Подъезд на Кутузовском проспекте был такой же внушительный, но кубатура скромнее. Лестничные пролеты не разбегались.

Сотрудники поднимались неслышно, держась за перила. До этого прочесали двор, не выявив ничего подозрительного. Окна искомой квартиры выходили на заднюю сторону дома. В подъезде было глухо, как в танке, все окна закрыты. Группа поддержки осталась внизу — на всякий случай.

Подумав, Верест принял решение не валить гурьбой. Он вышел на площадку четвертого этажа, осмотрелся. На этажах по две двери, можно представить кубатуру здешних квартир. Гражданам, проживающим в хрущевках, лучше не беспокоиться.

Дверь в сорок третью квартиру была традиционно обита дерматином. Глазок отсутствовал — небольшой, но подарок. Дверь как дверь, не фанерная, но вдвоем вполне можно справиться. Он подал выразительный знак — Павел Буров на цыпочках прокрался мимо, побежал на пятый этаж. Коля Стеценко остался ниже — прибежит, если начнется заварушка.

Олег подошел к двери, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Кажется, работал холодильник. Некоторые модели отечественного производства гудят, как спящие бегемоты. Есть там вообще хоть кто-то? Покосился на соседнюю дверь. Подключить соседей, чтобы открыли на знакомый голос? Что там просят — соль, сахар? Не стоит, лишний шум, сам справится. Голос изменит, представится слесарем ЖЭУ или, еще лучше, работником Мосгаза, выискивающим протечку.

По наспех полученной информации, в квартире проживала некая Ирина Любавина тридцати двух лет, разведенная, бездетная, сотрудница Моспромторга. Видимо, та самая блондинка, с которой самозабвенно целовался Зубов.

Верест потянулся к звонку. Дрогнула рука — где-то далеко хлопнула подъездная дверь. Чертовы жильцы, снуют туда-сюда… Он позвонил — коротко и скромно. Как вообще звонят сотрудники Мосгаза? Кровь забурлила в голове.

«Отставить!» — одернул он себя. Любителей адреналина нам не надо, все должно быть продумано, взвешено. Но не было в этом набеге ничего продуманного, действовали наудачу, по ситуации.

Никто не открывал. Гудел холодильник, и больше ничего. Олег выдержал паузу, снова позвонил — уже резче, продолжительно. В третий раз — теряя надежду. В квартире никого не было. Любавина должна быть на работе, а Зубов… С чего вообще решили, что Зубов будет именно здесь?

Верест оторвался от двери, скрипнул зубами. Наверху затаился Буров, пока помалкивал. Постукивала палочка, поднимался жилец. Не трагедия, за квартирой можно установить наблюдение…

Олег отправился вниз. Наверху, в просвете между перилами, показался Буров. Поднимался какой-то инвалид в шляпе и потертом плаще, отдувался, опираясь на тросточку. Лицо скрывалось под полями шляпы.

Олег миновал половину пролета — тот как раз поднялся на площадку, отдыхал. Лицо уже невозможно было спрятать, их глаза встретились. Верест похолодел. Знакомый колючий взгляд, плотно сжатые губы. Лицо все то же, хотя и соответствовало возрасту. Зубов, мать его! Для последнего происходящее не стало неожиданностью, он уже прошел мимо Коли Стеценко. А тот ловил ворон и ни черта не понял!

— Зубов, ни с места! — Рука нырнула за подкладку пиджака, вцепилась в рукоятку. Поздно — там и застыла. Зубов опередил, ствол пистолета уже смотрел майору в лицо. Олег ужаснулся: неужели выстрелит? Не рановато ли помирать?

— Нет, это ты ни с места, Верест, — хрипло проговорил Зубов. — Стой, не шевелись. Я ведь дурак, могу и пальнуть, мне сегодня можно. Пальчики разожми — во что ты там вцепился? Медленно вынь руку и больше не дергайся.

Ладно, поживем еще… Мозги кипели. Такое ощущение, что голову погрузили в бурлящий котел. Зубов сжимал рукоятку макарова, палец тянул спусковой крючок. Откуда у него пистолет? Это неважно. Зубов смотрел со злостью, придирчиво, тонкие циничные губы кривились в ядовитой усмешке. Он понимал, что попал в интересное положение, но, как ни странно, владел инициативой. Верест аккуратно вынул руку из-за пазухи, опустил вниз.

— Что будешь делать, Никита? — спросил Олег. — Долго не простоим — устанем. Стрелять ты не хочешь, и правильно. В этом случае тебя просто изрешетят. А так хоть суд переживешь. Дом окружен, тебе не вырваться. В подъезде наши люди. Давай по-хорошему, Никита. Ты же понимаешь, что значит «по-хорошему»?

— Заткнись, Верест, не беси меня, — процедил Зубов. — По-хорошему — это прострелить тебе башку. Все неймется, забыть не можешь свой позор? Реванш замаячил, да?

Ответить Верест не успел. Коля Стеценко уже спешил исправить свою ошибку. Пропустил «инвалида», не разобрался в ситуации, зато теперь сообразил, что наверху происходит что-то неладное. Он добрался до площадки третьего этажа, а дальше понесся вскачь, прыгая через ступени! Стрелять на поражение не стал: потом свои же голову оторвут! Трусом Коля точно не был. Но мог бы продуктивнее использовать голову.

