Столица Народного Союза и республики Вендия город Светлоградово

Воислав продолжал торчать в столице. Его несколько раз выдернули на допросы, после чего оставили в покое, но и обратно не отпускали. Они с Ладой пытались скрывать охватившее обоих безумие — как умели. Дома больше не рисковали, встречались в «отелях на час», приходя туда в короткую ночь, когда Экзепр закрывает Отца и Мать. На тёмных улицах меньше шанс попасться на глаза знакомым. Ободранные номера, помнившие сотни любовников, их не смущали — удивлялись лишь сами номера, не часто видевшие столь бурную страсть. Порой не вылезали из постели сутки, забыв о еде и подкрепляя силы шоколадками. Лада предпочитала горькие пайковые плитки, а Войко и детскую «Лисичку» кидал в рот, не раскусывая, и тогда его поцелуи пахли шоколадом. Так оба и запомнили ту зиму — серое небо, серые простыни и запах шоколадок.

Единственное, что портило жизнь — Горан. Перед ним было стыдно, но что делать, если её телу Зленовац безразличен до отвращения? От того, что в этом никто не виноват, было ничуть не легче. «Он резиновый, — как заклинание, повторяла она в минуты становившейся все более неприятной близости. — Резиновый пупс, медицинская процедура». Лицемерие удавалось — супруг ни о чём не догадывался.

Спецпрокуратура тем временем продолжала копать. Само угольное дело раскрыли быстро: вороватый замначальника службы снабжения Невридского флота собрался срубить перед отставкой ещё деньжат. Получил бюджет на топливо для «Тавалоги» и подобных ему старичков, сговорился с таким же жуликом в одном из управлений «Невридаугля», да и купил лигнит, оформив как антрацит. Прибыль гешефтмахеры поделили пополам, но все документы подчистить не сумели, да не очень-то и старались. В первый раз, что ли — и ведь всегда прокатывало.

Зато сейчас не прокатило. Сперва следаки установили, что антрацита управление добыло меньше, чем продало. Потом заинтересовались оформлением реализации излишков низкосортного угля и нашли фальшивую накладную о его продаже для гарнизонных котельных.

Обоих жучков повязали и ненавязчиво предложили изменить статью в обмен на откровенность. Воровство у родной армии можно квалифицировать как подрыв обороноспособности, а можно как хищение — преступление одно и то же, а сроки совсем разные. Штатский согласился, но на следующий день неудачно упал с тюремных нар и сломал шею. Зато переведённый в одиночку военный пел соловьём, и вскоре в соседней камере очутился его начальник в звании целого контр-адмирала.

Самый скандальный журналист Самватара, Станомир Белич, некогда сам полной ложкой хлебнувший тюремной баланды, теперь со смаком расписывал адмиральские прегрешения. Особняк, строители которого официально числились на кораблях и даже повышались в звании. Новенький служебный лимузин, по документам списанный после тяжелейшей аварии, а на самом деле оставшийся невредимым и купленный супругой арестованного по цене металлолома. Мясо, попадавшее вместо матросских мисок на кухни самватарских кафе, в то время как защитники родины мрачно выковыривали из каши хрящи и жилы…

По стоячему болоту минобороны пошли круги, словно от брошенного в заросший пруд булыжника. Проверка небесного флота Невриды перекинулась на морской, затем на сухопутные и воздушные войска. Вскоре процесс пошёл и в воинских частях остальных республик Народного Союза, неумолимо подбираясь к центральному аппарату министерства обороны. Одним из первых слетел с должности старенький редактор «Партизана».

Седой ветеран целый год печатал на страницах главной военной газеты свои воспоминания и сам себе выписывал за них изрядные гонорары. Любимая внучка, поступив в институт, возжелала съехать от родителей и начать самостоятельную жизнь — само собой, в собственной квартире и с машиной. Популярные в столице «Свободные новости» сопроводили трогательную историю фотографией частично обнажённой и нетрезвой внученьки. Фото смотрелось особенно смачно рядом с отрывком из дедушкиной статьи. О бездушной и бессовестной молодёжи, продавшей революционные идеалы предков за модные шмотки.

