С пластической хирургией в стране победившего социализма сложилось, мягко говоря, не очень. Так называемые эстетические операции проводились лишь узкому кругу пациентов, главным образом женщинам — родственницам представителей партийных и хозяйственных элит. За операции платили — что несколько противоречило постулату о бесплатной советской медицине.
— Версия интересная, товарищ майор, — задумчиво изрек капитан Буров. — Но несколько завиральная, не находишь? Ты просил — я навел справки. Шум не поднимал. Клиника находится в отдельно стоящем здании на территории Четырнадцатой больницы на улице Кораблестроителей. Район, достаточно отдаленный от центра. Главный врач — доктор Глазов, кстати, родственник председателя Моссовета. Латышевский Сергей Николаевич — его заместитель, пользуется полным доверием руководства и фактически решает все вопросы в клинике.
В лечебнице есть несколько закрытых боксов, куда ограничен доступ даже персоналу. Это наша, так сказать, епархия — ну, ты понимаешь. Не поучаствуй Комитет в решении вопроса, никакой бы клиники не было. Минздрав всегда был против: не нужно нам такое, излишество для советского человека. Государство, кстати, и не финансировало эту, с позволения сказать, индустрию, начало лишь недавно. Деньги выделяются скромные. На пластического хирурга у нас не учат — ну, нет официально такой специальности. Есть энтузиасты, преодолевающие трудности. Базовые знания отсутствуют, инструмент для проведения операций конструируют сами — промышленность его не выпускает. Операции проводят специалисты совершенно других специальностей. Ну, как бы тебе объяснить… Нужно женщине откачать жир или, скажем, увеличить грудь — приглашаются хирурги общей практики. Шея, скажем, не похожа на лебединую, с лицом что-то не в порядке — зовут стоматологов, то есть людей, занимающихся другими вещами. Проблемы с глазами решают окулисты, нос подделать — за дело берется оториноларинголог…
— Попрошу не выражаться, — проворчал Верест.
— Ну хорошо, ЛОР, — хмыкнул Буров, — ухо-горло-нос, так понятнее?
— Что еще собрал по клинике? Чем они там занимаются? Их Первое управление курирует?
— Первое. Но я как-то, знаешь, не эксперт. Это Латышевский с Глазовым с ними шепчутся, а остальные лишь по струнке ходят. Пациентам приходится платить — возмутительно, но факт. Причем выкладывают немалые деньги, а результат, сам понимаешь, не гарантирован. Есть ряд операций, которые выполняются бесплатно — по медицинским показаниям. Их субсидирует государство. Скажем, лицо обезображено после автомобильной аварии или есть ярко выраженный врожденный дефект.
А вот за красоту или вторую молодость приходится платить. Хочешь омолодиться или, допустим, челюсть подправить — занимаешь очередь. Сначала первичный осмотр специалиста. Если не отговорит — записываешься на операцию. А ждать ее можно месяцами, если ты, конечно, не родственник крупной шишки. Даже если так — все равно долго, возможности клиники ограничены, врачей мало. Так что даже богатые терпят. Список проводимых операций примерно следующий: откачивание излишков жира, в основном с живота, называется липосакцией; блефаропластика — коррекция возрастных изменений, в основном подтяжка кожи. Ринопластика — операции, связанные с носом и всем, что его окружает. Исправление формы ушей, удаление второго подбородка…
— Просто внешность человека могут поменять? — перебил Олег.
Буров споткнулся:
— Разумеется, товарищ майор. Зачем бы тогда нашей конторе поддерживать эту клинику? Именно по нашему заказу подобные операции и проводятся. Например, ЦРУ преследует по всему земному шару видного прогрессивного деятеля из какой-нибудь латиноамериканской страны…
— Ладно, не продолжай. То есть изменение лица вполне реально?
— Думаю, да… Вряд ли по окончании это будет совершенно другой человек, что-то от предыдущего все равно останется. Но если столкнетесь на улице, не узнаете. Нос другой, уши другие, а форма щек и скул и вовсе меняет внешность…
Неприятный холодок пробежал по позвоночнику.
— Сколько времени занимает проведение операции и последующее восстановление?
— Вы так спрашиваете, Олег Константинович, словно у меня есть диплом, — упрекнул Буров. — Сама операция занимает несколько часов, а потом уж… Если без осложнений — может, неделя. Или две — откуда мне знать?
Идея по-прежнему казалась надуманной, но вдруг это никакая не фантастика? Поддельные документы у Зубова, безусловно, есть, но какой с них навар, если его лицо есть у каждого встречного постового? Но вот если это другое лицо…
Становилось откровенно нехорошо. Почему бы нет? Зубова ищут по всей столице, а он отлеживается в закрытом боксе у своего дружка, и никому не приходит в голову туда войти, потому что лавочка под кураторством КГБ! Перевернутый мир какой-то… Но шум поднимать не стоило. Проявишь инициативу — так огребешь, что мало не покажется…
Генералу Неделину пока не докладывали, действовали самостоятельно, на свой страх и риск. Уже к вечеру текущего дня Буров докладывал: есть первые результаты. Его тесть — не последний человек в горздраве, специализируется на проверках лечебных учреждений. Человек волевой, решительный, на дух не выносит злоупотреблений, особенно нецелевой растраты дефицитных лекарственных препаратов. И ему безразлично, какая контора контролирует то или иное учреждение. Человек до одури принципиальный. Если тестя хорошенько обработать…
Пока не обработали, клинику на улице Кораблестроителей взяли под наблюдение. Внутрь не лезли, это могло обернуться неприятностями. Информация не задерживалась. Клиника работает в штатном режиме. Вчера проводили сложную операцию по удалению жировой массы некой Анастасии Мищенко — обычной советской гражданке (если игнорировать, что ее дядя является одним из заместителей начальника Генштаба Вооруженных сил СССР). Операция проходила трудно, но закончилась успешно. «Больная» восстанавливается в палате для особо значимых персон. На очереди ринопластика: супруге крупного чиновника из Минобразования надоело ходить с крючковатым носом. Проводить больше одной операции в день мощности клиники не позволяют.