Забегали глаза Зубова. Он выстрелил по скользящей в потолок. Уши заложило от грохота. Николай споткнулся, когда осталось преодолеть последние ступени. Зубов просто толкнул его, тот сорвался и покатился по ступеням. Верест не успел выхватить пистолет — в следующий миг ствол опять смотрел ему в лицо. Николай докатился до площадки третьего этажа, похоже, саданулся головой о стену — жалобно застонал. Ладно, хоть жив…

Ярость бурлила в голове, искала выход. Надо же быть таким идиотом! Стеценко явно выбыл из игры. Подъезд тревожно помалкивал. Граждане не спешили выяснять причину громких звуков. Зубов ядовито засмеялся:

— Не выходит каменный цветок, Данила-мастер? Ты пойми, Верест, может, ты и добьешься своего, но я же вас всех с собой заберу. А вообще, ты молодец: ума не приложу, как ты вышел на Иришку. О ней же не знал никто. И Галка не знала. И сама Иришка разболтать не могла, она же не дура. Да и влюблена в меня, как кошка, готова даже Родину за меня продать…

— Давай поговорим, Никита, — миролюбиво предложил Верест, делая шаг вниз. — Я понял, ты орешек крепкий, давай искать решение.

— Серьезно? — удивился Зубов. — А что, можем сойтись на компромиссе? Ну, трави, Верест, послушаем.

Ему не понравилось, что майор приблизился, — отступил. А вот теперь его не закрывали перила. Буров мог видеть предателя в узкий просвет. Зубов поздно понял свою ошибку. Засек наверху движение, но не успел убраться с линии огня. А Буров молодец, не порол горячку, в отличие от Николая!

Грохнул выстрел, за ним еще один — Зубов отпрыгнул, как ошпаренный, выпал пистолет из руки. Поднимать было некогда, Верест бросился вперед, спрыгнул на площадку. Счет шел на секунды, не до оружия в кобуре! Зубов зарычал, бросился в контратаку. Сцепились в жестком клинче, били друг друга как попало — кулаками, локтями. Олег ударил головой, попал в переносицу. Противник охнул, отпрянул, лопнула кожа на горбинке носа. Удару в челюсть ничто не препятствовало, и он удался на славу! Откинулась голова, брызнули слюни. Торжествуя, Верест собрался нанести последний удар. Но противник был верткий: внезапно вывернулся, нанес тяжелый удар под дых! А вот это Верест проморгал!

Сноп искр ударил из глаз, перехватило дыхание. Он согнулся крючком, схватился за стену. Сверху донесся грохот — прыгал по ступеням Буров. Это и спасло от полного поражения. Зубов кинулся вниз, не тратя время на завладение собственным оружием — все равно бы не успел. Перепрыгнул через скорчившегося на полу Стеценко — тот жалобно стонал, ощупывал голову. Верест бросился за ним — плевать на колики, потом с ними разберется! Но запнулся о брошенную трость, и… словно волной прибило к стене. Его подхватил скатившийся со ступеней Буров.

— Цел, командир? — Попутно поднял оброненный Зубовым пистолет: не оставлять же в подъезде.

— Нормально, Павел… Догоняй этого урода…

Буров умчался — тоже перепрыгнул через Николая. Теперь этот парень точно не вырастет! Ноги вроде несли, майор спускался, держась за перила.

— Боец, ты жив? — нагнулся он над «потерпевшим».

— Не знаю, товарищ майор… — прохрипел Николай. — Мне стена по башке ударила, я просто ничего не соображаю.

Можно подумать, раньше соображал! Ладно, жить будем. Крови на голове вроде не было. Верест, пошатываясь, побежал вниз.

На улице происходили не менее драматичные события. Зубов выбежал из подъезда, бросился вдоль дома. Словно чувствовал, паршивец, в какую сторону бежать. «Жигули» со второй группой стояли на другой стороне. И парни там соображали не очень оперативно. У тротуара напротив дома стояли легковушки граждан. Местных жителей почти не было, пустовала детская площадка — видно, всех распугали выстрелы.

Дом насчитывал пять или шесть подъездов, бежать Зубову пришлось далеко. Но он выкладывался. Слетела с головы шляпа, развевались полы плаща. Выбежал из подъезда капитан Буров, пустился вдогонку. Дважды выстрелил в воздух. Но Зубов даже ухом не повел.

Очнулись сотрудники в «Жигулях» — курильщики побросали сигареты, водитель запустил мотор. Они стояли далеко, у решетчатой больничной ограды, могли и не слышать выстрелов в подъезде. Машина криво вписалась в поворот, наехала на бордюр. Водитель сбросил газ. С обратной стороны во двор въезжал желтый «Москвич–408», ведомый пенсионером. Беглец с разбега бросился на капот, раскинув руки. Автолюбитель в ужасе дал по тормозам. Зубов кинулся, выволок за шиворот ошеломленного гражданина, отбросил в сторону. Сам запрыгнул на его место, захлопнул дверь.

Все произошло за считаные мгновения. Зубов сдавал задним ходом, при этом явно пережал газ — «Москвич» рывками вынесся в боковой проезд. Зубов особо не аккуратничал — повредил крыло о стену здания, чуть не наехал на несчастного пенсионера, который на коленях возился в луже.