Народ в упоении рвал друг у друга свежие номера — но в неприметном доме по Рыбному переулку особого восторга не испытывали.

— Как твои подопечные?

Бывший полковник разведки, а ныне ответственный работник отдела идеологии Народно-Революционной партии уже ни в чём не был уверен. Даже в том, что обычные конспиративные квартиры не прослушиваются. Поэтому разговор шёл на точке первого уровня, где работники Управления раведки встречались с наиболее ценными агентами. Если квартиры второго уровня контора покупает либо арендует централизованно, то на эту товарищу Ранковацу просто выделили в свое время деньги.

Прежний владелец, одинокий и весьма состоятельный старичок, уехал греть кости к горячим минеральным источникам, где вскоре и умер. Квартиру дедок оформил на троюродного брата — лесника, не вылезавшего из тайги и не подозревавшего о своём счастье. Вот и получилось, что по документам госбезопасности и разведки адрес не проходил, и даже выдавшее необходимую сумму высшее начальство его не знало. Ну а сам полковник, уже уйдя в отставку, продолжил платить за неё, благо денег хватало.

Капитан Сокол, не торопясь, отхлебнул чай. Поставил чашку на низкий, украшенный резьбой столик (старый хозяин потратил едва ли не всю жизнь, обставляя жильё антикварной мебелью, но перевезти на новое место обитания не успел) и скорбно сообщил:

— И прошёл я с ними путями тёмными, и убедился, что не пали они жертвой демонского искушения, но ведали, что творили, позволив соблазнам греховной жизни завладеть их душами безраздельно…

— Вот проповедников «Слова Экзепра» нам как раз и не хватало…

— Это не «Слово», товарищ полковник, это «Деяния пророков».

Высокий штиль в устах Сокола всегда сулил неприятности, причём цитирование священных текстов — особо крупные.

— И что говорят пророки?

— Что падших много. И тех, кто осознанно предался злу, и тех, кому сияние золота помрачило ум, и не разглядели они паучьих когтей на руке дающей.

Собрав команду из учеников и подчинённых, которым доверял, Ранковац всё чаще подумывал о преемнике — хотя самому ещё и шестидесяти нет, но мало ли что? Полковник всё больше склонялся к тому, чтобы поставить именно на Сокола. Оперативник хваткий, юрист грамотный, в экономике разбирается, а политика… политике научим.

Сейчас капитан докладывал о негласном расследовании по делу «золотого чемоданчика» — князь Караджерович, точно соблюдая договоренность, выпотрошил курьера и передал Ранковацу списки тех, кому он возил груз. Кто-то имел свои чисто коммерческие дела с «Невридауглем». Взять тех же уммаханских судовладельцев: невридское золотишко и камушки превращались в торговые корабли, а часть доходов с них ложилась на счета невридцев. Просто и элегантно! И в то же время, судя по откровениям покойного Пхунмилаво, через него работала и разведка, причём далеко не джалнутская.

Соколу предстояло просеять всех этих людей и отделить обычных воров от предателей. От того, насколько совпадут его данные с данными полковника, зависело многое — в том числе и решение о преемственности. Итак, «сияние золота затмило ум»… то есть обычные расхитители, чистая экономика. Хотя… при определенных обстоятельствах такие могут оказаться хуже откровенных врагов.

— Ну и как зарабатывают осознанно предавшие? Они ведь на воровство не размениваются?

Капитан кивнул, подтверждая догадку старшего товарища. Отхлебнул ещё чаю.

— Зачем таким глупый риск? Счета в банках для них пополняются на подставные имена, из зарубежных источников. Подобных деятелей растят долго и старательно, как тогтарейских осетров в садке, и о репутации заботятся тщательно.

— Кто же в том садке, по твоему мнению, самый жирный и вкусный?

Сокол поднялся и взял с этажерки книжечку, которую полагалось иметь каждому ответственному чиновнику, военному и даже офицеру спецслужб, если он, конечно, не выполняет задание в чужой стране: «Материалы 20-го съезда Народно-Революционной партии». Полковник предполагал, в чей портрет уткнётся капитанский палец, и угадал: конечно же, в любимого шефа! Надпись под фото в меру откормленного, профессионально невыразительного товарища гласила: «Заместитель председателя по идеологии Богуслав Яншич». Второе лицо в партии, входит в первую десятку по влиянию в государстве — выше разве что сам Грдамич, председатель совета министров, министры обороны, иностранных дел и госбезопасности, ну и лидеры республик.