Закрытые боксы в данный момент пустуют. Но еще недавно в одном из них лежал пациент. Выписался позавчера. Какой-то «узник замка Иф», никто толком не видел его лица — ни до, ни после операции. Доктор Латышевский сам его привез, поместил в закрытое отделение, лично проводил подготовку к операции. Доктору Глазову и прочим коллегам объяснил, что дело чрезвычайно секретное, заказ КГБ, в курсе лишь несколько человек с площади Дзержинского. Подобное уже происходило, поэтому никто не удивился. Излишним любопытством персонал не страдал — люди дорожили своими рабочими местами.
Доктор лично оперировал пациента, затем навещал его дважды в день, проводил осмотр, менял повязки. Персонал доставлял еду, медсестра делала уколы, но что эти люди видели? Забинтованную голову с дырками? Документацию Латышевский тоже оформлял сам, заверил Глазова, что все отправил по назначению. Глазов любопытства не проявлял: у главврача хватало дел.
Как увозили пациента, видели немногие. Заднее крыльцо, машина ко входу, этим также занимался доктор Латышевский.
— Вашу мать… — Верест схватился за голову.
— Подожди, Олег Константинович, — заторопился Буров. — Еще ничего не ясно. Звучит, конечно, складно, но ведь это может быть совсем другой человек. Он мог реально выполнять заказ Комитета, ты ведь знаешь, какая у нас повсюду секретность. А если Латышевский оперировал Зубова, то возникает вопрос: почему он согласился? И на какие шиши банкет? Большими друзьями они не были. И доктор сразу должен был понять, что дело нечисто. Но нет, согласился, все провел в одиночку, что, кстати, невероятно сложно, прекрасно зная, что правда рано или поздно откроется и он не только полетит с работы, но и сядет надолго. Зачем это нужно Латышевскому?
— Да какая разница! — нервничал Верест. — Тот же шантаж — Зубов знал про Латышевского нечто такое, что знать не следовало. Или предложил такую сумму, что доктор не смог отказаться. Есть и третий вариант: что мы знаем о политических предпочтениях Латышевского? А вдруг он махровый антисоветчик и это обусловило принятие решения? Ну так, в качестве бреда, почему нет? К черту осторожность, Павел, нужно срочно допросить Латышевского! Едем в клинику.
— Тут такое дело, Олег Константинович, — Буров замялся, — Латышевский второй день числится в отпуске…
— Совпадение, да? — злобно зашипел Верест. — Пациента выписывают, в тот же день врач, проводивший операцию, спешно собирается в отпуск… Адрес Латышевского, надеюсь, известен?
Доктор проживал в добротном доме вблизи парка Горького. Практически под окнами протекала Москва-река. Во дворе было тихо, старушки настороженно взирали на высадившихся из серой «Волги» людей. Колю Стеценко оставили внизу. Олег съязвил:
— На этот раз все сделаешь правильно или понравилось?
В квартире на звонок никто не реагировал. Звонили долго, настойчиво, пока из квартиры напротив не вылезла соседка — бодрая, но уже на пенсии — и не высказалась в духе героини нового телефильма «Ирония судьбы»: мол, если никто не открывает, значит, никого нет дома?
— Вы поднимаете столько шума, молодые люди, как вам не стыдно? Представьтесь, пожалуйста.
Верест представился, показал удостоверение. У пенсионерки на макушке покоились очки. Она опустила их на переносицу, внимательно изучила документ. Тщательно сверила фотографию с оригиналом. Буров, стоящий рядом, насилу сдерживал улыбку.
— Понятно, — деловито кивнула пенсионерка. — Вам, конечно же, нужен Сергей Николаевич? Подождите, — она нахмурилась, — а он что…
— Все в порядке, гражданка, — заверил ее Верест. — Это обычные рабочие контакты, не терпящие отлагательств. Вы знаете, где он? На работе сказали, что Сергей Николаевич взял отпуск.
— Взял, — согласилась старушка. — Ищите его на даче, молодые люди. Вчера уехал, — повествовала соседка, — вместе с супругой и двумя сумками. Ольга Васильевна еще смеялась: мол, наконец-то дожила до того дня, когда ее муж взял отпуск. Теперь можно и на дачу — поживут там недельку, пока погода позволяет. Лучше бы на море — в какую-нибудь Пицунду или Коктебель, но ладно, согласна и на дачу.
Сергей Николаевич при этом украдкой усмехался, но не возражал. Соседке показалось, что он немного озабочен. В окно она видела, как супруги уехали на личном автомобиле марки «Жигули».
— А где у них дача, если позволите? — вежливо спросил Верест.
— Пойдем, я знаю, — глухо буркнул Буров.
— А ты неплохо подготовился, — оценил Верест, когда они садились в машину. — Не думай, что я это не ценю. Когда меня попросят с работы за несоответствие занимаемой должности, буду рекомендовать на свое место твою кандидатуру.
— Я понял, командир, буду с нетерпением ждать этого дня. У Латышевского дача в Бирюлино, это по Варшавке. Улица Кубовая, двадцать четыре.
— А мы, вообще, куда? — подал голос Коля Стеценко.