В этот момент Верест выбежал из подъезда. Резь в животе была такая, словно вспарывали внутренности. Буров продолжал бежать, вел огонь по цели. Выстрелы отдавались в ушах, стряхивали с веток стаи синиц и воробьев. За спиной Бурова пронзительно засигналили коллеги, он перестал стрелять, отпрыгнул в сторону. «Жигули» промчались мимо.

Зубов переключил передачу, «Москвич» рванул вперед, скрылся за дебрями акации. Оперативники имели неплохие шансы его догнать. Но все испортил мусоровоз, въезжающий во двор. Он рычал, натужно вписывался в поворот. Грузовик заблокировал весь проезд! Водитель «Жигулей» затормозил в последний момент. А мужчина на мусоровозе и этого не сделал. Заскрежетало железо, перекосился бампер. Оперативники заорали, выпрыгивая из машины, замахали «корками». Водитель грузовика, белый как мел, растерянно моргал. Сообразив, включил заднюю передачу, но «Жигули» уже намотались на его радиаторную решетку, поволоклись следом. Схватился за голову незадачливый сотрудник, управлявший ведомственной машиной.

Это было надолго. Верест от злости кусал губы. Что за «неуловимый Джо»? Или работать окончательно разучились? Обернулся растерянный Буров, побежал обратно. Из подъезда вывалился, держась за голову, Коля Стеценко, у парня подгибались ноги.

— В машину, командир! — крикнул Буров. — Попробуем параллельно проехать! Я знаю эти кварталы, у меня тут первая жена жила!

Хоть какая-то польза от неудавшихся семейных отношений… Серая «копейка» стояла неподалеку, в одном ряду с личным автотранспортом граждан. Дважды повторять не пришлось. Дыхание барахлило, но желудок уже не рвался, как ветхий мешок. Загрузились одновременно — под задумчивым взором старушки из окна первого этажа.

— Подождите, возьмите меня… — жалобно запросился Коля Стеценко, ковыляя к машине.

— Да иди ты, — отмахнулся Буров. — Время только на тебя терять… Держись, Олег Константинович, поедем быстро. С этих дворов выезд лишь на одну дорогу — надеюсь, не упустим эту сволочь…

Он несся как угорелый. Сначала задним ходом — да так, что ветер свистел в ушах. Выезд в другую сторону все еще был блокирован. Пятился мусоровоз, водитель опергруппы удрученно разглядывал покалеченный бампер. Буров лихо вертел баранку, манипулировал рычагом. Выпрыгивали из-под колес кошки, дети и люди старшего возраста. Грозно лаяла и рвалась с поводка ошалевшая овчарка. Мелькали подворотни, узкие проезды. Пронеслась футбольная площадка, на которой подрастающее поколение гоняло мяч.

Зубов направлялся явно не на Кутузовский проспект, где его мог взять в оборот первый же гаишник. Проехали мимо школы, мимо кооперативных гаражей. На светофоре, слава богу, красный сигнал поменялся на зеленый, стоять почти не пришлось. Когда сворачивали, по третьей полосе, игнорируя загоревшийся красный, пронесся желтый «Москвич»!

— Это он! — возбудился Верест. — Две шестерки в номерном знаке! Давай за ним, Пашка, но так, чтобы не засек!

Буров довольно ухмылялся — все сделал, как обещал. Влившись в поток, он стал смещаться к третьей полосе. Желтый «Москвич» еще был виден, хотя их разделяло несколько машин.

«И каковы дальнейшие действия, товарищ майор?» — вертелось в голове.

Преступник понимает, что на больших дорогах ему не место, но уйти он должен как можно дальше. Про машину Бурова беглец не в курсе, считает, что ушел. Оторвется и попытается избавиться от приметного авто?

Буров чертыхнулся: приближался перекресток со сложным движением. Зубов не менял полосы, оставался на третьей. Тот ряд на перекрестке уходил влево или на разворот. «Москвич» уже стоял, мигал поворотником. Буров начал смещаться влево, но его не пропускали, возмущенно гудели: раньше надо было думать, гражданин! Остальные полосы бодро двигались прямо. Пришлось притереться к потрепанному микроавтобусу, водитель которого смотрел явно недружелюбно. На лбу Бурова не было написано, где он работает. Повезло, что на этом перекрестке не стояли инспекторы. Большинство машин уходили влево, и только желтый «Москвич» подался на разворот.

Замысел Зубова стал понятен: на следующем перекрестке, не оснащенном светофором, он сместился вправо и собрался повернуть, пропускал группу школьников. Откуда-то взялся громоздкий ГАЗ–51 с расхлябанным задним бортом — бесцеремонно влез перед капотом. Такого попробуй не пропусти. Глухо выругался Буров, но не бодаться же с этим чудовищем.

Проезжую часть, на которую они свернули, не баловали хорошим ремонтом. Асфальт растрескался, зияли дыры. Район был старый, явно под снос. Вереница двухэтажек сменилась складами, пошли бетонные заборы каких-то мастерских.

Грузовик тащился, как поврежденный, зла не хватало! Встречный транспорт не позволял обогнать. Наконец, он ушел вправо, впрочем, легче не стало. К вящей ярости обнаружили, что дорога впереди пуста! Желтый «Москвич» пропал! Вертели головами, гадко выражались. К черту куртуазные манеры! Буров надавил на газ. Дорожные колдобины тоже к черту! Машину затрясло.