Полковник удовлетворённо качнул головой и, набивая любимым уммаханским табаком трубку, стал слушать, что и сам знал. О том, как главный идеолог страны учился в Кандианском университете вместе со студентом Натаниэлем Оназисом. Как посещал тот же клуб верховой езды, что и будущий организатор переворота в Джамхире…

— Кстати, интересно, кстати, на какие деньги? — вопросил капитан с азартом завзятого рыбака, у которого после надоевших ершей и окуней и вправду клюнул матёрый осетрище. — Верховая езда — удовольствие недешёвое. Надо проверить, оплачивало ли правительство своим студентам подобные развлечения.

— Оплачивало, — качнул головой старший коллега. — При Бортиче полагали, что гражданин Народного Союза, командированный за границу, не должен считать каждый грош и позорить державу. А потом Хрноевич принялся экономить, и началось…

Вспомнив, на какие ухищрения приходилось идти, чтобы выглядеть прилично в Лютеции и Гюлленкерке, полковник помянул про себя свергнутого вождя нехорошими словами. И тут же похвалил собственное чутьё: не зря, уйдя из органов, он пошёл не в министерство торговли и не по линии внешних сношений, хотя и звали. Отдел идеологии являлся местом куда менее денежным, зато позволил оказаться рядом с одним из самых могущественных политиков Народного Союза, позиции которого усиливались год от года. Сейчас в руках товарища Богуслава не только радио с газетами, но и Спецпрокуратура. И никакие промахи ему не вредят, даже прошлогодний скандал с фондом князя Сретана прошел без последствий.

— Есть некоторые странности, — продолжал между тем Сокол. — Смотрите: по инициативе нашего осетра в прошлом году отменена цензура. И одновременно, как выяснилось, именно Яншич тормозит принятие закона о печати. Если первое соответствует юридической практике стран Лиги, на которую мы сейчас вроде бы ориентируемся, то второе — наоборот.

Полковник улыбнулся про себя: вот и повод дать Соколику урок большой политики…

— Сам-то как думаешь? Возникла дыра между законом и практикой. Что в неё провалилось?

— Я бы сказал, наоборот: оттуда много чего лезет. Например, нынешние публикации по спецпрокурорским делам. В газеты попадают обвинения, которые пока не доказаны и, возможно, отпадут ещё в ходе следствия. В Лиге всё просто: жертва клеветы подаёт в суд, и автор с редактором получают такой штраф, что до старости платить придётся. Да и посадить иногда могут. У нас штрафы копеечные, а значит, писать можно, что угодно. Интересно: они строчат по заданию идеологического отдела или по велению души?

— Кто как, а многие ещё и за деньги. На то им и свобода, чтобы продаваться тому, кто больше заплатит. Результат же всегда один. Ведь журналист по природе падальщик, чем больше смердит, тем ему вкуснее. Взять хотя бы нашего друга из «Рассвета», который принёс материалы Пхунмилаво. Мы Нишича проверяли очень тщательно — ни единого подтверждения враждебной деятельности. Между тем перетряхивание у военных началось именно с его статьи, дальше уже волна пошла. Материалы выходят сотнями, а в итоге впечатление, что столько воров и взяточников, как в Народном Союзе, нет нигде. Ну и вывод: так жить нельзя — надо, как в Лиге, которую газеты превозносят до небес. Хотя крадут там ничуть не меньше…

— И что мы можем этому противопоставить?

— Разумеется, ничего. Грдамич завершит чистку, и вот тут-то закон о печати и примут. Чтобы борзописцам вроде нашего друга Радо было неповадно хороших людей трогать.

— Кстати, насчёт хороших людей… — задумчиво продолжил Сокол. — История с одним из клиентов Спецпрокуратары меня удивила…

— О ком речь?