До нужного места добрались за полтора часа — долго плелись на выезде из Москвы. Как всегда некстати, пошел дождь — молотил по стеклам, размывал землю. Небо потемнело, в отдалении грохотал гром. Водители в нетерпении гудели у отключившегося светофора, кто-то сдавал в переулки, искал объездные пути. На загородной трассе дождь не прекращался. Машины не разгонялись по скользкой дороге.
Когда въезжали в дачное товарищество «Тополек», дождь внезапно прекратился, небо местами посветлело. Здешние дороги мостили щебенкой — ехать по ней было противно, но хоть не по грязи. Дачные участки и их обитатели прятались за кустами сирени и акации.
На всякий случай приготовили оружие. Звонок на калитке отсутствовал, сама калитка открывалась легким нажатием на крючок. Замок имелся, но сегодня запереться забыли. Какая-то сухость вдруг возникла в горле — кто сказал, что все пройдет легко и гладко?
— Эй, хозяева! — Верест заглянул в калитку. — Есть кто живой?
За воротцами стояли сиреневые «Жигули». Хозяева не отзывались. На участке никто не работал, да это и неудивительно. На четырех сотках произрастала растительность — в основном неухоженная. Свободные от посадок участки заросли сорняками. Бочки, украшающие подступы к дому, до краев наполняла вода. Между бочками валялась пустая лейка. У крыльца росла декоративная туя — растение скорее кладбищенское, чем дачное.
Верест громким голосом повторил вопрос. Осмотрелись — никого. Ближним здесь не доверяли — участки разделялись рослыми заборами. Входная дверь была не заперта. Верест подал знак своим — Стеценко послушно отступил за тую, Буров поднялся на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами.
Дом был добротный, приличной вместимости. Почему бы нет, если в нем живет успешный врач, приносящий людям радость? На всякий случай постучали — нет ответа. В дом входили по одному — и только сунулись в уютную гостиную, обитую лакированными панелями, как обнаружили тела.
Мужчину с женщиной убили жестоко. Ей, довольно симпатичной, одетой в расклешенные брюки и нежно-голубую шерстяную кофту, перерезали горло — она не успела приподняться с плетеного кресла. Голова была запрокинута на спинку кресла, рот приоткрыт, глаза от отчаяния и боли вылезли из орбит.
Статного мужчину лет сорока безжалостно забили ножом в грудь. Он лежал у дальнего окна. Перед смертью, видимо, протекали конвульсии, он сжимал кончик тюлевой занавески. Все пространство вокруг тел было залито кровью.
Тошнота подкралась к горлу, но майор ее усмирил. Отвернулся Буров. Коля Стеценко издал сдавленный звук, попятился. Под туей было уютнее. Несколько минут сохраняли молчание, прислушивались. В принципе, ничего удивительного. Преступник заметает следы, ежу понятно. Жизнь человека копейки в базарный день не стоит…
— Это Зубов их убил? — Буров с усилием сглотнул.
— Да, с вероятностью девяносто девять процентов, — процедил Верест. — Хорош друг… Не доверял, значит, своему приятелю, а супругу просто за компанию, потому что рядом была… Пистолет он потерял, обзавелся ножом, прибыл в гости, так сказать. Ничего плохого не ожидали, пригласили в гостиную. Может, успели поговорить. Оказался у Ольги Васильевны за спиной, когда она сидела в кресле, быстро перерезал горло, чтобы не путалась под ногами. А вот с Латышевским пришлось повозиться.
Олег принюхался. Слабый тухлый запашок уже витал в пространстве. Сел на корточки, коснулся свисающей женской руки.
— Они холодные, черт возьми… Видимо, вчера убил — не похоже, что в доме кто-то ночевал. И на кухне порядок, не успели приступить к готовке. Только приехали, переоделись в дачную одежду — тут и нагрянул дорогой гость. Латышевский удивился, но опасности не почувствовал.
— Вот же сука… — выдохнул Павел. — Да он же зверь матерый. Вот что случается, когда загоняют в угол. Своего же благодетеля — и ножичком… Нет, не могу смотреть, извини, командир.
— Николай, свяжись с управлением! — крикнул Олег. — Опергруппу сюда и медиков!
В угрюмом молчании курили на крыльце, старались не смотреть в дверной проем. Сломалась сигарета, Буров ругнулся, вытряс из пачки другую. Снова молчали, жадно затягивались.
— Вот такие котята, командир, — неохотно выдавил Буров. — Мы с тобой, конечно, насмотрелись, но чтобы с таким цинизмом… Значит, снова ищем Зубова. Теперь он не только предатель, но и маньяк какой-то. Слушай, — капитан напрягся, вспомнив о чем-то важном. — Ладно, ловили мы его, зная, кто он такой. Но теперь… Он как вообще выглядит? Ему же внешность переделали!
Смешно, но только сейчас дошло. Офицеры хмуро посмотрели друг на друга.
— Вряд ли он изменился кардинально. Не верю, что в клинике никто не видел его после операции. Это трудно технически. Латышевский не робот, чтобы все делать один. Кто-то должен был ассистировать во время операции.
— Есть такая фигура, — кивнул Буров, — операционная медсестра Арефьева Светлана Игоревна. Ты прав, командир, в две руки подобные операции не делают. Нужны еще как минимум две. Но скажи: если Зубову и Латышевскому так было важно сохранить в тайне новую внешность Зубова — а это действительно важно, иначе какой смысл в переделке внешности, — то разве бы они это не устроили?
— Все равно ее надо допросить, — упорствовал Верест. — Знаешь, ты будешь просто волшебником, если сейчас назовешь ее адрес.
— Я не волшебник, — вздохнул капитан, — а только учусь. Улица Войкова, пятьдесят три, квартира шестнадцать. Это недалеко от станции метро «Тушинская».