Проехали чуть больше ста метров, Верест спохватился:

— Стой! — Буров послушно притормозил посреди проезжей части, вопросительно уставился на командира. — Сдай назад!

— А как я сдам? — озадачился капитан. — Посмотрите, какая дура в нас уперлась.

«Дура» оказалась устрашающим экскаватором с поднятым в транспортное положение ковшом.

— Да съезжай ты куда-нибудь!

Буров послушно съехал на обочину. Олег вывалился из машины, побежал назад, расстегивая кобуру под мышкой. Местность пересеченная, заброшенная, можно сказать «постиндустриальная». Перепрыгнул через канаву, наполненную грязью, подался к кустам за разобранной подстанцией. Померещилось что-то желтое за штабелями бетонных плит! Этот мирок будто вымер — ни одной живой души.

Верест вынул пистолет, передернул затвор. То, что Зубов безоружен, не больно-то успокаивало. Он подкрадывался к брошенной машине. Водительская дверь была распахнута, двигатель работал. Зубов не утруждал себя лишними движениями, каждая секунда была на счету. В салоне оказалось пусто. Где он? Две минуты прошло! Подбежал Буров с пистолетом.

— Черт, глазастый ты, командир. А я чуть не оконфузился…

И что ему с того? Зубова не было видно, голые кусты просматривались насквозь. За подстанцией открывался унылый пейзаж. Заброшенные кирпичные и бетонные строения, пустые глазницы оконных проемов. Эти фабрики еще при проклятом царизме строили, давно пора сносить… Обыскивать все это хозяйство можно было неделю. Даже подкрепление не вызвали! Но как? Личная машина Бурова не оснащалась средствами связи. Рассыпались, шли по буеракам, держа оружие наготове, заглядывали за груды металлолома. Зубов, если не дурак, имея фору, давно убежал. Зачем ему отсиживаться в этом дерьме? За цехами проходила старая бетонная дорога, топорщились кустарники, какие-то мусорные отвалы. Беги в любую сторону.

— Бесполезно, командир, — разочарованно проворчал капитан, отбрасывая ногой какие-то ржавые шестерни. — Обвел он нас вокруг пальца. Во всесоюзный розыск надо объявлять. У любовницы он теперь точно не появится.

Но Верест не сдавался: перебежал дорогу, заметался между «курганами». Забрался на бетонную постройку, осмотрел окрестности. Может, где-нибудь мелькнет ненавистная фигура? Фиаско было просто убивающим. Так четко, благодаря Галине, выяснить место «залегания» преступника — и так бездарно провести захват!

— Ладно, сегодня мы Зубову продули, — признал Верест, спрыгивая с аварийной лестницы, — но будь я проклят, если не дожму этого вурдалака. Где он теперь будет отсиживаться? Кто из знакомых или бывших друзей, находясь в своем уме, пустит его к себе?

— Да как сказать, — пожал плечами капитан. — Кто не знает, что он в розыске, тот и пустит. Мы же не афишируем, кто такой Зубов? По радио и телевидению не рассказываем, в газетах не пишем. А я бы еще его кураторов из посольства вспомнил — там не один Бейли.

— Успокоил, спасибо, — огрызнулся Верест. — Ладно, поехали в управление получать заслуженные награды.

Генерал Неделин был вылитый Зевс-громовержец — метал молнии и обидные слова. В целом Виктор Афанасьевич был прав. Как можно упустить преступника в замкнутом подъезде, имея достаточное количество сил?! Как можно дать ему уйти во дворе, имея две машины для преследования?! И не надо тут мямлить про нелепое стечение обстоятельств, сыгравших преступнику на руку! Предсказывать надо непредсказуемые обстоятельства! Чему вас, бездельников, только жизнь учит? Всем за работу, найти изменника Родины за два дня, иначе сами такими станете!

На поиски Зубова бросили основательные силы — вплоть до участковых и оперативников МВД. Те, в свою очередь, подключили внештатных агентов, проще говоря — осведомителей и стукачей: алкашей, бывших зэков, имеющих причины сотрудничать с милицией. Фотографии злоумышленника были у каждого постового. Отличившимся обещали невиданное поощрение. Секретность уже не играла роли, приносила только вред.

Теневая деятельность дипмиссий западных стран была взята под строгий учет. О дополнительных мерах на транспорте и говорить нечего. Чекисты мрачно шутили: Зубова не поймают, но столько всего интересного вскроется…

Колю Стеценко доставили в больницу, но долго он там не продержался. «Жить будет, — констатировали врачи, — но если еще раз получит, то недолго». Сотрясение мозга оказалось средней тяжести, а череп и вовсе не пострадал. Своей вины Стеценко не скрывал. Но кто же знал, что этот инвалид с тросточкой — опасный преступник? Так кряхтел, еле передвигался. А то, что шляпу на глаза надвинул, Николая почему-то не смутило.

В недрах ПГУ была спешно сформирована комиссия, занявшаяся расследованием вопиющего факта: почему в числе самых информированных работников управления оказался «крот»? Коллег Зубова опрашивали с особой тщательностью. Они искренне недоумевали: это что-то из разряда ненаучной фантастики! Человек, конечно, сложный, характер — тот еще, но чтобы продать Родину? Коммунист, несгибаемый ленинец, человек, всей душой преданный партии, — и пойти на такое? Дежурные характеристики следователи пропускали мимо ушей. Им бы еще характеристику с места работы показали!