— О министре небесного судостроения. Товарищ Надар Белоян стажировался вместе с Яншичем в Кандиане, при его поддержке перебрался в столицу из родного Хонора, наверняка знаком с Натаниэлем. И к тому же в молодости стажировался у достаточно близкого к Оназисам крупнейшего кораблестроительного магната Лиги Ровамиэля Ниархоса. Однако под него копают, а друг юности молчит.

— Вот тут и я теряюсь в догадках, — признался полковник. Рассказывать Будимиру, что по поручению шефа сам участвовал в сборе компромата на Белояна, он пока не стал. — Будем думать, а пока давай займёмся тем, что нам по силам. По господину Аваланду есть идеи? Я просил тебя подобрать человечка, которого можно подвести к нему. Как-никак один из полусотни богатейших магнатов мира…

— Имеется один. Думаю, проблем с ним не возникнет…

Воислав пребывал в препаршивом настроении. Никакого отношения к наезду Спецпрокуратуры он не имел, но правда флотских штабистов и сотрудников министерства обороны интересовала меньше всего. Началось-то именно с его докладных! Сперва он ловил на себе косые взгляды, потом при его появлении стали стихать разговоры, а теперь офицеры ещё и демонстративно отказывались сидеть с ним за одним столом. Дальнейшее просчитывалось легко: либо отставка, либо перевод на захолустную базу, спецовки и консервные банки пересчитывать, лет этак на двадцать.

Невесело стало и на квартире Доневичей. Замкомандующему флотом припомнили десятилетие джамхирских событий. «Свободные новости» — газета, редактор которой совершенно случайно ранее работал под руководством товарища Яншича, объявила сборище на «Победе» помолвкой адмиральской дочери с её будущим супругом.

Раскопали, что яхта политуправления вместе с выпивкой, закуской и развратной певичкой Венцелиной Лесковац оплачена министерством обороны. И даже фото квитанций об оплате приложили — слила журналюгам какая-то тварь. Жена, сын и зять уговаривали не связываться, но Боривой закусил удила и подал в суд за клевету: по всем документам на яхте проходила патриотическая конференция, а значит, никаких шансов у продажных бумагомарак не имелось.

Каждый раз, приходя ночевать, Войко страстно желал провалиться сквозь землю — только из столицы его по-прежнему не отпускали, а переселяться в гостиницу вице-адмирал запретил. Иначе твари решат, что их боятся. И ведь прав был, но какой из-за всего этого раздрай внутри!

Наверняка капитан бы сорвался — например, врезав одному из штабных или газетчиков. Но однажды, когда он, взяв кружку светлого в маленькой пивной напротив «отеля на час», ждал Ладу с занятий, напротив присел незнакомец.

— Капитан Гверо?

— Если писака, катись на…

Человек рассмеялся и покачал головой. На стол легло удостоверение с красно-зелёной обложкой и надписью «Министерство государственной безопасности».

— Зря пришли, — хмуро бросил Воислав. — Стучать не буду.

— Так я и не прошу. У меня предложение совсем иного рода. Думаю, вам понравится.

Через десять минут капитан, забыв обо всём, слушал речь капитана Сокола. Перед ним внезапно распахнула свои двери волшебная сказка, в которую маленький Войко не раз мечтал попасть ещё до того, как пошёл в школу.

О существовании нового мира можно узнать единственным способом: нырнув в неизвестный волчок. Риск страшный, и никакой гарантии вернуться. У маршала Кордича в его безумном броске на Олимбис выбора не было. Но чтобы добровольно, когда смерть не стоит за спиной… Недаром в старые времена в неизвестные волчки отправляли экипажи из преступников, приговорённых к казни или бессрочной каторге. Именно они и открыли путь в Кандиану, Либерталию и Тогтарею, а сколько сгинули низвестно где!

Планету назвали Радуга — из-за цветов волчка, дважды в 47 лет с интервалом в год открывавшегося в пространстве Орлеании. Первый уходил пустым, обратный выплевывал в вендийскую атмосферу небывалых птиц и насекомых. Астрономы наблюдали за волчками четыреста лет, и лишь около полувека назад один из богатейших орлеанцев, фанатичный охотник и учёный-любитель Арман Аваланд спонсировал экспедицию и сам её возглавил. Злые языки говорили, что он то ли страдал от неразделенной любви, то ли был пленён прекрасной биологиней и потащился на Радугу по её просьбе. Через год после возвращения корабля об этих невинных сплетнях никто не помнил — всё затмили «черви счастья».