— Отлично, — выдохнул Верест.
Ждать пришлось минут сорок. Оперативные службы не отличались оперативностью. Следы старались не затаптывать. Была ли в этом необходимость? Пустая формальность. Группа мялась на крыльце, когда участок стал наполняться людьми. Прошествовали криминалисты с одним чемоданчиком на троих. Верест лаконично описал ситуацию. Картина в гостиной не понравилась даже видавшим виды специалистам — они приглушенно ругались.
— Опросить соседей, если таковые найдутся, — поучал оперов Верест. — Нам крайне важна внешность чужака. На чем и когда он прибыл, не встречались ли с ним другие дачники. Снять отпечатки в гостиной, сверить с теми, что есть в базе.
Можно подумать, эти люди не знали, как выполнять свою работу…
— Ну все, пост сдал, пост принял, — торопил Буров. — Поехали, Олег Константинович.
Они стояли под дверью шестнадцатой квартиры, переминались с ноги на ногу. Как-то страшновато было звонить. А вдруг и там… Все-таки позвонили, приготовились к долгому ожиданию. Странно, но дверь открыли, на пороге стояла невысокая брюнетка лет тридцати пяти, через шею был перекинут узорчатый домашний платок.
— Добрый вечер, — поздоровался Верест. — Арефьева Светлана Игоревна? — Особа согласно кивнула. Офицеры недоуменно переглянулись: странно. — Просто так открываете незнакомым людям?
— Ну почему же, — гражданка немного смутилась. — Я посмотрела в глазок, у вас приличный вид.
— Ясно, — кивнул Верест, — это все объясняет. Комитет государственной безопасности. — Он показал «корочки». — Разрешите войти?
— О господи, — сказала женщина. — Я что-то натворила?
— Пока не знаем. Надеемся, что нет.
Она как-то вся сжалась, но в дом пустила. Женщина жила одна, это сразу бросалось в глаза. В квартире чистенько, но скромно, старенькая мебель. От чая отказались, приступили к делу.
— Сначала такой вопрос, Светлана Игоревна. С вами в последнее время ничего неприятного не происходило?
Медсестра еще больше съежилась, посмотрела как-то затравленно. У нее сутки отдыха. Доставала утром корреспонденцию из почтового ящика, сзади напал какой-то мерзкий тип! От него мощно несло спиртным. Прижал носом к почтовому ящику, стал вырывать сумочку. А она как раз спускалась в магазин. Он что-то хрипел, больше было мата, чем нормальных слов, создалось впечатление, что ее хотят не только ограбить, но и убить. Перепугалась страшно, давай орать. Хорошо, сосед в подъезд вошел, он не просто так, а милиционер. Помчался на крик, схватил за шиворот этого негодяя, начал крутить. Но тот вырвался и побежал вниз, воя от боли. Сосед не стал преследовать преступника — уставший был, возвращался с ночного дежурства, выслушал слова благодарности и отправился спать.
Ни в какой магазин Светлана Игоревна уже не пошла, добежала до своей двери и заперлась. Описанию Зубова этот тип никак не соответствовал. Даже после операции он не стал бы таким: предельно худощавый, небритый, глаза навыкате. Физиономия отталкивающая. Но Зубов и не обязан сам разгуливать и всех убивать, мог подговорить соответствующего товарища. Мало ли отребья в городе?
Верест невольно задумался: а вот чету Латышевских Зубов, похоже, прикончил сам. Гостиная, положение тел — вряд ли перед смертью они общались с бандитствующими элементами.
— Сочувствуем, Светлана Игоревна. Но все хорошо, что хорошо кончается. И после всего случившегося вы открываете дверь незнакомым людям, хм…
— Говорю же, вы показались мне приличными людьми. Я думала, вы из милиции, расследуете это нападение.
— Печальная новость, Светлана Игоревна. На даче в Бирюлино найдены тела доктора Латышевского и его супруги Ольги. Их убили с особой жестокостью. Нападение на вас неслучайно. Вам повезло, что на выручку пришел сосед.
— Подождите, что вы говорите, какая чушь… — медсестра натянуто засмеялась. — Сергей Николаевич, он же… Как такое можно? Он же вот, еще позавчера… Это ошибка, вы что-то напутали…
Возможно, это было что-то большее, чем рабочие отношения. Мимолетный роман, безответная любовь. Это не касалось следствия. Доходило долго, через неверие, неприятие. Смотреть на это было тяжело. Буров отвернулся, изучал настенный календарь с ВИА «Красные маки». Женские глаза наполнились слезами, забила дрожь. Сморщилось и подурнело лицо. Приходилось ждать, говорить какие-то дежурные слова. В подобном состоянии люди обычно не фонтанируют полезной информацией.
— Вспомните пациента из закрытого блока — его выписали пару дней назад. Доктор Латышевский проводил операцию по коррекции внешности. Нас интересует, как выглядел этот человек до и после хирургического вмешательства. Дело под контролем КГБ — об этом вас известил Латышевский, верно? Посмотрите на этого человека — узнаёте его? И давайте без запирательств, Светлана Игоревна. Сергею Николаевичу уже не поможешь. Вы не могли его не видеть.
— Да, этому человеку Сергей Николаевич проводил операцию, — прошептала Арефьева. — Так он выглядел до операции…
Ну слава богу, хоть с этим разобрались! Дальше было сложнее. Пациент попался молчаливый, прятал лицо. Подписку о неразглашении Светлана Игоревна подмахнула, особо не вчитываясь в текст. Странно, что предоставил ее на подпись сам доктор. Ни одного сотрудника Комитета медсестра не видела. Но мало ли что. Она не любопытная, болтать не в ее правилах.
