Народный Союз, республика Неврида, город Чёрнопартизанск

Многое можно отнять у людей: веру, историю, память… Но только не халявный выходной, да ещё и летом! Когда экзепристы повывели жрецов древних богов, праздник Небесного Громовержца заменили Днём Второго Пришествия и Возвращения Жернова.

Церковь учила: после убийства сброшенным жерновом Экзепра в его земном воплощении все прочие жернова раскололись, и мельницы перестали работать. Когда Сын пришёл во второй раз, простив неразумных людей, жернова чудесным образом восстановились и начали снова молоть зёрно. С тех пор все храмы Экзепра украшает кольцо, символизирующее жернов, а верующие носят его на цепочке.

Маршал Кордич, придя к власти, отделил Церковь от государства, и отмечать стали День Великого похода. Для чего передвинули его начало со дня выступления на дату принятии решения об уходе с Вендии и Невриды на Тогтарею.

Впрочем, верующим не возбранялось отдыхать как угодно. Сходишь с утра на митинг — и свободен. Хочешь — жарь мясо на костре и прыгай через огонь, хочешь — води хороводы и пеки круглые пироги с дыркой, хочешь — просто культурно отдыхай… Или некультурно, но в последнем случае лучше потише. Милиция в праздник звереет, и понятно, почему: у людей веселье, а она на службе.

В шахтёрском городке Чёрнопартизанске праздник не задался с самого начала. С утра хлынул проливной ледяной дождь, да ещё с градом! Митинг пришлось задержать на три часа, и сам он затянулся вдвое против обычного. Сперва сломался древний громкоговоритель. Потом долго искали новый, который хрипел, шипел и даже подхрюкивал:

«Почти сто лет народное хр… пр…вительство самоотверженно боро… хр… лось за светлое… хрю… щщщщее. Кровавые… хрю… ки врагов пытались дотянуться до хр-хр-хр… но мы стойко… пшшшшш…»

Когда доставили третий матюгальник, праздничный митинг в честь Дня Великого Похода сменился траурным. Зверски убиенного борца за свободу Джамхиры товарища Пхунмилаво вспомнил городской голова. Потом директор чёрнопартизанского шахтоуправления треста «Невридауголь» (двоюродный брат головы). Далее секретарь местного отделения Народно-Революционной партии (свёкор племянницы градоначальника) и вождь Революционного Союза молодёжи (сын директора). Последний трепался особенно долго и даже сравнил покойного с легендарным Чёрным Партизаном, в честь которого и переименовали посёлок Гиблюки.

Был ли командир народных мстителей, шесть лет воевавший тут с хинтерландскими оккупантами, джалнутом — неизвестно. Отряд его перебили полностью, а немногие уцелевшие свидетели болтали кто во что горазд. Однако оспаривать официальную версию никто не желал. Не возвращать же прежнее название, полученное из-за дурной славы здешних шахт, где трупы работяг и вправду доставали из забоев десятками? Не считая тех, кто навеки остался под завалами.

Бывший старший матрос небесного линкора «Заря Свободы», а ныне бригадир проходчиков Драгомир Рудый тоскливо взирал на трибуну. Одни чёрные лица сменялись там на другие. Впрочем, для приличия вылезли и двое вендов: старенький дедок, рубавший уголёк, когда отец Драго ещё не родился, и зампредседателя профкома — верный холуй директора управления, товарища Хекурана Кондоле. И ещё один смуглый полукровка — директор лучшей городской школы, где учатся детишки местной верхушки.

На площади, напротив, столпились почти исключительно венды. Джалнутов в городе жило тоже порядочно, но митинговать вывели в основном шахтёров, среди которых их почти не встречалось. Чёрные физиономии преобладали в полицейском оцеплении и перемежались с белыми на правом краю площади, куда загнали канцелярских крыс из шахтоуправления да школьников с учителями.

Рудый докурил папиросу и беззвучно выматерился. Хотелось домой, где жена уже приготовила праздничный обед, а сын, дочь и младший брат прилипли носами к стеклам, оглядываясь на накрытый стол, который бдительно сторожила бабушка. В горняцких семьях по праздникам без отца есть не садились. Хватало одиноких застолий в рабочие смены, когда женщины вздрагивали от любого шума за окном — а вдруг истошно воющая об аварии сирена?

