часа назад прибыла из аэропорта Толмачево.

Безутешную вдову поддерживал под локоть первый секретарь Советского райкома партии товарищ Ячменев. Невольно закрадывалась мысль: объяви народу, что товарищ Полозов работал на разведку капиталистической страны, много ли людей останется у могилы? Родным пришлось бы прозябать в одиночестве. Поступали правильно: вину товарища Полозова пока ничто не подтверждало.

Сотрудников Комитета на мероприятии было, мягко говоря, много. Они сливались с толпой, делали скорбные лица. Никому не приходило в голову спрашивать: «Кто вы, товарищ?» Иннокентия Родионовича знали многие. Имелся лишь весьма приблизительный портрет преступника. Ориентировались на комплекцию, рост. Подозрительных вели. Если граждане ни с кем не общались, отмечались у гроба и уходили, за ними тут же пристраивался хвост. За пределами кладбища выясняли личность. Работали тактично, людям не хамили, глаза не мозолили.

Усиливалось ощущение безнадежности. Кто сказал, что Зубов дурак? Зачем ему лезть прямо к гробу? Трудно представить, что в нем лежал кто-то другой. Чтобы близкие родственники, важные лица из городского руководства пошли на спектакль, предложенный КГБ? Маловероятно.

— Бесполезно, товарищ майор, — расстроенно шептал Тимаков. Парня снедали те же невеселые мысли. — Не пойдет он к могиле, не полный же дурак. Покрутится на галерке и свалит.

Оставался слабый шанс, что этого упыря схватят именно на галерке.

Погода портилась. Ветер подогнал облака, заморосил мелкий дождик. У раскопанной могилы ничего не менялось. Сменился лишь оратор, говорил взволнованно, с пронзительными нотками. Советская наука, без всякого сомнения, понесла тяжелую, невосполнимую утрату. Мать и дочь не замечали дождя. Остальные вроде тоже. Только некоторые вдруг начали беспокойно поводить плечами, кто-то украдкой посмотрел на часы.

Мужчина во «втором эшелоне» что-то прошептал на ухо спутнице. Неуместная ухмылка пробежала по женским губам: правда, дорогой, дождь в дорогу — хорошая примета…

Подъехала белоснежная «Волга», высадила прилично одетую троицу. Те сделали приличествующие мины и отправились к могиле. Выступающий в авангарде держал огромную связку гвоздик. Дела задержали ответственных товарищей.

Полозова хоронили на центральной аллее кладбища — видимо, держали «козырные» места для важных товарищей. Желтели березки, неспешно и торжественно облетала листва с тополей и кленов. Многие могилки были неухоженны, другие, наоборот, вычищали и благоустраивали.

Пожилая женщина маленькими граблями собирала листву вокруг могилки, аккуратно убирала в картофельный мешок. Фото на памятнике принадлежало молодому улыбчивому человеку. Видимо, сыну. Смерть не разбиралась, кто молодой, кто старый. В стороне, под пологом позолоченной березки, пожилой мужчина в фуфайке возился с другой могилой. Крохотный участок по уши зарос травой. Он ползал на коленях, орудовал тяпкой с укороченной рукояткой, часто делал паузу, присаживался на кустарно сбитую лавочку. Двое молодых людей ломали за кустами сухие ветки, оттаскивали их к мусорным контейнерам, с любопытством косились на протекающую неподалеку церемонию.

Торжественно заиграл оркестр. Заплакала навзрыд миловидная вдова. Испуганно прижалась к ней дочь. Землекопы закрыли крышку, стали подтаскивать гроб к могиле. Ответственный товарищ придержал за локоть вдову, она готова была упасть. Домовину на ремнях опустили в яму. Замелькали лопаты.

Продолжал моросить колючий дождик. Пожилая мать, лишившаяся сына, мокрой тряпкой вытирала памятник. Мужчина в фуфайке сделал перерыв, украдкой огляделся, извлек из тряпичной сумки чекушку водки, сделал глоток, закупорил горлышко. Стал рыться в пачке «Беломорканала», отыскивая целую папиросу.