— Мы предоставим вам защиту, — обещал Верест. — Но и вы нам помогите, Светлана Игоревна. Вспоминайте все, что связано с этим делом.
Она и рада была помочь, но доктор Латышевский все обставил хитро. Он лично опекал пациента, делал уколы, наблюдал за состоянием. Медсестра присутствовала во время операции, выполняя привычную работу, но только то, что не мог делать сам врач по причине отсутствия другой пары рук. Голова пациента была обмотана бинтами, работал доктор фрагментарно, освобождая лишь необходимые в данный момент участки. Пациент находился под глубоким наркозом. Анестезию доктор тоже делал лично. Арефьева следила за показаниями приборов, накладывала швы, но при этом почти не представляла, как будет выглядеть пациент. Да, кое-что она видела, но вряд ли это удовлетворит товарищей. После операции, которую провели сравнительно быстро, пациент находился в клинике около двух недель. Голова по-прежнему была забинтована. Швы и повязку снимал Латышевский — медсестре не доверил. Как он вывез пациента, Арефьева даже не видела. Позднее доктор сообщил, что завершать реабилитацию пациент будет в другом месте. А ей лучше забыть обо всем, что она видела.
— По мере работы с пациентом доктор нервничал?
— Да, очень, — призналась медсестра. — Я никогда не видела его таким взволнованным. Но Сергей Николаевич настоящий профессионал, у него всегда ясный ум и твердая рука. Были… — И вновь по щекам потекли слезы. — Я не придала этому значения, решила, что всему виной ответственный заказ.
— То есть вас ничего не смутило. Понятно, Светлана Игоревна. Опишите пациента — после операции, разумеется.
— Даже не знаю… — Она закрыла глаза: видимо, для лучшей работы памяти. — Сергей Николаевич исправлял разрез глаз, сделал ринопластику — усилил хрящевую часть, отчего нос стал массивнее и приобрел этакую благородную горбинку. Он трудился довольно долго, насколько я могу судить, корректировал практически все — форму подбородка, скулы, ушные раковины… Боюсь, что в итоге получился совсем другой человек.
— Можете составить фоторобот?
— Простите, что?
— Описать человека, каким вы его запомнили. А наш художник с ваших слов составит портрет.
— Не знаю, товарищ… Не думаю, что вас устроит результат… — Она словно испугалась.
— И все же попытайтесь. Вам придется проехать с нами. Много времени это не отнимет. Попутно мы решим, как обеспечить вашу безопасность. Да, еще один вопрос, Светлана Игоревна. Хотелось бы получить ответ прямо сейчас. Меняется ли голос человека после ринопластики?
— Не существует однозначного ответа, — медсестра как-то приободрилась. — Нельзя предсказать, изменится ли голос пациента. Это зависит от многих факторов. Сужается просвет в носовых ходах, и может развиться ринофония… проще говоря, гнусавость. Иначе начинают работать мышцы мягкого нёба. От этого меняется специфическое звучание голоса. Меняется площадь поверхности полости носа — это ведет к изменению поглощения звука, что влияет на амплитуду и скорость звуковых колебаний. Отекает слизистая оболочка, и голос звучит по-другому — правда, временно…
Верест вздохнул:
— Благодарю за консультацию. Ну что ж, собирайтесь, Светлана Игоревна.
Составленный медсестрой фоторобот выглядел странно. Он мог принадлежать половине мужского населения страны в возрасте от сорока до пятидесяти. Безликий расплывчатый субъект — такой наденет очки или, скажем, парик и просто растворится в массе населения. Такое ощущение, что Светлана Игоревна диктовала художнику с потолка. С листа бумаги взирало что-то невразумительное, некий собирательный образ. В нем было что-то и от «классического» Зубова — впрочем, еле уловимо.
— Знаете, я передумала, — заявила Арефьева. — Не надо меня охранять. У вас есть другие, более важные дела. Я возьму отгулы — их скопилось предостаточно — и поеду к сестре в Красногорск. У нее свой дом и большая злая собака. Надеюсь, в ближайшее время вы поймаете своего преступника.
Возражений не поступило. На полноценную стражу, гарантирующую безопасность, Светлана Игоревна все равно не наработала. Ради приличия за ней последили, попутно страхуя. Теоретически она могла сговориться с Зубовым, а нападение у почтовых ящиков — лишь для красоты картинки. Но только зря потеряли время. Светлана Игоревна ни с кем не контактировала. Добралась до дома, заперлась. Видно, из квартиры звонила на работу. Вышла, уже преображенная, со спортивной сумкой на плече, заспешила на остановку общественного транспорта. Часто оглядывалась, шарахалась от встречных — в чем не было ничего неестественного.
Сотрудник проводил фигурантку до Красногорска, где вдоволь насладился видами городка, присоседившегося к Москве, оценил габариты частного дома и даже норов немецкой овчарки — собачка, возможно, и не злая, но с расшатанными нервами.
Майор погружался в какое-то безвылазное оцепенение, по десять раз прокручивал в голове одно и то же. Кого искать? Приказ о поимке Зубова не отменяли. Увильнуть от доклада генералу Неделину не удалось. Виктор Афанасьевич выслушал с плотно сжатыми губами, уставился с выражением: что за научная фантастика? Александр Беляев, Алексей Толстой и Кир Булычев в одном флаконе? Навыдумывали всякой глупости, лишь бы не работать!
— Это не художественный вымысел, товарищ генерал-майор, — подытожил Верест, — а горькая правда жизни. Нынче медицина может и не такое.