Тема сообщников оставалась открытой, но, скорее всего, сообщников у Зубова не было. Во всяком случае, по месту работы.

Поиски по горячим следам результата не принесли. Поисковые группы обследовали окрестности «постиндустриальной» зоны. В развалинах нашли плащ и шляпу. Дали понюхать поисковой собаке. Овчарка резво взяла след, добежала до дороги и озадаченно встала. Номер машины, на которой уехал Зубов, животное сообщить не могло.

Ангус Бейли на допросе все решительно отрицал, завел заезженную пластинку о «кознях кровавого КГБ», о грандиозном международном скандале, до которого остался ровно один допрос. Он сообщит своему руководству, сообщит во все мировые СМИ, известные своей объективностью и непредвзятостью. На вопрос: «А такие правда существуют?» — американец демонстративно смеялся, после чего предложил сравнить западные средства массовой информации с советскими — в которых, по его мнению, нет даже намека на правдивость. Он готов подтвердить под присягой: в шпионской деятельности не участвует, никакого полковника Зубова не знает.

Перед иностранцем разложили снимки, на которых была запечатлена его встреча с предателем. Бейли равнодушно пожимал плечами: технический прогресс на месте не стоит. И даже Советам, несмотря на их отсталость, под силу сделать монтаж. Возможно, он когда-то и отдыхал в парке, имел ничего не значащую беседу с незнакомым мужчиной. Что такого? Он любит говорить о погоде, о природе, о прекрасном городе Москве, который, к сожалению, находится в Советском Союзе, а не в другой стране.

Он просто издевался, памятуя о своей безнаказанности! Чего ему бояться? Тяжких преступлений на территории СССР он не совершал, никого не убил, мужеложством не занимался.

Скандал был действительно ни к чему. Под хельсинкскими договоренностями о правах человека стояла подпись и советского представителя.

В телефонном звонке иностранцу не отказали. Примчались возмущенные люди из заокеанского посольства, стали говорить те же слова — о скандале, о том, что мировое сообщество такого не потерпит.

Бейли объявили персоной нон грата и повелели ему в течение суток убраться из страны. От этого, в принципе, ничего не менялось.

— Неправда, Олег Константинович, — яростно возражал Буров, — теперь все поменялось, проделана большая работа. Преступник хоть и не пойман, но уже никогда не причинит вред своей стране. Наши секреты могут спать спокойно. И Бейли не будет шнырять по Москве. Как ни крути, это победа. А Зубова мы поймаем, дайте только срок.

Прошел день, за ним еще два. О Зубове не было вестей. Контроль на транспортных узлах сохранялся, работали спецы и сексоты. Верест подключил к работе архивистов — возникло сильное желание узнать, не обнаружится ли в биографии Зубова что-то интересное.

Любовницу Ирину Любавину задержали еще два дня назад. Блондинка была эффектная, но на допросе в КГБ полностью расклеилась, даже не пыталась изображать из себя пионерку-героиню. Дрожала, хлюпала носом. Она ни в чем не виновата, преступлений не совершала, честно трудится на ниве советской торговли.

Чекисты прятали ухмылки, оставив за скобками резонный вопрос: возможно ли честно трудиться на ниве советской торговли?

Завести роман с женатым мужчиной — разве уголовное преступление? В некоторых странах — да, но мы живем не в некоторой, а в самой прогрессивной стране мира! Конечно, знала, что Зубов женат, даже знала, что работает в органах — по административно-хозяйственной, кажется, линии. Сама не замужем, добропорядочный член общества, в торговом институте возглавляла комсомольскую организацию потока. Чиста, как новорожденный младенец! Посмотрите, разве в ее квартире много дорогих вещей? Следователи снова прятали ухмылки.

Познакомились случайно, Зубов очаровал Ирину. Щедрый, мужественный, орел, а не мужчина. Да, была жена, но ведь не дети же? Проблему с женой он обещал решить в самое ближайшее время, а затем планировали жить долго и счастливо. Встречались пару раз в неделю. И с каждой такой встречей Ирина прилипала к Зубову все сильнее. Возникала зависимость.

Пару дней назад он позвонил ей на работу. Коллеги подозвали Ирину к телефону. Голос у него был какой-то севший. Но говорил он о приятных для Ирины вещах. Не будет ли она возражать, если на неделю-другую он переселится к ней? Повздорил, мол, с женой, все такое. Пока без вещей, но скоро их перевезет. А там, глядишь, и квартиру с бывшей женой разделят, заживем как белые люди. Еще бы Ирина возражала! Да она на седьмом небе была от счастья!

Через полчаса Зубов прибыл за ключами. Внутрь не заходил, встретились на крыльце конторы. Вроде улыбался, но был какой-то серый. Ирина этого не замечала. Она просто порхала. Кое-как дождалась конца рабочего дня, побежала домой. А там — никакого Зубова, лишь серьезные люди с красными «корочками»… Как обухом по голове! Потрясение было такое, что жить не хотелось. Она, ей-богу, ни в чем не участвовала, ее бессовестно использовали!