Перекуривали у аллеи молодые люди, уставшие бегать на мусорку. Землекопы зарыли могилу, сформировали холмик — временное надгробие. На горку прибитой лопатами земли посыпались многочисленные венки. И тоже появилась водка — универсальный русский напиток. Разливали по стаканчикам, выпивали. Женщины доставали печенье, конфеты. Кто-то уходил — далеко не все собирались на поминки. Задавленный делами партийный секретарь сердечно прощался с вдовой. Его помощник стыдливо поглядывал на часы.

Внезапно напрягся Тимаков. Это не ускользнуло от внимания. Майор проследил за его взглядом. Пожилая особа закончила протирку памятника, смотрела на него пустыми глазами. Ее не волновало, что происходит в пятидесяти метрах. Молодежь хрустела валежником в низине, вытаскивала какой-то металлический хлам. Под березкой было спокойно. Пенсионер куда-то пропал.

Желчь подошла к горлу. Офицеры переглянулись. Ну и что такого? Закончил человек свою работу, ушел. Или в туалет приспичило — дощатые «скворечники» были разбросаны по всему кладбищу.

Не сговариваясь, стали смещаться в данном направлении, протискивались по узким проходам между оградками. Потянулись от могилы к аллее — приходилось лавировать между жующей публикой. Кто-то искренне переживал — женщина средних лет вытирала слезы. Многие удивленно поглядывали на спешащих мужчин. И было с чего спешить!

Участок за примитивной оградкой остался неубранным. Часть травы была прополота. Валялась тяпка с короткой ручкой, тряпичные садовые перчатки. Памятник принадлежал какой-то старушке, скончавшейся пятнадцать лет назад в возрасте девяноста одного года. Фото на памятнике из жести почти не сохранилось. На лавочке стояла ополовиненная чекушка. Субъекта в фуфайке нигде не было. Настороженно поглядывал с аллеи майор Лапшин.

— Да нет, — неуверенно произнес Верест. — Чтобы вот так, нагло, прямо у нас под носом…

— В самом деле, товарищ майор, — согласился Тимаков. — Но проверить было бы неплохо…

Поколебавшись, он взял двумя пальцами за горлышко чекушку, понюхал, соорудив предварительно брезгливую мину. Тимаков был «неправильный» русский, водку презирал всеми фибрами души. Но брезгливая гримаса сменилась удивленной.

— Это, кажется, вода, товарищ майор…

Креститься надо, когда кажется! Верест отобрал у парня бутылку, понюхал. Обычная водопроводная вода с умеренным содержанием хлорки. Да вашу же мать! Он бросил бутылку в траву, перескочил через оградку. Сразу подобрался майор Лапшин, выразил глубокую обеспокоенность.

— Где мужик в фуфайке? — зашипел Верест. — Он ковырялся вон у той могилки…

По лицу майора было понятно, что его застали врасплох. Ну копался мужик в годах, так кто же на него смотрел? Не было смысла обвинять других, коли сам такой!

Майор чертыхнулся, начал делать резкие движения. Его с опаской обходили люди, спешащие к выходу. Все в ружье! Через минуту нашелся сотрудник, который видел, как товарищ в фуфайке выбирался на аллею. Он делал это не в центральном месте, а далеко в стороне. Воспользовался драматическим моментом, когда оркестр заиграл Шопена. Мужчина был неприметный, сутулый, как-то нелепо отставлял ногу. Немытые седые волосы торчали из-под кепки. Просто пустое место!

Куда пошел? Сотрудник долго вспоминал, потом его осенило, показал на примыкающий к аллее проулок. Туда сорвался целый десяток возбужденных мужчин! Бежали по разбитой грунтовке, мимо могилок, половина из которых выглядела заброшенными. Две женщины, прибирающие свой участок, долго тормозили, услышав вопрос. Та, что моложе, неуверенно призналась: вроде проходил какой-то дядька. Не прихрамывал, за сердце не хватался. Да и не выглядел он как пенсионер, довольно быстро шел! Куда? Да кто же его знает…

Группа выбежала к оврагу, где кладбище фактически обрывалось. Здесь даже спросить было не у кого. Дождь толком не смочил землю, никаких следов. Люди разбегались в разные стороны по грозному приказу майора. Но никаких надежд уже не осталось. У противника имелась приличная фора — несколько драгоценных минут. Можно не сомневаться, что он использует их по назначению. Теперь Зубов знал наверняка, что его «клиент» мертв…