— Медицина? — процедил Неделин. — Да это не медицина, а вредительство чистой воды… Уйди, Верест, прошу тебя. Через час явишься с планом оперативно-разыскных работ. Довели до греха, называется. Это цирк какой-то, черт знает что и сбоку бантик!
— Последняя просьба, Виктор Афанасьевич, — вздохнул Верест. — Нам нужно плотно поработать в клинике. Желательно, чтобы коллеги из ПГУ не путались под ногами и не чинили препятствий. Помогите решить вопрос.
— Верест, я кому сказал уйти? — генерал смотрел пронзительно, как коршун на мышь. — Сделай так, чтобы через пару секунд я тебя не видел, очень прошу.
Сутки прошли в лихорадочной работе. Результат был оглушительный — ноль. Сотрудников клиники допрашивали с особым усердием. Люди были напуганы, подавлены известием о гибели четы Латышевских. Большинство из них даже не видели загадочного пациента, хотя и слышали, что один из боксов занят. Для учреждения, находящегося под присмотром органов, это было нормально.
Несколько человек видели пациента с забинтованной головой. Сначала он лежал в палате, потом сидел, вставал к окну, однажды вышел в коридор, тяжело передвигался. Но это понятно, вряд ли побежишь, накачанный лекарствами. Дежурная медсестра сильно испугалась, вызвала Латышевского. Тот примчался, увел пациента, что-то шепча ему на ухо. После снятия повязок доктор быстро удалил пациента из клиники — сотрудник на воротах видел, как выезжала машина. Доктор сидел за рулем, весь какой-то напряженный, пассажир на заднем сиденье прятался в тень, на глаза был надвинут козырек кепки.
Поведение Латышевского вызывало у чекистов недоумение. На чем бы его ни прихватил Зубов, все бы вскрылось. И доктор отправился бы на долгий срок за пособничество. Что-то ему пообещали? Причем не сам Зубов, а некто более убедительный, с документами отнюдь не рядового дипломатического работника?
Чем можно купить советского врача, мечтающего о полноценной карьере пластического хирурга? Разумеется, собственной клиникой за рубежом — в демократическом свободном мире. А не там, где правит общественная собственность на средства производства и закостенелые чиновники-ретрограды не пускают в мир ничего нового. Сделать операцию, потерпеть, потом его с семьей переправят за кордон (четкий план побега, конечно, обрисовали) — и наступит эра счастья. Доктор мог повестись.
Пациент, перенесший операцию, значился в документах как Зорин Валентин Михайлович, имелись даже паспортные данные. Ежу понятно, что липа, — лишь бы продержаться до проверки.
И все бы прокатило, не сложись обстоятельства не самым лучшим для преступников образом. Галина Семеновна вспомнила про пластического хирурга, тренированный ум зацепился за ниточку. Пропусти он ее слова мимо ушей — лишились бы даже этих скромных достижений. Главный врач клиники просто умыл руки — открестился от всего происходящего, ссылался на подкосившую его простуду. Поработать с этим экземпляром, видимо, имело смысл, не дыши в затылок Первое главное управление, терпение которого подходило к концу.
Соседей по даче Латышевских опрашивали не менее усердно. Кто-то видел мужчину с палочкой — он шел по главной улице товарищества и шумно отдувался. У прохожего были длинные седые волосы и очки. Деталей внешности никто, конечно, не срисовал. Куда направлялся пенсионер — тоже неясно.
Появлялся некий велосипедист — мужчина с усами и в берете. Его засекли трое. Велосипедист следовал по грунтовой дороге, объезжая лужи после недавнего дождя. Велосипед был яркий, отвлекал на себя внимание, детали внешности «наездника» никто, понятно, не сообщил. Но никаких следов велосипедных колес криминалисты не обнаружили — ни у калитки, ни на участке. И сведений о краже двухколесного транспорта не поступало.
Получалось, что Зубов блестяще выпутался из сложного положения и теперь может находиться где угодно, используя новую внешность и поддельные документы.
— Поправь меня, командир, если в чем-то я неправ, — сказал капитан Буров. — Если бы Зубова собирались вывезти из страны, используя, например, дипломатический багаж, не подлежащий проверке, зачем менять ему внешность? Посади в контейнер, вывези — на Западе все равно обеспечишь полную безопасность. Не собирается ли Зубов остаться в СССР? По крайней мере, на некоторое время? Есть мнение?
— Зачем? — резонно вопросил майор.
— Мало ли, — пожал плечами капитан, — душа шпиона — потемки.
Странно, но на следующий день появилась некоторая ясность. Да и вообще все изменилось! Вызвал генерал Неделин. Верест явился по первому зову. В кабинете за наглухо закрытыми дверями царило загадочное безмолвие. С ехидцей поглядывал со стены Феликс Эдмундович Дзержинский. С важностью — генеральный секретарь Центрального комитета партии. Леонид Ильич выглядел еще не дряхлым старцем (особенно на портрете), был полон сил и желания работать на благо страны. Но признаки старения уже невозможно было скрыть (особенно в телевизоре): читал по бумажке крайне медленно, шепелявил, проглатывал слова.
В кабинете, помимо генерала, присутствовал смутно знакомый товарищ в штатском — плотный, лысоватый, с внимательными умными глазами. Если память не подводила, товарищ имел отношение к ПГУ.
Олег спросил разрешения, вошел, плотно прикрыл дверь. Генерал прогуливался по ковру, заведя руки за спину, молчал. Присутствующий товарищ тоже безмолвствовал. Сложилось впечатление, что майора вызвали сюда помолчать.
— Присаживайся, — наконец предложил Неделин. — Это полковник Костров, наш коллега из ПГУ. Возможно, вы раньше пересекались.