История была прозрачной, как родниковая вода. Ирина Николаевна влипла по самые уши. А хотела простого женского счастья — пусть и за счет других. Но в любви такое бывает: кто первый подсуетился — тот и выиграл. Предъявлять ей было нечего. Женщину тщательно допросили: о привычках Зубова, о чем откровенничал в минуты расслабления. Не срывалось ли с губ что-то интересное. Нет, увы, не могла она вспомнить что-то подобное. С гражданки Любавиной взяли подписку о невыезде и отпустили с миром. Впрочем, наблюдение оставили.

Гражданку Зубову Галину Семеновну также не оставляли в покое. У дома дежурила машина, фиксировались все перемещения. Далеко она, впрочем, не ходила. Однажды вышла в булочную, еще раз — просто посидела во дворе, тоскливо глядя на снующих вокруг нее голубей. За текущую неделю ее дважды вызывали на допрос. Бледную Галину Семеновну выводили из подъезда, усаживали в машину и увозили. Местные старушки выворачивали шеи, а когда машина скрывалась, горячо обсуждали последние события. Какие-то сплетни циркулировали по округе, обрастая полными нелепицами. После допроса Галину Семеновну отпускали. До дома она добиралась самостоятельно, не такой уж крюк. Приходила уставшая, отрешенная, никого вокруг не замечала. Едва скрывалась в подъезде, старушки снова вступали в жаркую дискуссию…

Назревал тупик. Зубов исчез. В Подмосковье также не объявлялся. Как и в соседних областях. Советско-финская граница была на замке. Товарищи в Ленинграде держали вопрос на контроле. Теоретически он мог просочиться куда угодно, но фактически — вряд ли. Работали все силовые структуры — по крайней мере, европейской части страны.

Минуло десять дней. Подвижек не наблюдалось. Но ложные сообщения шли потоком. То в одной части столицы, то в другой видели похожего человека. Выслеживали, брали, по итогам проверки отпускали.

Так минуло почти две недели. Верест мрачно смотрел на отрывной календарь. 1 сентября 1977 года, четверг. День знаний — к сожалению, у других. Лично у него знаний не прибавлялось. День весьма противоречивый, вроде праздник — для бесчисленной армии школьников, студентов, учащихся ПТУ и техникумов. Но с другой стороны — снова зубрежка, подневольная жизнь, двойки и тройки в классном журнале, комсомольские и пионерские собрания, а до следующего лета — как пешком до Южного полюса… Вроде лето продолжалось, природа зеленела, но уже чувствовалось приближение осени: вечерами холодало, проникали в столицу беспокоящие ветра.

— Двенадцать дней назад нас должны были уволить, — печально заметил капитан Буров. — Помнишь, Олег Константинович, Неделин два дня отпускал на поимку. Так и не найден этот наш… как там его, Сайрус…

— Да хоть Майвус, — буркнул Верест. — Зубов его фамилия, и никак иначе. А что до увольнения с позором — так это не заржавеет. Зубов должен быть пойман. Не мог он далеко уйти, здесь он, я чую. Держат его друзья-приятели, от которых он получает весточки. Уедет в провинцию — останется совсем один. Имеются версии, товарищи офицеры, где он может прятаться?

— Документы поменял, — предложил версию Коля Стеценко. — Он просто обязан был сделать себе подложные документы — на всякий, как говорится, случай.

— Рожу тоже поменял? — фыркнул Верест.

— В больнице, например, лежит, — подкинул более разумную версию Буров. — Дорогу переходил, машина сбила, лежит в коме. А мы тут с ног сбиваемся.

— Мимо, — поморщился Верест, — больницы проверили. Лица без документов или без памяти имеются, но это другие лица. Еще версии?

— Убит своими иностранными кураторами, — заявил Стеценко. Он сегодня просто фонтанировал идеями. — Зубов стал для них бесполезной фигурой. Больше вреда, чем пользы.

— Снова мимо, Николай. Неопознанных трупов в стране достаточно. Лица не те. А если лица обезображены, то расхождения с ростом, весом, комплекцией.

— Труп могли закопать, — настаивал на своем Николай. — Скажем, на свалке. Или в лесу. А еще лучше — сжечь, чтобы вообще никаких следов. Вариантов бесчисленное множество, товарищ майор.

— То есть мы забываем, что Зубов не дурак, верно? А он умен, хитер, изворотлив и просчитывает каждый шаг своих оппонентов. Не думаю, что он позволит просто так себя ликвидировать. Да и нужен ли кураторам его труп? Лично я в этом сомневаюсь. Даже в проваленном виде Зубов способен принести пользу. Он ведь — вместилище ценных знаний. Сомневаюсь, что он поделился с хозяевами всем объемом имеющейся информации. Такие люди никогда не разбазаривают козыри, думают о будущем.

— Да все проще, — сказал Буров. — В первый же день после побега связался по телефону с одним из резервных контактов. Американцы уже знали, что случилось с Бейли. Приняли упредительные меры, пока мы раскачивались. Зубова просто вывезли из страны. Дипломатическим багажом, в коробке для посольской почты — как угодно. Помните огромные цинковые контейнеры? Устаревает оборудование — кондиционеры, например, или генераторы, — их не выбрасывают на свалку, чтобы мы не разобрали и не посмотрели, что там внутри, а пакуют в эти контейнеры, вывозят в США и там утилизируют. Вот в таком гробу и вывезли, помяни мое слово. Ах, прости, — вспомнил Буров. — У тебя же чуйка. Здесь он, паршивец, рядом с нами. Тогда элементарно. Дом под снос, заброшенная квартира. За продуктами ходит на местный базарчик, меняя внешность. Очки, фальшивые усы. Такие расселенные дома могут годами стоять. Скажешь, что все проверили? Не поверю. Или просто резервная квартира, о которой он позаботился заранее, где-нибудь на окраине. Квартиросъемщики, скажем, уехали в длительную командировку, участковый не приходит. Схема та же: базарчик, усы, очки. Или набери продуктов впрок и сиди, как медведь…

— Зачем? — перебил Верест.

