Столица Народного Союза и республики Вендия город Светлоградово

Внешне трёхэтажное гнездо продажной любви из серого бетона в стиле техно[25] демонстрировало суровый революционный минимализм. Располагалось здание в глубине обширного парка с высокими раскидистыми дубами и платанами. Разглядеть из соседних домов, что происходит внутри, было невозможно, а нескромные взгляды с улицы пресекал глухой забор с колючей проволокой поверху. Внутрь пускали только через массивные ворота и проходную, в которой постоянно дежурили двое крепких охранников. От мелких воришек и хулиганов этих мер безопасности вполне хватало, людей посолиднее удерживала репутация заведения, но ничто не могло помешать работникам спецслужб, когда те взялись за дело всерьёз.

Тихая одинокая старушка, дремавшая у эфирного приёмника в однокомнатной квартире на проспекте Кордича, 377, никогда не думала, что станет свидетелем почти настоящей войны. Виной всему оказался один из трёх любимых котиков, неожиданно выскочивший на балкон и начавший жалобно орать. Бабуля бросилась вслед за пушистым сокровищем и стала единственной светлоградовкой, которая наблюдала штурм стоящего напротив дома отдыха с самого начала.

Зрелище получилось впечатляющее. Сперва из-за угла вынырнул броневик с грозно торчащим из башни пулемётом и протаранил ворота. За ним во двор въехал автобус с группой захвата и парой отставных гэбистов, привлечённых в качестве понятых. Ещё три десятка человек подтянулись из пивной и окрестных дворов. Эти остались контролировать высоченный забор снаружи — пойманные с поличным развратники иной раз прыгучи до изумления.

Охрану в проходной и ещё двоих, болтавшихся с той стороны возле ворот, швырнули мордами в землю. Сокол поднял за шкирку старшего и сунул ему под разбитый нос удостоверение.

— Госбезопасность. Веди к Рухиму. И без глупостей!

Ворота из директорского кабинета наблюдались прекрасно. Увидев вторжение, смуглый и длинноносый хозяин заперся изнутри и кинулся к телефону. Дубовая дверь упиралась в мощный порог, и предполагалось, что пока её вышибут, директор успеет набрать очень важный номер. Но аппарат молчал: перед штурмом гэбэшники посетили телефонную станцию. Поэтому ломать ничего не пришлось, Сокол вежливо постучал и едва сдержал улыбку — печальные глаза Рухимчика прямо-таки истекали обидой.

— Гражданин Ханракис? Вы арестованы по обвинению в убийстве Оньедини Пхунмилаво. Если хотите написать явку с повинной, суд учтёт.

У директора отвисла челюсть.

— Кого убийство? Пхун… Это кто такой вообще?

Подобно Ивчеву, он тоже не интересовался политикой.

— Оньедини Пхунмилаво, — с удовольствием повторил Сокол. — Гражданина Народного Союза, бывшего министра иностранных дел Джамхиры и соратника трагически погибшего президента Ндумо.

— А-а… э-э-э… — проблеял Ханракис, явно ничего не понявший. — А при чём тут я?

— Вас опознали свидетели. Если они ошиблись, не бойтесь: невиновным у нас ничто не грозит. Итак, знакомы ли вам эти люди? — Капитан вытащил из папки и разложил на столе пасьянс из фотографий едва ли не всех криминальных авторитетов и хозяев нелегального бизнеса Народного Союза. И кивнул просочившимся вслед за ним оперативникам: «Приступайте к обыску!»

Сейчас Ханракис будет отвечать по каждому фото, изворачиваться и попадаться на вранье (кадры, на которых в ворота заведения въезжали машины некоторых фигурантов, лежали во второй папке). Именно это и нужно! Пока Рухим юлит, опера успеют обойти все кабинеты, познакомиться с посетителями, простучать служебные помещения насчёт тайников и найти новые улики.