Сегодня соберутся все, включая невесту среднего брата — младший ещё бегал в школу, где невеста как раз и преподавала. Горан всё же решился сделать Зире предложение, и его следовало обмыть. Девка вроде ничего: красивая и ласковая, разве что тоща больно. Известное дело: интеллегенция! Не то что его Неда с канатной фабрики — вот уж где есть за что подержаться! Места всем хватит. Престарелые соседи по коммуналке очень вовремя уехали к детям, греть кости на юг. Пришлось заплатить им за комнату, зато теперь там поселятся молодые, и семья Рудых останется в квартире одна. Правда, с тремя хозяйками на кухне, но коли Неда со свекровью поладила, так и Зира договорится.

…Последним выступал местный поэт, в отличие от прочих чернокожих ораторов — не родственник Кондоле. Стихоплёт мог выдать торжественные вирши к любому юбилею, а на пьянках хозяев Чёрнопартизанска смешил гостей похабными частушками.

— Пал Пхунмилаво просветлённый! — раздалось с трибуны. Ну зачем выть, словно волк на Экзепр — уши же закладывает!

— Чем же его убили, если задница побелела? — громко спросил средний Рудый. И, не услышав ответа, направился с парой приятелей к пивной на другом конце площади.

Старший решил всё же дослушать поэму, чтобы зачесть за семейным обедом самые смачные строчки. Однако дальше всё пошло совсем скучно, и он тоже двинул к роднику живительной пенистой влаги. Брательник отличался горячим нравом, постоянно влипал в истории, как бы не натворил чего…

Предчувствия не обманули, и, что хуже всего, повод для возмущения был налицо, причём всеобщего. На двери любимой пивнушки висел замок, а рядом сияла свежей краской другая. Чернопартизанцы знали, что заведение, принадлежащее очередному отростку развесистого древа Кондоле, откроется как раз сегодня. И пусть бы себе, но городские власти одновременно закрыли старую разливайку. Понятно почему: в новой пивной кружка стоила почти втрое дороже! Разве можно пройти мимо подобного безобразия?

— Это чего такое? — Невысокий жилистый Горко свирепо наскакивал на рослого пузатого бармена. — Донер двадцать за пол-литра? Того же самого, которое мы брали в «Ромашке» за полсотни грошенов?

— И потом блевали и поносом страдали? — брезгливо сморщился хранитель хмельного источника. — Там же одна кишечная палочка на другой сидела! То ли дело у нас! Пиво свежее, чисто кругом. Скатерти, вон, белые. Да ещё обслуживание…

Строго говоря, бармен не врал. «Ромашка», как и прочие пивнухи с нежными цветочными названиями, и вправду не отличалась изысканностью. В новом пивняке было куда чище, скатерти на столах имелись, на стене висел пейзаж с медведями в лесу, а в углу даже стояло дешёвенькое пианино… Но что до того шахтёрам, жевавших в штреках бутерброды пополам с угольной пылью? А вот платить за каждую кружку вдвое с лишним больше — сущий грабёж!

— Обслуживание?! — удивился один из пришедших. — Если бы кружки разносили девки с вот такими сиськами, как в Хинтерланде на празднике урожая, можно бы и приплатить, но не за тебя же?

— Если дорого, валите в свою рыгаловку! — предложили сзади.

На пороге расплылся в злорадной ухмылке вожак чёрнопартизанского ревсомола Куштрим Кондоле. И не один — рядом лыбились четверо дружинников из спортклуба, все с битами для игры в плакету. Удобнейшая штука для драки: оружием не считается, а убить или покалечить можно запросто.

— Вы же её закрыли! — возмутился ценитель хинтерландских барменш.

— Катитесь в другие районы, там ещё остались, — Младший Кондоле явно накатил с утра чего-то покрепче пива и откровенно нарывался. — Тут заведение для приличных людей!

— Так для людей же, а не для обезьян, — уточнил Горан, оценивая ситуацию. Трое с голыми руками против пятерых с битами. И это если ещё труженик пивной стойки не присоединится. Но не уходить же оплёванными?

— Ты кого назвал обезьяной? — прошипел один из дружинников, перехватывая биту поудобнее.