— Что «зачем»? — не понял Буров.

— Зачем сидеть, как медведь? Ну, месяц просидишь, ладно. Что потом?

— Откуда я знаю, — смутился Буров. — Суп с котом. Поиски утихнут, дело закроют за неимением основного действующего лица. Главное — опасное время пересидеть.

От разговора осталось неясное послевкусие. Словно коснулись чего-то важного, но не отдали этому отчет, пробежали мимо.

На следующий день Олег в одиночку навестил Галину Семеновну Зубову. В машине во дворе скучали сотрудники Седьмого управления, дверь в квартиру какие-то местные «подпольщики» облили краской. Похоже, слухи ходили, близкие к правде. Женщина долго не открывала, словно раздумывала, стоит ли это делать. В итоге приоткрыла. Из полутьмы квартиры смотрели грустные глаза.

— Какая честь — сам товарищ Верест… — она глубоко вздохнула. — Знаете, Олег Константинович, меня уже трижды допрашивали, и каждый раз это были разные люди. Боюсь, четвертого допроса я не переживу.

— Все в порядке, Галина, я с миром.

— Ладно, входи. — Она впустила визитера в квартиру, высунулась в подъезд, огляделась, после чего быстро закрыла дверь.

— Кто дверь покрасил? — спросил Верест.

— Не знаю, — пожала плечами Галина, — народные мстители какие-то. Подозрения есть, но это не точно. Ладно хоть не убивают, «темную» не устраивают в подворотне… Жильцы косятся, продавщица в булочной перестала узнавать… Не обращай внимания, все нормально. Проходи в комнату.

Спиртным не пахло — уже хорошо. В комоде были выдвинуты ящики, на кушетке валялись пачки старых фотографий, фотоальбомы. Тут же мусорная корзина с рваными бумагами. Галина словно застеснялась, сгребла все в кучу, стала заталкивать в ящики.

— Ностальгируешь? — предположил Верест.

— Есть немного. В основном избавляюсь от старого мусора. Представляешь, еще совсем недавно нашла два твоих снимка двадцатилетней давности. Ты там в форме… и без. Потом смотрю — пропали. И Зубов ходит такой, ухмыляется. И на кухне горелым пахнет… Жаль, ты там отлично вышел. Знаешь, я часто вспоминаю то время…

— Ты сама так решила, — перебил Верест. — Не без помощи Никиты, но, в принципе, сама. Он ведь на аркане тебя в ЗАГС не тащил? Побольше проницательности, и все бы было по-другому. Так красиво бы не жила, но и не пришлось бы так больно падать. Прости, я все-таки с миром. Чаем угостишь?

— Да, конечно…

Она окончательно угасла. Ее ничто не интересовало. Ходила, как тень, в симпатичном домашнем платье, машинально что-то делала. Глаза ввалились, вокруг них появилась синева.

Галина налила чай в фарфоровые чашки, достала из буфета вазу с печеньем и конфетами «Буревестник». Даже не спрашивала, зачем он явился. Явно не за тем, чтобы возобновить прерванные восемнадцать лет назад отношения. Олег сидел напротив, делал вид, что это неофициальный визит. Болтал какую-то чушь — о погоде, о том, что в Москве стало трудно проехать через центр: машин становится все больше (растет благосостояние народных масс), что коммунальщики перекрывают движение и копают ямы перед началом осеннего сезона — как будто лета им мало. Галина оттаивала, печально улыбалась.

— Сам-то как живешь, Олежка? Никита никогда о тебе не рассказывал.

Верест отвечал как есть, скрывать нечего. Ребенок на Сахалине, со второй женой разбежались через год совместной жизни. Ее чем-то не устраивал график его работы. Родители тихо скончались, осталась небольшая квартира на улице Кибальчича, где он и коротает свои редкие свободные часы. В романтических отношениях не состоял уже полгода. Хотя иногда заходит соседка со второго этажа и наутро не может вспомнить, зачем заходила — то ли за хлебом, то ли за спичками. Последнее он говорить не стал.

Галина понемногу оживала, сбегала на кухню за чайником, добавила кипятка в чашки. Про спиртное не заикалась, и это было положительное явление.

— Ладно, говори, зачем пришел. Ясно, что не чай пить и на меня смотреть. Рабочий день еще не кончился.

— Просто поговорить, Галина. Может, вспомнишь, с кем общался Никита, с кем водил знакомства. Подумай хорошенько, может, видела, кто к нему приходил. Какие-нибудь письма, телеграммы, телефонные звонки. Пусть даже что-то незначительное, по твоему мнению. Друзей у вас не было, это я уже понял, но ведь кто-то же был, невозможно жить в вакууме…

— Найти его не можете? — поежилась Галина.

— Не можем, — признался Верест. — Бросили все силы, а результата — ноль. Можешь рассказывать, не опасаясь, он уже ничего тебе не сделает.