Вошедший вместе с капитаном Радо принял решение мгновенно. Всплыви на допросе что-то действительно важное, ему предложат выйти, остальное всё равно расскажут. Значит, надо срочно бежать в номера, где могут оказаться чрезвычайно интересные гости. Журналист тихонько выскользнул за дверь и отправился в эпицентр штурма, ориентируясь на грохот выбиваемых дверей и возмущённые вопли.

Внутренность заведения абсолютно не сочеталась с лаконичным и суровым фасадом. Если обстановка рухимовского кабинета выдержана в стилистике модерна (мебель с причудливо изогнутыми ножками, кованные с узором чугунные батареи, шелковистые светло-коричневые обои, аляповатый, но яркий пейзаж модного орлеанского художника Фиц-Бержье), то остальные интерьеры полностью соответствовали назначению. Малиновые, ярко-зелёные и голубые стены коридоров, вычурная лепнина, пёстрые ковровые дорожки… В комнатах то же самое, плюс зеркала в аляповатых позолоченных рамах и картины с экстремальной эротикой. Вон того пузана взяли в оборот аж сразу три разноцветных девки!

Грубые парни в милицейской форме врывались в номера, требуя документы. Естественно, у тружениц многоспальных постелей паспорта отсутствовали. Их оставляли на месте — куда денутся-то? Клиентов разводили по пустым помещениям для более обстоятельного допроса. Вопли и угрозы на рядовых и сержантов не действовали — бойцы тупо и непреклонно выполняли приказ. Офицеры же, во избежание соблазна, по плану операции, вместе с Ивчевым и Соколом потрошили административные помещения.

Алый коридор, салатовый, розовый… О! А это что у нас?! Пузатый коротконогий мужичок, которого со знанием дела стегала хлыстом жилистая тётка, затянутая в чёрную кожу, оказался директором крупного гастронома. Тут ловить было нечего — подруге явно под сорок, отделается штрафом. Клиенту же предстоит общение с женой, и судя по слёзным просьбам не говорить ей, расправа предстояла жестокая. Ну не дурак, а? Платит деньги за порку, хотя задарма может иметь дома куда более свирепые колотушки!

Сиреневый коридор уже интересней, хотя клиентов в кабинетах и не нашлось. Холёные юноши клялись, что обслуживают исключительно дам, но при упоминании вдумчивой экспертизы задних проходов резко погрустнели. Однополая мужская любовь — статья очень неприятная, и если юноши хотят условный срок, они обязательно припомнят любителей своих попок…

Самая ценная добыча нашлась в крайнем слева номере верхнего этажа. На кровати пыхтел на худеньком пареньке некто упитанный и белотелый. Педерастия плюс педофилия — срок до 10 лет, в зависимости от возраста мальчика.

— Снимай! — гаркнул сержант Осрич приданному их отделению фотографу. Упитанный скатился с кровати и поднялся во весь рост. Парнишка, наоборот, прикрылся простыней, стараясь казаться как можно меньше.

Фотоаппарат щёлкнул, потом ещё раз, магний вспыхнул, клиент кинулся отбирать камеру, получил по роже и, отлетев в угол, возмущённо заорал:

— Ты охренел? Погоны жмут?! Я кандидат в члены Центрального Комитета партии!

— Ты пидорас! Хотя и с членом. У нас в партии пидорасов нет, — возразил Осрич и вытянул за ухо из-под простыни объект партийной страсти. — Тебе сколько лет, пацан?

— Пи… Пятнадцать…

— Тогда не бойся, по закону ты считаешься жертвой. В отличие от этого члена навозного. Чего застыл, урод? Надевай штаны быстрее, а то голого потащим!

В соседнем коридоре едва не дошло до выноса тела. При виде фотографа сильно пожилой полураздетый клиент, присосавшийся к груди тощей девчонки в школьной форме с красно-зелёным галстуком юного разведчика, схватился за сердце и тихо сполз на ковёр. Увидев бледно-синюшное лицо, сержант Претич догадался, что перед ним не симулянт, взревел: «Врача!» и даже оказал первую помощь. Открыл окно, положил старичка на спину и подсунул под голову подушку в кружевной наволочке…

— Таблетки в кармане пиджака, — невозмутимо подсказала «разведчица». — Сунь ему под язык, чтобы рассосалась.