— Тебя! — заверил шахтёр, одновременно высматривая по сторонам: чем в случае чего можно огреть ревсомольского ублюдка. Стулья, пожалуй, подойдут! — Почему под землю не спускаешься? Язык в штрек не влезает — или хвост?

Драгомир подошёл как раз, чтобы услышать эти слова, и с тоской понял: сейчас начнётся! У входа стояла здоровенная метла, бригадир успел её схватить и от души врезал по руке чернокожего, замахнувшегося на брата. Горановские друзья схватили по стулу, кто-то завопил: «Наших бьют!», с площади понеслись дружинники с битами, стражи закона с дубинками и работяги с чем попало. Через секунду на подступах к пивнухе махались уже все.

В окно влетела мусорная урна — брызнули стёкла, раздался вопль порезанного. Драго увидел: брат сшибает противника стулом, тот летит на второго, а сзади Куштрим поднимает биту… Удары прилетели почти одновременно. Шахтёр упал на стол лицом вниз, кровь из разбитой головы хлынула на белую скатерть. Сын директора отлетел к стенке и сполз по ней, закрывая руками сломанный нос. Кто-то взвыл, получив по башке бутылкой. В такт вою грохнули клавиши пианино — на них шмякнулась увесистая туша бармена. А в самый разгар веселья в разгромленную пивную наконец прорвались милиционеры.

Кабы не цвет кожи, с судьи, который решал судьбу участников битвы в пивной, можно было писать икону Бога-Отца. Одна седая борода чего стоила! И пронзительный взгляд, проникающий в самые тёмные уголки душ грешников — в настоящий момент Драгомира Рудого, двоих приятелей его брата и ещё пятерых шахтёров, влезших в потасовку позднее (сам брательник лежал на больничной койке с разбитой головой и потому отсутствовал). Адвокат, которого угледобытчики наняли вскладчину, боялся судьи до одури, а потому возражал ему редко и робко.

Справедливость вершителя правосудия сомнений не вызывала — он никаким боком не являлся родственником семьи Кондоле, а всего лишь одноклассником и другом детства городского головы. К тому же, вместе с шахтёрами на скамье подсудимых восседал один из дружинников. С него чтение приговора и началось. Точнее, обличительная речь, воистину достойная создателя всего сущего!

— Активист Ревсомола и помощник милиции должен служить примером нашей молодёжи! — гремело из судейского кресла. — Если даже нарушитель общественного порядка вас оскорбил, следовало его задержать или вызвать патруль, но не вступать в перебранку, и тем более не замахиваться. Приговариваю вас к штрафу в сто донеров. Надеюсь, что товарищи накажут вас не менее сурово.

В зале захихикали. Понятно, что Куштрим за своего холуя лично штраф заплатит, да ещё и от себя наказанному изрядно добавит. Прихвостень-то единственный из всей кодлы сидит тут, чтобы позволить правосудию демонстрировать беспристрастие.

Под негодующим взглядом судьи смешки увяли, и бородатое божество повернулось к вендам.

— Вы осквернили День Великого Похода и предали память сотен тысяч павших бойцов всех народов нашей страны. Когда они шли на смерть, то не глядели на цвет кожи своих боевых товарищей! И уж точно не могли подумать, что у их недостойных потомков повернётся язык на грязные оскорбления, которые мне стыдно даже повторять! После чего вы устроили драку, зверски избив человека, который всего лишь призвал вас не буянить в общественном месте!

— Ничего, что этот гад моего брата едва не убил?! — взбеленился Драго. — Он до сих пор в больнице лежит, и неизвестно, выживет ли!

— Замолчите, или вас выведут из зала! — Казалось, судейское воплощение Отца сейчас испепелит Драгомира ударами молний. — Нет ни единого доказательства, что удар подсудимому Горану Рудому нанёс Куштрим Кондоле. Об этом заявляют исключительно ваши подельники, да и то лишь двое. Совершенно очевидно, что они стремятся вас выгородить. Факты свидетельствуют: первый удар нанесли вы! И Кондоле избили тоже вы, что и сами подтвердили в ходе следствия. После чего оказали сопротивление милиционерам, нанеся им телесные повреждения.