В чистом виде выделения маленьких розовых червячков оказались смертельно опасным наркотиком. Эйфория, необычный прилив энергии, потребность во всё большей дозе и — самое большее через год — смерть. Зато если кушать груши и яблоки, погрызенные червячками, и не злоупотреблять, можно прожить без расстройства здоровья весь отпущенный тебе срок, регулярно испытывая приступы незамутнённого восторга. Только вот удержаться от повышения дозы почти никто не мог, в итоге переходил на чистую наркоту и всё равно погибал.

Торговля «червивыми» фруктами и флакончиками с выделениями быстро стала прибыльнейшим криминальным бизнесом, справиться с которым не смогли ни в Лиге, ни в Союзе. В Уммахане наркоторговцев забивали камнями и четвертовали, но исключительно для того, чтобы стать на их место. Аваланд, вопреки слухам, к червячной коммерции отношения не имел. Её начали оборотистый молодой учёный из экспедиции и его приятель, второй помощник капитана. Не прошло и года, как обоих прикончили, и пленительная отрава потекла по всем мирам.

Тем временем отец и дед Армана умерли, а потомок, приплюсовав к собственному состоянию унаследованные капиталы и неустанно их приумножая, не стал тратить деньги на роскошные яхты или бриллианты для любовниц. Вместо этого он построил исследовательский центр, где занимался изучением вывезенных с Радуги растений, животных и минералов. Некоторые трофеи нашли применение в производстве лекарств и стали выращиваться в Орлеании, центр превратился в медицинский и принёс доход побольше, чем у крупнейших боссов наркомафии.

За сорок шесть лет Аваланд стал одним из влиятельнейших бизнесменов не только своей страны, но и всей Лиги. К его словам порой прислушивались даже президенты. Прислушались и сейчас, когда Аваланд предложил послать на Радугу международную экспедицию — от Лиги, Народного Союза и собственного центра. Предложение оказалось весьма кстати: товарищ Грдамич и правители Лиги как раз налаживали отношения, а тут совместный подвиг во имя науки!

Для подвига срочно требовался корабль, причем именно угольный, топки которого едят всё, что горит, можно топить хоть дровами. Лига подготовила к экспедиции орлеанский транспорт «Батиллус». Старую, но ещё крепкую посудину оснастили орудийной башней и поставили под командование капитана II ранга Леопольда Кастрела. У Народного Союза дела обстояли хуже. Одни пассажирские и грузовые оказались слишком велики и прожорливы, другие были совсем дряхлыми. Осталась только «Тавалога». Команду, естественно, набирают из добровольцев, но члены экипажа имеют преимущество. И если капитан Гверо согласен, то содействие будет обеспечено.

— Всё понятно, но какой здесь интерес у госбезопасности? — изо всех сил сдерживая выскакивающее из груди сердце, поинтересовался Войко.

— А мы не совсем госбезопасность, — растолковал Сокол. — Мы разведка. И интерес, как вы понимаете, самый прямой. В первую очередь проследить за тем, чтобы выполнялось соглашение об общности научных результатов. Составить подробный отчёт об экспедиции…

— Так туда учёные полетят!

— Образ мышления профессора и офицера — две большие разницы. Они видят происходящее с одной стороны, вы — совсем с другой. Если же удастся завязать контакты с окружением Аваланда или с ним самим, так вообще замечательно!

— Из меня разведчик…

— Справитесь! — гэбист говорил столь уверенно, словно знал Воислава с детства. — Главная и единственная ваша задача — держать глаза и уши открытыми и по возвращении всё, что увидите, нам изложить. Прежде всего из того интересного, что уважаемые партнёры найдут, но решат взять себе, не поделившись.