Претич кинулся к вешалке, впихнул белый кругляшок в слюнявый рот, стал искать в карманах документы, но не нашёл.

— Он городской голова с Невриды[26], — девица оказалась чрезвычайно информированной. — Из этого… Блин, название корявое… Вирджув… нет… Во, точно — Винджуваца![27]

— Всё-то ты знаешь! Как тебя зовут, в четырнадцать лет такую умную?

— Лиляна, и мне уже девятнадцать, по закону имею право трахаться. Закурить дашь?

— Кури. — Претич протянул сигарету. — А чего тогда в галстуке? Их же только до восьмого класса носят.

— Так старый хрыч школьниц любит, а на деньги жадный. Вот меня ему и подставляют. Я худая, мелкая, он разницы и не видит…

— Значит, настоящие малолетки здесь тоже есть?

— Дальше по коридору, ваши уже там — слышь, как верещат? А за поворотом номера для групповух.

Из больших комнат для поклонников коллективного секса занята оказалась только одна. Две грудастые девицы и здоровенный амбал на широченной кровати так увлеклись, что поначалу вообще не заметили группу захвата. Пейзаж дополняли живописная россыпь пустых бутылок, перевёрнутое кресло и скособоченный столик со сломанной ножкой. Похоже, подруг сперва пользовали на нём и хрупкая мебель не выдержала.

— Ну, дают! — восхитился фотограф. — Какие кадры выйдут!

Одна девка завизжала, другая смачно сплюнула на пол:

— Заткнись! Ментов, что ли, не видела?

Клиент витиевато выругался.

— Эко завернул! — одобрил Осрич. — Из ЦК или из правительства?

— Хренительства! Я председатель профсоюза шахтёров.

— Ну, хоть рабочий класс у нас не извращенцы! Завидую тебе, мужик, но кончать придётся с женой!

Пока рядовой состав народной милиции постигал интимные премудрости, офицеры завершали обыск директорских апартаментов. В кармане у Сокола лежал пакет с наркотиком, который в самом крайнем случае следовало подкинуть арестованному, но сегодня он и не требовался.

Алиби на момент убийства у товарища директора не оказалось, он якобы плохо себя чувствовал и решил вздремнуть, только кто это подтвердит? Зато пачка паспортов несовершеннолетних тружеников койки обоих полов обещала более чем серьёзные неприятности. А уж пять свидетельств о рождении девочек от десяти до тринадцати лет…

— Как этих-то раздобыл? — спросил Ивчев, испытывая почти неудержимое желание сократить количество зубов Рухимчика.

— Учиться их забирал, — равнодушно ответил тот. — Двух самых маленьких — умственно отсталых, якобы в спецшколы. Мозги как у дошколят, но сексуальны до умопомрачения. Остальные не сильно умнее, выросли в детских домах, родители алкаши. Ну и куда им ещё? На конвейер, галоши в резину опускать и её вонью дышать? Думаете, такое лучше?

— Судьям расскажешь, что лучше, а что хуже! — зло буркнул капитан. — Пакуйте улики.

Милиционеры с трофеями покинули кабинет, и теперь, по плану, пришла очередь Сокола. Он сел перед задержанным и проникновенно посмотрел ему в глаза.

— Слушайте, Ханракис, — негромко, но очень внушительно проговорил гэбист. — Надеюсь, вы понимаете: после того, что мы здесь нашли, никакие покровители вас не отмажут. Шарахнутся по сторонам, как тараканы на свету.

Рухим угрюмо молчал, но Сокол в ответе и не нуждался.

— Вы сядете, — продолжал он. — А вот на какой срок, по какой статье и в каких условиях будете сидеть, зависит исключительно от вас. Надеюсь, не надо объяснять, что на зоне делают с растлителями детей? Даже с очень состоятельными?