Поскольку вы уже третий раз привлекаетесь за драки, отягощенные межнациональной ненавистью, приговариваю вас к двум годам исправительно-трудовой колонии и пятьюстам донерам штрафа, который пойдёт на лечение пострадавшего. И то только потому, что работник вы хороший, и бригада за вас поручилась. Надеюсь, двух лет вам хватит, чтобы обдумать своё поведение.

— Здрасьте-жопу красьте! — Если судья напоминал Отца, то высокая русоволосая Неда Рудая прекрасно подходила для портрета Матери. Рождение двоих детей не испортило её роскошной фигуры, а голос был столь пронзителен, что у сидящих рядом заломило в висках. — Чё ты врёшь?! Какие такие повреждения?! Одному палец поцарапали, другому пуговицу оторвали! А мужу в ментовке три ребра сломали, это как?! Кто детей без отца кормить будет?!!

Из зала согласно заорали.

— Сколько тебе заплатили, хрен моржовый?! — поддержала невестку мать Драго, тётка тоже крупная и чрезвычайно норовистая. — Слыхано ли: два года за разбитый нос! Эдак у нас половину парней пересажать надо!

Рассвирепевший судья приказал очистить зал, и остаток приговора подсудимые прослушали в компании конвоя и зашуганного адвоката. Отсутствующий Горан получил год с отсрочкой приговора до выздоровления и две сотни донеров штрафа, двое его друзей — полгода условно и штраф в сотню, а с прочих взяли по семьдесят. Отпущенные по домам мужики сочли, что легко отделались, но мать и подруги братьев Рудых сдаваться не собирались.

— Зирка, хорош реветь! — Неда обняла плачущую невесту Горана. — Ну чего ты, блин, дети же смотрят, а их училка нюни распускает! Давай соберись, будем думать, как мужиков вытаскивать — зря тебя, что ли, в институте готовили! А вы — брысь отсюда!

Сын и его малолетний дядя улетучились мгновенно — рука у канатчицы была тяжёлая.

Зира всхлипнула ещё пару раз и ушла в ванную. Вышла оттуда с покрасневшими глазами, но уже успокоившаяся.

— Прежде всего, нам нужны деньги! — хмуро и деловито заявила она. — Хороший адвокат дорого стоит. И ещё ездить много куда придётся. Вы там с родственниками соберите, сколько сможете, а я своё свадебное платье продам и кольцо с серёжками, которые Горко подарил. Неизвестно, понадобятся ли они мне теперь.

Начальник милиции Чёрнопартизанска с тоскливым недоумением изучал удостоверение неожиданного визитёра. Когда зловредная баба Рудого подбила своего муженька обжаловать приговор, он особо не беспокоился. Сперва кляуза будет валяться в канцелярии областного суда, потом её изучат и затребуют материалы дела, которые станут без особой спешки изучать. Рассмотрение назначат, хорошо, если через полгода, а когда закончат, Драго, пожалуй, и отсидеть успеет. Если претензии и возникнут, так прежде всего к городскому суду, а не к милиции. Стражи порядка сделали свое дело, безобразников повязали, следствие провели, а сколько там им дали — про то у майора голова не болит.

И тут вдруг гэбист, да ещё и не из невридской столицы Самватара, а из самого Светлоградово! Ну что ему тут надо? Почему делом о заурядной драке, где даже никого не убили, занимается следственное управление госбезопасности?

— Скажите, товарищ майор, каким образом из десяти осужденных за драку девять оказались вендами? — Говорят, привычка отвечать вопросом на вопрос особо присуща альрамеям, но и капитан Сокол порой любил ставить таким образом в тупик собеседников. — Ведь в ней принимали участие и джалнуты, но ваши подчинённые их почему-то не задерживали…

— Так венды же драку затеяли! — с размаху бухнулся в приготовленную ловушку майор.

— То есть столкновения имели межнациональный характер, — уточнил Сокол. — Вот именно потому я и здесь. Межнациональные волнения — дело политическое и относится к компетенции моего ведомства. Тем более, нам поступили сигналы…

— Какие? — вскинулся милицейский.