Мужчины пожали руки, Верест присел.
— Допуск у тебя есть, но сам понимаешь… — Неделин сделал выразительную паузу.
— Понимаю, товарищ генерал-майор.
— Прошу вас, Юрий Иванович, — предложил Неделин.
— Получено очередное сообщение от нашего агента в Вашингтоне, — ровным голосом начал Костров. — Две недели назад он перестал выходить на связь — и этому имелись веские причины. ФБР ищет нашего агента в опасной близости, и работать в таких условиях — большой риск. Именно этот человек сдал нам Сайруса — глубоко законспирированного шпиона в наших органах госбезопасности. Речь, разумеется, о Зубове. Вчера агент, как уже было сказано, вышел на связь. Он получил свежую информацию и решил рискнуть. Информация того стоит. Зубов, как оказалось — и этим сведениям можно доверять, — не просто шпион сам по себе, он является руководителем шпионской ячейки, щупальца которой тянутся вглубь страны. От своих сообщников он получал секретные сведения, которые затем по своим каналам передавал кураторам. Он же спускал полученные от последних инструкции, клал деньги на счета и тому подобное. В этом имелся смысл — меньше риска засветиться и попасться. Допускаем, у членов этой группы нет возможности напрямую общаться с иностранцами. В связи с некоторыми событиями, в свете возможного провала, ЦРУ приняло решение устранить членов ячейки. Возможно, исчерпали свой потенциал. Рисковать американцы не хотят — видимо, польза от этих людей менее значима, чем вред от их задержания нашим ведомством. Пусть они не контактируют с американцами, но могут многое рассказать.
— Извините, товарищ полковник, — шевельнулся Верест. — Под словом «устранение» вы имеете в виду их физическую ликвидацию?
— Именно, — кивнул Костров. — Случай с семьей Латышевских ясно дает понять, что для Зубова это не проблема. По завершении работы заморские хозяева обещают вытащить Зубова из страны. Но только после того, как он выполнит это задание. Назовем это «дембельским аккордом», — полковник сухо усмехнулся.
— И Зубов такой наивный, что в это поверил?
— Отчего же не поверить. Есть большая доля вероятности, что американцы сдержат обещание. Не из товарищеских, разумеется, побуждений. Зубов им нужен — даже после провала. Он многое взял от своих хозяев, знает, как работают наши службы, имеет коды шифрования — а это сильный козырь. И он прекрасно понимает, что нужен своим хозяевам. Стали бы тогда устраивать операцию по смене внешности? Латышевскому тоже что-то наобещали, и он поверил. Но случай с Латышевским — это другое. В ячейке трое, помимо Зубова. Нашему агенту удалось выяснить лишь одно имя — некто Василий Кружилин, заместитель директора правительственного комплекса в Сочи, делегат Двадцать пятого съезда партии, человек, вхожий во многие кабинеты.
— Ничего себе! — не сдержался Верест.
— Согласен с вами, — кивнул Костров. — Человек, отвечающий за лечение и отдых руководителей партии и правительства, — шпион иностранной разведки. Надеюсь, вы понимаете, какими данными владеет этот человек. Остальные имена нам неизвестны. Где они живут и чем занимаются — тоже. По крайней мере, есть с чем работать. Добывая эти сведения, агент очень рисковал.
— Интересно, с кого он начнет? — задумчиво проговорил Верест.
— Именно в этом тебе предстоит разобраться, майор, — подал голос Неделин. — Кружилина пока не берут, за ним наблюдают. Брать на основании данных агента — не дело. Пусть даже агент проверенный и надежный. Нас с потрохами съедят на Старой площади, понимаешь? Есть предположение, что члены ячейки находятся далеко — Сибирь, Дальний Восток. А Кружилин — ближе всех. Иначе нет смысла налаживать связь через Зубова. В европейской части страны иностранцы чувствуют себя как дома. Дальше — хуже. Это всего лишь предположение, но с высокой степенью вероятности.
— Мы тоже считаем, что Зубов начнет с Сочи, — произнес Костров. — Или уже начал. Сколько дней назад он вышел из больницы? Ясно, что окончательно еще не восстановился. И сразу поедет в глушь? Не поверю. Сочи — другое дело. Заодно и на солнышке понежится в разгар бархатного сезона… С местными сотрудниками у меня постоянно открыт канал связи. Кружилин под неусыпным надзором, работают профессионалы. Появится в его окружении кто-то похожий на Зубова — без внимания не оставят.
— Ты в теме, майор, — сказал Неделин. — Тебе и флаг в руки. Зубов на курорте обязательно появится — если уже не появился. Так что давай, отставить все сомнения, собирайся в командировку. Местные товарищи тебе в помощь.
К вечеру текущего дня произошло еще одно интересное событие. До окончания работы оставались минуты. Открылась дверь, и на пороге возник капитан Чурсин из Учетно-административного отдела — сравнительно молодой, улыбающийся, но какой-то уставший. Две недели назад по ходатайству Вереста его откомандировали в распоряжение Второго главного управления. Офицер получил задание и испарился. С тех пор его не видели. Но весточки о том, что он жив и работает, регулярно приходили.
— Ух ты, из дальних странствий возвратясь, — восхитился Верест.
— И с новостями, — хмыкнул Чурсин. — Чаем хоть напоите? А то прямо с дилижанса — и сразу к вам. Ладно, про чай шучу. Остальное — правда. Нет смысла рассказывать, сколько архивной пыли проглотил за эти недели, сколько архивных старушек умаслил, какие ворохи документов поднял? Как ночевал в киевских и псковских гостиницах — в полном одиночестве, без элементарных удобств, лишь бы вам, товарищ майор, сделать хорошо?