— Что вам надо? — еле разлепил губы благодетель слабоумных детдомовок.

— Две вещи. Первое — досье, которые вы собирали на клиентов. И не надо втирать, что не собирали. Не поверю. Сам видел глазки для фотокамер в люксах.

— Хорошо. Что ещё?

— А ещё, — капитан понизил голос едва ли не до интимного шёпота, — бриллианты…

Рухим молча поднялся, нажал на завитушку резного буфета, выдвинул маленький ящичек и достал оттуда пригоршню украшений.

— Не то! — покачал головой Сокол. — Мне нужны невридские, эксклюзивной огранки. Вот такие. Вы ведь понимаете толк в камушках…

Торговец продажной любовью достал из письменного стола лупу, внимательно изучил один из трофеев, найденных в чемодане покойного Пхунмилаво, и отрицательно покачал головой:

— Нет, начальник… Камушки я и вправду уважаю, но такие вижу впервые. Слышал краем уха, что кто-то гонит из Невриды алмазы, здесь их гранят и отправляют дальше. Но и всё. В нашем деле за излишнее любопытство глаза выкалывают и язык отрезают. Однако… Есть тут у нас один умелец. Издевается над камнями по-всякому. Говорит, по вдохновению.

— Имя, адрес?

— Адреса не знаю, — и, почувствовав, что гэбист сомневается, проникновенно взглянул в недоверчивые глаза. — Действительно не знаю — не мой профиль! Фамилия — Горич, или Горскич, как-то так. Говорят, инвалид, сидит дома, от скуки алмазы режет. Снимки из номеров берите. Зачем они мне теперь? А вот статья за незаконную коммерческую деятельность — то, что надо! Уговор?

— Уговор, — удовлетворённо кивнул Сокол. — Сделаем!

Значит, инвалид… Это многое объясняло. Такой может нигде не работать, не оформлять патент, жить себе на пенсию, и никого не интересует, чем он там у себя занимается. Что касается досье, то капитан не строил иллюзий: у Ханракиса наверняка не одна нычка, и самое ценное он не отдаст. Но зато ещё пригодится. И в тюрьме, и после освобождения…

Капитан удовлетворённо выдохнул и, приказав увести Рухима, отправился к завершавшим допросы милиционерам. Предстояло много работы: вторично снять со всех показания, отобрать среди гостей самые перспективные кандидатуры, а потом вербовать, вербовать и вербовать. Кстати, где там журналиста носит?

Нишич, как по заказу, возник на пороге, сияя не хуже звёздных ликов Отца и Матери.

— Фото дадите? — спросил он с порога, предвкушающе потирая руки.

— Дадим. Но сперва хотелось бы увидеть текст. Вы ж понимаете, не всё, что здесь случилось, можно предавать гласности.

— О чём разговор?!

Сокол записал на листочке бумаги телефон.

— Предварительная версия для прессы. Проводилась операция госбезопасности по поводу убийства бывшего министра иностранных дел Джамхиры. Директора дома отдыха опознали как человека, который последним видел его в живых. А тут невзначай такой санаторий обнаружился…

— Санаторий по высшему разряду! — хохотнул журналист. — Прорекламируем… посмертно!

Ивчев тоже озаботился вербовкой, но, в основном, обслуживающего персонала. Начал он с тощей «разведчицы», в объятиях которой едва не отдал концы престарелый градоначальник. Многоопытный сержант Претич уверял, что барышня чрезвычайно многообещающая…

В опустевшей редакции Нишич ещё раз перечитал согласованный репортаж о штурме борделя и решил, что можно печатать начисто. Засунув новый лист в пишущую машинку, он невольно залюбовался текстом. Имена клиентов, включая самого важного — секретаря по идеологии на Невриде и кандидата в члены ЦК Слободара Ежвана, — назвать не разрешили, но всё равно вышло весело, да и некоторые персонажи угадываются по жирным намёкам. У директоров столичных магазинов завтра будет весёлый денек — хихикающие продавщицы в каждом будут подозревать выпоротого подкаблучника.