— О них позже, — отмахнулся Сокол. — Поговорим сперва о драке. Есть все основания предполагать, что националистические проявления имели место с обеих сторон. Однако милиция почему-то передала в суд дело только на одного джалнута, да и тот отделался символическим наказанием. Хотя единственный серьёзно пострадавший как раз венд, и его здоровье резко ухудшилось. Между тем преступник, искалечивший Горана Рудого, не найден…

Капитан блефовал: Горан как раз успешно поправлялся. Само собой, никакого расследования межнациональных волнений гэбэшник не вёл, а прибыл в Чёрнопартизанск по бриллиантовому делу. Разрабатывая контакты покойного Пхунмилаво, Сокол узнал о его знакомстве с как раз занятым разработкой минеральных ресурсов Хекураном Кондоле. Объект явно заслуживал тщательной разработки, а тут как раз подвернулась история с дракой. И отправленная в областной суд жалоба, согласно которой удар битой по голове шахтёру нанесло отнюдь не «неустановленное лицо», а сын Кондоле.

Вот он и решил завернуть в Чёрнопартизанск, предварительно тщательно подготовившись к визиту. Главный врач областной больницы, где лечился Рудый-младший, получил строгое указание перевести его в отдельную палату и на все вопросы намекать: мол, пробитый череп, конечно, зарастает, но проблемы с головой остаются. Скорее всего, так до конца жизни дурачком и останется: будет под себя ходить да пузыри пускать.

Учёл капитан и возможную проверку его миссии в областной госбезопасности. Даже если у местных воротил там и сидит свой человечек, сказать ему нечего: столичные гости не имеют привычки делиться с местными товарищами своими планами. Приехал, отметил командировку и дальше отправился, а куда и зачем — то здешним гэбистам знать не по чину. Зато ему такое дело — просто подарок! У семейки Кондоле явно рыло в пуху, и не только по этой потасовке, вон как мент задёргался! Значит, будем дожимать.

— В жалобе, направленной в областной суд, фигурируют имя и фамилия лица, которого родственники пострадавшего считают виновным. Вы тщательно проверили их версию?

Милицейская физиономия резко помрачнела, и столичный визитёр с удовольствием читал проступающие на ней скудные мысли. Предложить взятку? Если расследование чревато, самое большее, снятием с должности, то взятка — однозначный срок! Дать по голове? Лучше сразу застрелиться! Госбезопасность за своего всех порешит. Надавить на свидетелей? Так в облсуде уже кляуза лежит, а дружки и родственнички Рудого ещё и накатали коллективное письмо в скандальную «Юность Самватара». Прискакавший оттуда корреспондент, в полном соответствии с фамилией Белич, поддержал белых, и, видно, в столице прочитали… Надо сообщить Хекурану — нехай сам вытаскивает своего обормота!

Страх товарища директора Сокол оценил уже на следующее утро, обнаружив его утром в кафе своей гостиницы. Сохрани Кондоле хоть немного уверенности в себе — пригласил бы в ресторан. Но он явно боится, что это расценят как прелюдию попытки подкупа, вот и примчался, словно нашкодивший мальчишка.

Приветливо поздоровавшись, капитан лично налил пожилому джалнуту кофе и с благодушнейшей улыбкой осведомился о здоровье сына.

— Спасибо, поправился, — трясущимися губами ответил чернокожий.

— Это хорошо, — кивнул столичный гость. — Здоровье ему понадобится. На Тогтарее плохой климат.

— П-причём тут Тогтарея?

— А что ж ему, за тяжкие телесные путёвку в правительственный санаторий давать?

— Куштрим подошёл позже! — простонал Хекуран, затравленно озираясь. — Он не бил…

— Вы прекрасно знаете, что бил, и мы знаем, и свидетели у нас имеются!

Тут даже блефовать не пришлось. Толстого бармена и его столь же упитанную супругу, работавшую в той же пивной поварихой, красно-зелёная книжечка сотрудника МГБ впечатлила чрезвычайно. Особенно в сочетании с сообщением, что её владелец занимается и борьбой с торговлей нехорошими препаратами.

— Двоюродный брат вашей жены отбывает срок как раз за наркоту, у меня верная информация? Ну, вы же понимаете, он может вспомнить… А, не надо? Если не надо, то вспомнить подробности известной драки придётся вам, уважаемые…

По лицу Кондоле стало ясно — поверил, и Сокол продолжил:

— Парень, которого он ударил, между прочим, инвалидом стал, это не шуточки. Его старший брат за сломанный нос два года получил, так что ваш при такой постановке вопроса лет на пять сядет — самое малое. И непременно в Тогтарею, а не поблизости от дома, не у знакомого начальника колонии. Да и для вас тоже без последствий не обойдётся. Пейте кофеёк, пока не остыл, а я тем временем дальнейшее развитие событий обрисую.