— И почему же я? — недоверчиво спросил Войко. — У вас такой выбор. Любой готов…

— Далеко не любой. Риск большой, исход неизвестен. Семейные не годятся, тех, кто на хорошем счету, туда просто не отпустят. Зато вас, наоборот, начальство выпихнет с радостью в надежде, что вы там и сгинете. Врать не стану, вероятность погибнуть или остаться на Радуге и умереть, не дождавшись новой экспедиции, велика. Но это не первая экспедиция, так что есть хороший шанс вернуться героем. Да и неприятности с прокуратурой за год забудутся. Так что — по рукам, или подумаете?

— Да чего там думать! — фыркнул капитан. — По рукам, конечно! Где кровью расписаться?

Остаток зимы и весна пролетели незаметно. Упустивший «Золотую тигрицу» крейсер внезапно получил шанс блестяще завершить службу, и его срочно приводили в порядок. От хандры Воислава не осталось и следа — он дневал и ночевал на верфи. С любимой удавалось уединиться лишь изредка, но та не обижалась. Для мужчины главное — дело, а от ожидания встречи только слаще…

Дел оказалось по горло. С корабля сняли броню и почти всю артиллерию, кроме носовой и кормовой башен. Поставили новейшую мощную эфирную станцию. Поскольку команда сократилась втрое, освободившиеся каюты и кубрики переделали под кладовые и лаборатории. Паровые машины и электрогенераторы разобрали по винтику, тщательно осмотрели, заменили всё ржавое, гнутое или треснутое, и собрали заново. Столь же дотошно изучили трубопроводы. Место труб с малейшими подозрениями на трещины и раковины заняли срочно доставленные из заводских цехов. В общем, перебрали полностью, от трюма до мачт — на Радуге ремонтных мастерских не предусмотрено.

Заново родившийся корабль ушёл на испытания, вернулся с них на верфь для устранения недоделок, снова испытывался, затем начался завоз на борт всего необходимого. Новый командир бдил, но уличить интендантов не сумел. Уголь, одежда, оружие, консервы, медикаменты — всё оказалось наивысшего качества. Спецпрокуроры продолжали зверствовать, так что мухлевать представлялось чреватым — тем более, при подготовке экспедиции, находившейся под личным контролем товарища Грдамича. По слухам, старейшина обмолвился, что если кто-то опозорит его перед Лигой и господином Аваландом… Далее версии расправы расходились от обычных каторжных работ годков на двадцать до отправки в секретные лаборатории госбезопасности. Откуда подопытные, чтобы не пугать скорбящих родственников, возвращаются исключительно в наглухо закрытых гробах.

Судьба членов экспедиции, рискнувших общаться с природой Радуги без должного уважения, обещала стать не менее печальной, и, осознавая опасность, капитан Гверо нещадно дрессировал команду. Матросы и офицеры, включая командира, расстреливали на полигоне обойму за обоймой, пока не стали попадать в движущиеся мишени куда лучше наземных пехотинцев. Сверх того, все прилежно ходили слушать лекции про ждущее их кусачее зверьё и колюче-ядовитую растительность. И на уроки языков Лиги — участники экспедиции должны уметь объясняться между собой.

Неудивительно, что в начале отвальной, само собой, проходившей на квартире Доневичей, Войко выглядел слегка помятым и пришибленным. Столь же потрёпанный вид имел и его туго набитый портфель, в котором, вопреки поводу сборища, ничего не звенело. В кабинете капитан открыл его и достал несколько толстых тетрадей и папок чертежей.

— Легально вывез хоть? — пошутил вице-адмирал.

— Так вы же сами подписали мне разрешение на снятие копий… — Замученный подготовкой к экспедиции Гверо начисто лишился чувства юмора. Залез во внутренний портфельный карман и торжественно выудил сложенную вчетверо бумажку: — Вот оно! В общем, тут всё, что мы с Веско натворили, и первые отчёты о начале работ.

Доневич кивнул и открыл тетрадь. Год назад, вернувшись с учений, капитан рассказал о проблемах со стрельбой у новейших тяжёлых крейсеров-рейдеров, названных в честь первых адмиралов флота Народного Союза.