И вот тут неплохо: «Престарелый сластолюбец, возглавляющий один из старейших городов нашей страны…» Любой хоть сколько-то внимательный читатель сопоставит эту строку с грядущим послезавтра официальным сообщением об уходе в отставку городского головы Винджуваца. Разумеется, по состоянию здоровья, как же ещё-то? Эту строчку согласовывали где-то на самом верху — и ведь согласовали! Интересно, чем дедуля уел руководство?

Забавно с паучком вышло: и тему сменил, и полезный совет дал, а то у человека явно с желудком нелады. Нишич вообще любил добрые дела и регулярно убеждался, что, как минимум, каждый десятый добра не забывает. Вот и капитан Ивчев — такую тему подкинул! Хороший парень этот следак, и обмануть его нетрудно. Да и разве это допрос? То ли дело на Джалне!

Жаль, капитан не знает, кто именно преподнёс правоохранителям Светлоградово подарок такой невиданной щедрости. Но, как уже говорилось, редактор «Рассвета» любил добрые дела. Интересно, а товарищ Сокол часто меняет свои привычки?

…Капитан Сокол не считал нужным менять свои привычки вообще. Если кто-либо хотел его найти, достаточно было вечером, перед выходным днём, заглянуть в кабачок «Загнета» неподалёку от места службы. Сюда, под дубовый потолок и такие же стены, украшенные глиняными кувшинами и домоткаными коврами в старинном духе, и принёс Нишич десяток свежих номеров «Рассвета» с эпохальным репортажем. Пока капитан рассматривал газету, он отошёл в стойке и вернулся с двумя кружками фирменного «загнетского тёмного».

— С меня причитается за наводку. Залакируем сливовицей?

Гэбэшник хмыкнул и кинул быстрый внимательный взгляд на собеседника.

— Можно. Если гарантируете качество.

Его начальник, полковник следственного управления, не знал, да и не мог знать — не его уровня информация, — что капитан познакомился с журналистом отнюдь не в день штурма борделя. Сокол в следственном был человеком новым. С приходом к власти председателя Грдамича и потеплением отношений с Лигой решено было сократить Управление разведки — нехорошо как-то вести шпионские игры в таком масштабе, когда старая вражда сменяется новой дружбой. Нелегалов разведчики, само собой, не сдали — не для того их выращивали, но легальный аппарат основательно проредили, раскидав людей по разным управлениям. Сокол вот попал к следакам и неплохо справлялся.

Когда после Джалны Нишич работал в Орлеании, именно Сокол курировал его по линии разведупра. И фраза насчёт сливовицы ещё с прежних конспиративных встреч означала: есть важная информация, срочно нужно передать.

Радо принёс две рюмки с нежно-жёлтой жидкостью и расположился поудобнее.

— Качество гарантирую. Не бабка на кухне гнала.

Отпили. Залакировали. Нишич краем глаза посмотрел на собеседника.

— С притоном вышло замечательно, но я смиренно надеюсь на продолжение банкета. Народ требует, письма в редакцию пишет…

— Тут подумать надо, с товарищами посоветоваться… — Гэбист задумчиво отхлебнул из кружки. — Если сложится, я вам на днях позвоню, и с вас пиво. Пяток кружек с парой таких хорошо провяленных рыбин.

— Так уже…

— «Уже» — за притон, а это — за доброе отношение…

Они ещё некоторое время поболтали о разном, а через два дня капитан позвонил редактору: мол, интерес к материалу большой, нельзя ли ещё газет штук пятнадцать. До завтра получится?

— Нет газет, — грустно изрёк Нишич. — Прямо хоть по второму разу печатай…

На следующий день в пятнадцать часов, привычно проверившись на предмет слежки, он свернул к дому № 2 по Рыбному переулку. Управлению разведки, конечно, не положено иметь конспиративные квартиры в собственной столице — ему много чего не положено из того, что оно имеет. Причём квартира № 5 относилась к первому уровню. То есть не проходила ни по каким отчётам — сотруднику выделялись деньги на покупку, начальник проверял документы, вырезал и уничтожал адрес и лишь в таком виде передавал в бухгалтерию. Дверь отворил Сокол, а в гостиной ждал седоватый неприметный человек лет за шестьдесят, напоминающий университетского профессора.