Дальнейшее не радовало. Об уже решённом назначении на должность заместителя директора Невридской угольной компании (с передачей управления родным разрезом младшему брату, Кадо) можно забыть сразу. И ещё грядёт обвинение в давлении на милицию и суд и злоупотреблении служебным положением. Ну и милицейский следователь из столичного отдела по борьбе с экономическими преступлениями уже собирает чемодан. А он такой зверюга!

Из кафе невридец вышел полностью раздавленным и к концу дня созрел окончательно. Тем же вечером, в той же гостинице, только в номере Сокола, он подписал договор о сотрудничестве.

— Всё будет в порядке! — утешил его капитан, наливая рюмочку виньяка. — Но, чтобы нам с вами не задавали лишних вопросов, посадите ненадолго пару-тройку джалнутских гопников. Тогда в Светлоградово увидят: в Чёрнопартизанске беспощадно борются с хулиганьём всех цветов кожи! Кстати, ваш сын собирается получать второе высшее образование? Получив диплом юриста в Самватарском университете, он теперь планирует поступать на экономический факультет? Весьма похвально, но рекомендую отправить его в Светлоградово.

— Зачем? — хрипло прошептал Кондоле, уже подумавший, что худшее позади. — Да и он не поступит…

— Поступит! — решительно заверил Будимир. — Мы проследим! Вам даже не придётся одаривать декана, как в Самватаре.

Контора, конечно, щенка протаскивать не станет, но оно и не нужно: декан экономфака столичного университета — старинный приятель Ранковаца. А папаше подробности знать не обязательно.

— Там считают, — свежезавербованный осведомитель смотрел на многозначительно целящийся в потолок капитанский палец, как кролик на удава, — что молодой человек совершил проступок из-за дурного влияния своих дружков, и ему следует сменить обстановку. Правда, в столице очень бурное дорожное движение — водители носятся, словно Тарантос на своём крылатом пауке! Но если все проявят благоразумие, ничего не случится. Что же касается вас…

— Я знаю о хищениях, — если поначалу Хекуран в глубине души и рассчитывал надуть годящемуся ему в сыновья офицера, то отправка сына в заложники лишила его последней надежды. — Кто ворует, сколько, и какую долю отправляет в Самватар… Но вы ведь не из экономического отдела…

— Нас интересует всё! И хищения, и наркотики, — отрубил словно секирой Сокол. — Но прежде всего… — он положил на стол сияющий камушек, — прежде всего бриллианты. Контрабандные. Невридские. Вот такие.

— Впервые вижу! — Джалнут столь искренне ужаснулся, что капитан окончательно убедился: знает! И немедленно выложил на стол ещё один козырь:

— Мы в курсе ваших отношений с покойным Пхунмилаво. А грядущее повышение сделает вас ещё более информированным. Да не смотрите так тоскливо — от сотрудничества с нами вы только выиграете! Точнее, уже выиграли, потому что ваше назначение подписано, и теперь только от меня зависит, отправят ли бумагу в корзину или передадут по инстанции.

По лицу Кондоле было ясно: гори оно огнём, проклятое назначение, лишь бы страшный капитан превратился в пепел вместе с ним. Однако тот ни сгорать, ни проваливаться под землю не собирался. Наоборот, продолжал доказывать, что директору шахтоуправления неслыханно повезло.

— Знаете, что стало бы с вашим сыном, не заинтересуйся здешней ситуацией моё руководство? — Сокол поймал кураж и уже сам почти поверил, что облагодетельствовал хозяина города. — Не завтра, так послезавтра он разбил бы башку наследнику того, кто сильнее вас. Или вовсе убил бы его. А потом приговор, срок — и на зоне нож в печень за деньги от скорбящих родителей. У них наверняка тоже нашлись бы связи и в руководстве колонии, и в криминальном мире. Зато под нашим присмотром и без паршивых приятелей, глядишь, и человеком станет. Не говоря о том, что преподаватели в Светлоградово гораздо лучше!