Корабли вышли на славу: крупноклиберная артиллерия могла разнести любой крейсер Лиги, а мощные и быстро набирающие ход двигатели Лонгира позволяли уйти даже от новейших линкоров. Однако имелось и слабое место: расчёты командно-дальномерных постов не справлялись с управлением огнём семи[35] и трёх с половиной вершковых орудий — слишком разные баллистические данные. Кроме того, если противник удачно влепит в пост снаряд, централизованная стрельба станет вообще невозможной.

На огромных линкорах стояло даже три КДП, но крейсера обходились одним. Воислав и старший артиллерист «Тавалоги», капитан-лейтенант Веселин Гробич, предложили установить второй и даже досконально рассчитали, как его втиснуть. Отличаясь настойчивостью истинного дятла, Гверо таки продолбил макушку Доневича. Тот, в свою очередь, продавил достройку последнего рейдера с двумя постами и другими усовершенствованиями, типа увеличенных секторов обстрела башен среднего калибра.

— Если мы не вернёмся, доведите дело до конца.

— Вернётесь — сами проследите и опробуете! — пресёк на корню пессимизм отец-командир. — Я уже договорился: раз корабль носит имя моего деда и велькиного прадеда, правнуку и командовать. Ты пойдёшь старпомом, Гробич — старшим артиллеристом. Ну а если идея себя не оправдает, придётся до конца дней казне расходы возмещать!

— Теперь точно вернёмся! С вас маленькая победоносная война! — Тусклые от усталости глаза капитана заблестели азартом, и офицеры направились к столу.

После пары разгонных рюмочек хвойной Войко оклемался, повеселел, и Ладу удручали лишь два обстоятельства. Первое — к полуночи любимому следовало вернуться на корабль, и уединиться перед отлётом не получится. Второе — на проводы обещал прийти муж, которого именно сегодня видеть совершенно не хотелось. Впрочем, скоро скучать стало некогда. Генерал Лабутиц твёрдой рукой взял на себя управление застольем.

Первые бокалы подняли за грядущую экспедицию и её командира.

— Эх, мне бы двадцать лет да пяток званий долой, сам бы записался! Я ж про Радугу ещё в школе читал, в этом… как его там? Борко, ты же со мной им зачитывался!

— «Вихрь в неведомое», — подсказал Велемир. Любимый журнал юных разведчиков Народного Союза они с Войко в детстве затрепали до дыр, да ещё и старые подшивки в библиотеке листали.

— Точно! Но — не судьба. Так хоть молодым напутствие дам на дорожку!

Когда веселье уже ощутимо набрало обороты, явился Зленовац. Лада поднялась было, чтобы пересесть к супругу, но Лабутиц придержал её за локоть.

— Ещё чего! Он тебя каждый день видит, а я со своей принцессой когда ещё рядом посижу? Ну что? Опоздавшему — штрафную!

Горан штрафную принял и произнёс витиеватый тост за покорителей дальних миров, которые трудовой народ затем превратит в цветущие сады.

— Яблоневые! — добавил Войко, закусив свою рюмку яблочком и перевернув её. — Последняя! Завтра старт. Тётя Радмила, можно кофе покрепче?

…Проводив Гверо, Доневичи и Зленовац вернулись к столу. Лада задержалась в коридоре, делая вид, что наводит порядок на вешалке. Почувствовав чей-то взгляд, обернулась.

— Хороший парень, — оказывается, не только отец, но и генерал умел шептать очень тихо. — Ты присмотрись к нему.

Она молчала, но сжавшие вешалку побелевшие пальцы ответили без слов.

— Что, уже присмотрелась?

— Я, вообще-то, замужем…

— Это ничего. Ранние мужья проходят, как прыщи у подростков. Окрутить-то девчонку за день можно, а за год любой морок сойдёт. Знаешь, что в уставе записано? Не должна такая красотка, да ещё флотская, далеко отходить от кораблей и капитанов.

— Что-то не помню… В каком параграфе? — Лада невольно улыбнулось сквозь набежавшие слёзы.

— В самом первом, между строк! — Даже непонятно, шутит он или нет. — Там особым шрифтом напечатано, его только адмиралы видят.

— Дядя Вукован, знаете… вы всё-таки принц. — Лада, приподнявшись на цыпочки, поцеловала генеральскую щеку, пахнувшую правильно — порохом и железом. — Просто не я вас расколдовала!