— Ты прав, Чурсин, эту часть своего рассказа можешь опустить. Офицер должен стойко переносить тяготы и лишения государственной службы. Излагай, что выяснил по Зубову.
— В первую очередь то, что никакой он не Зубов, товарищ майор. Хваленая бюрократическая система НКВД, основанная на комплексных проверках, — всего лишь миф. Ее можно было обмануть — как два пальца…
— Так, давай без критики, — нахмурился Верест. — Критиковать мы все умеем.
— Это не критика, товарищ майор, а констатация и часть изложения. Настоящая фамилия Зубова — Козинец. Уроженец Житомира, в Киев переехал вместе с семьей в октябре 1941-го, когда отца назначили начальником Оболонского райотдела вспомогательной полиции. Незадолго до этого Красная армия оставила Киев. Какой террор там начался и сколько людей погибло, мне рассказывали архивные старушки. Бабий Яр — это цветочки. Впрочем, в то время нашему Зубову было всего одиннадцать лет.
— Подожди, — не поверил Верест. — Ты хочешь сказать, что органы внутренних дел прошляпили это дело.
— С этого и начал, товарищ майор, — кивнул Чурсин. — Это была полная семья: мать Ольга Власовна, отец Николай Дмитриевич, сыновья Никита и Борис, дочь Наталья. Дети — погодки, Никита — самый старший. Все это установлено доподлинно. Могли бы и раньше, но в честь чего стали бы этим заниматься? Детей Николай Дмитриевич воспитывал в полном соответствии со своими убеждениями. Есть свидетельства соседей и знакомых. Право сильного, великая Германия, которой служат все нормальные русские и украинские люди, и когда-нибудь на этих землях сформируется мощное и независимое славянское государство. Под эгидой, разумеется, нацистского фатерланда. Большевизм должен быть низложен, люди, его поддерживающие, — уничтожены. В мирное время, кстати, папочка преподавал русский язык и литературу в общеобразовательной школе Житомира. Половину своих бывших коллег впоследствии расстрелял лично. Из деток росло именно то, чем удобряли.
В 1944 году Никите исполнилось четырнадцать лет. Есть свидетельства очевидцев, как он собственными руками, под присмотром папеньки, убивал захваченных подпольщиков. Не вру, товарищ майор, многие люди вспоминали то время и зверства, творимые семейством Козинец.
Глава семьи был убит советскими солдатами при освобождении Киева. Незадолго до этого он сотрудничал с офицерами немецкой разведки. Гитлеровцы уже понимали, к чему идет, и создавали агентурную сеть. Все эти люди должны были остаться на территории, освобожденной от фашистов. Особой информации об этой агентуре нет.
Остальные члены семьи уцелели, бежали из горящего Киева. Полагаю, новые документы семейству состряпал абвер. Имена остались, фамилия стала другой — Зубовы. Пусть растут детки… Новая биография, новое место проживания.
Всплыли эти люди в Пскове, считались беженцами. Думаю, им помог осесть и закрепиться кто-то из упомянутой сети. У многих агентов имелись связи и даже положение.
Ваш Зубов окончил среднюю школу, служил в милиции, в 1959 году поступил в Высшую школу КГБ. Но это вы знаете. Новая биография, новая жизнь… Мать скончалась то ли в 1948-м, то ли в 1949-м — подхватила тяжелую пневмонию. О брате Зубов никогда не рассказывал. Вроде умер еще молодым, но это не точно. С сестрой перестал общаться, и где она находится, неизвестно. В первом приближении это все, товарищ майор. Позднее представлю письменный отчет со всеми подробностями.
Наступило молчание. Сотрудники переваривали полученные сведения.
— А это вроде вишенки на тортике, — сообщил в заключение Чурсин, доставая небольшой пакет.
Аккуратно развернул. В пакете лежала единственная фотография, бережно обложенная согнутыми тетрадными листами. Снимок пожелтел от старости, но изображение сохранилось и было на удивление четким. Фотограф запечатлел семью, сидящую за столом. Открытая веранда, за оградой — кустарник. Сидящие повернули головы, и все поместились в кадре. Мать — сухая, похожая на воблу, с вытянутым постным лицом. Она неестественно выпрямила спину, широко открыла глаза. Остальные тоже не лучились жизнерадостностью. Никиту Зубова Верест узнал сразу — такое же лицо, только моложе лет на тридцать. Еще один отрок опустил голову, таращился исподлобья. Видимо, ростом поменьше брата, лицо сплющенное, глаза широко посаженные. Сестренку можно было бы назвать симпатичной, если бы не угрюмость в лице. У нее был пристальный характерный взгляд. Казалось бы, ребенок — что понимает?..
— А почему такие мрачные? — пробормотал Коля Стеценко. — Посмотрите на них, товарищ майор, словно подавились все разом.
— Ну да, фотографу они не рады, — согласился Чурсин. — Хотя в те времена было не принято улыбаться во время съемки. Снимок сделан, предположительно, в 1946–1947-м годах, Псковщина, деревня Издревая — именно там в это время проживали новоявленные Зубовы. Фотографию нашли в архиве города Пскова, среди бумаг и документов тамошнего председателя сельсовета. Нашли и страшно удивились. А уж я-то как удивился, товарищ майор! Фотографию оставьте себе, наделайте с нее копий — вдруг пригодится. Засим, если разрешите, я откланяюсь. Понадоблюсь — прибуду по первому зову.
За капитаном Чурсиным закрылась дверь. Верест обвел глазами скромно помалкивающих сотрудников.
— Ну вот, товарищи офицеры, берите пример. Именно так и надо работать.