— Да он и раньше ничего мне не делал, — вздохнула Галина и задумалась. — Ну, одного из своих телефонных абонентов он называл Сашей, другого Дмитрием Ивановичем, третьего… нет, не помню. В Новый год кто-то приходил, Никита шептался с ним на лестнице, потом отшучивался: Дед Мороз, только пьяный был, подарки дети отобрали, посохом отбивался, да потерял где-то… Голос был мужской, я еще удивилась: зачем шептаться-то? Да ерунда это все, — поморщилась Галина, — не поможет тебе никак.

Верест не настаивал, пусть спокойно вспоминает. Тянул чай, закусывал печеньем. Задавал наводящие вопросы: вдруг что-то проскочит?

— Несколько лет назад нижние соседи заходили в гости, — вспоминала Галина. — Примерно нашего возраста, только у них сын был. Какой-то милицейский начальник среднего пошиба, жена — домохозяйка. Выпивали пару раз, я пирог пекла. Мы у них однажды были. Вадим хвастался иностранным телевизором. Никита восторга от общения не проявлял, но терпел. Потом эти двое развелись, квартиру разменяли. Надя плакала, что Вадим такая сволочь, бабу новую себе завел, а она его так любила… Больше о них не слышала ничего, даже фамилии не знаю, правда…

Еще знакомые были — Алексей Степанович и Зоя Александровна. Ушаковы их фамилия. Он вторым секретарем Гагаринского райкома трудился, а она… не помню, хоть убей. Никита Алексею какую-то услугу оказал, тот остался признателен. Хорошая была семья, веселая. Алексей так и светился позитивом. Приглашали нас в свой загородный дом под Коломной — долго ехали, но не пожалели. Потом еще несколько раз встречались, в Большой театр ходили, Никита там весь извелся… Жалко, Алексея перевели в Краснодарский край, уехал с семьей.

Депутат еще мелькал, Рыльченко его фамилия. У них по даче общие дела возникли — болото залезло на наши участки, пришлось коммунальные службы подключать, чтобы технику дали. Неприятный был тип, смеялся так противно… Еще Сережа Латышевский, хороший знакомый, не сказать, что друг семьи, но приезжал в гости — с цветами и коньяком. У него с ведомством Никиты были общие дела. Сережа по медицинской линии, когда-то работал хирургом в реанимации, затем стал пластическим хирургом, клиника у него на базе Четырнадцатой городской больницы, операции проводит — ринопластика, все такое. Мы до знакомства с Латышевским даже не знали, что в нашей стране такое возможно. Никита еще подкалывал: «Может, носик тебе подправим, дорогая, что-нибудь еще?»

А, еще был один абсолютно несносный тип: Додик Мазуркевич, директор галереи современного искусства в Свешниковом переулке. Откуда он взялся, я совершенно не помню. Но это просто ходячая пошлость, хоть и член партии. Казалось бы, где Никита и где искусство, тем более современное. Но любил он такие штучки — чтобы и непонятно, но и чтобы ничего антисоветского…

— Подожди, — вышел из задумчивости Верест. — Ты о чем сейчас говорила?

— А о чем я говорила? — растерялась Галина.

— Ну, вспомни, ты же о чем-то говорила…

— Додик Мазуркевич, галерея «современного, мать его, искусства» — как выражался Никита…

— Нет, до этого.

— М-м… Сережа Латышевский, пластический хирург…

— Подробнее.

— Да я ничего особо и не знаю… На Западе пластическая хирургия — дело обычное, люди за деньги исправляют недостатки в лице… ну или считают, что у них есть недостатки. Нос там кривой, уши торчат… Медики давно научились работать с человеческим лицом, да и с телом. Но у нас же все не так, — вздохнула Галина. — Советский человек прекрасен, и менять его незачем. И неважно, о чем там мечтают женщины или мужчины с обезображенными на пожаре или в аварии лицами. Но вроде и у нас начинают понимать, что это не только блажь.

Латышевский несколько лет носился со своей идеей, стучался во все кабинеты. Нет и еще раз нет, советской медицине такое не нужно. А потом ваш Комитет заинтересовался. Ведь хорошая идея. Думаю, где-то в это время Никита с Сережей и стали хорошими знакомыми. Может, Никита протолкнул эту идею в верхах, настаивая на чисто прикладном характере… Ну ты понимаешь. Сам он в этом никогда не признавался. Но мне кажется, Латышевский остался ему благодарен. Под клинику выделили часть здания, набрали хирургов-энтузиастов, прочий персонал. А после того, как сделали ринопластику супруге главы Кировского райисполкома, от клиники отстала вся наша медицинская бюрократия. Работают спокойно, никто не мешает, иногда выполняют заказы Комитета. Но знаешь, Олег, я не больно-то в теме.

Чем-то определенно повеяло, почувствовалось легкое возбуждение. Еще не открытие, но уже предвестие открытия.

— А почему это тебя заинтересовало? — напряглась Галина.

— Да нет, не обращай внимания, — отмахнулся Верест. — То есть с доктором Латышевским у твоего мужа доверительные отношения?

— Думаю, да, — предположила Галина. — Если он действительно обязан Никите. Но мы уже так давно не видели Сережу, он страшно занятой человек.

— Ну понятно, — кивнул Верест. — Так что ты там начала про Додика?