Однако немалый чин. Из центрального аппарата, и в то же время с большим опытом полевой работы. Судя по пронизывающему взгляду, легальному — у нелегалов взор неприметный и ускользающий. Годы сотрудничества со спецслужбами приучили Нишича распознавать прошлое кураторов. Иногда он ошибался, но чаще угадывал.

Сейчас Радо, конечно, рисковал. Ведь именно Следственное управление столичной гэбухи ведёт дело об убийстве Пхунмилаво. Передавать ему информацию о деятельности покойника равносильно признанию в соучастии. Однако Сокол, несмотря на смену места службы, остаётся разведчиком. А эти люди, хотя формально и относятся к Министерству госбезопасности, отгорожены от остальных управлений каменной стеной. Дохлый эмигрант для них — неразличимая без микроскопа мелочь по сравнению со сведениями, которые от него получены. И старыми, из Джамхиры, и новыми, вырванными Ари, а особенно всеми вместе…

— Значит, говорите, незнакомец на улице передал? — уточнил хозяин квартиры, задумчиво пролистывая пачку пронумерованных машинописных страниц.

— Именно так. После чего попросил перепечатать текст, а оригинал уничтожить. Информация показалась мне важной, и, выполнив его просьбу, я пришёл к вам.

— Вы можете описать его?

— Нет. Он подошёл в плаще с поднятым воротником, тёмных очках и шляпе, надвинутой на лоб…

— …И с бородой, — во взгляде высокого чина мелькнули иронические искорки.

— Да-да, именно с бородой! — радостно подтвердил журналист. — И кажется, даже в парике!

«Профессор» понимающе усмехнулся. Ясно, что источником гость делиться категорически не желает. Можно, конечно, заставить — но источник наверняка уже вне досягаемости. Потеряв канал для слива, он больше ничего не передаст, а знает, судя по всему, много… Нет, с такими информаторами надо обходиться вдумчиво, с терпением и любовью!

Проводив Радо, полковник Деян Ранковац протянул листки Соколу.

— Тут список многотрудных деяний покойного Пхунмилаво до и после переворота. Причем «до» — явно собранное ранее досье, а «после» он, похоже, рассказывал сам. Что там с убийством?

— Мы проверяли Нишича — у него несомненное алиби. Даже в соучастии не обвинишь.

Полковник укоризненно покачал головой

— Оно нам надо — выяснять, кто убил эту погань? Я бы тому, кто так ловко выпотрошил связника джалнутского подполья на Невриде, орден дал втихомолку, с повышенной премией. А что касается товарища Нишича — подари ему бутылку Vir Nouav из наших запасов. Наверняка кто-то из его джамхирских приятелей постарался.

— Способ убийства указывает на майдига — это одно из джамхирских пустынных племён, — кивнул Сокол. — А поскольку Ндумо тоже майдиг, не удивлюсь, если мы имеем дело с местью. Но вот загримировать убийцу под Ханракиса… это вполне в духе Нишича. Юмор у него специфический…

— За этот подарок нам вовек не отдариться. Ты вербовочный план уже составил?

— Ваяю…

Сокол, не прерывая разговора, колдовал возле стенного щкафа. После пары манипуляций в стене открылся бар на пару десятков бутылок, при виде которых истинный ценитель предложил бы на обмен душу. Достал оттуда пузатую тёмно-зеленую бутылку — знаменитый Vir Nouav, того года, когда извержение вулкана возле северного полюса Орлеании наградило виноград неповторимой горчинкой. Сейчас ему исполнилось пятьдесят два года.

Выпили и сами за удачу виньяка чуть попроще. Потом капитан бегло просмотрел листочки. Пхунмилаво скрупулезно рассказал, с кем он встречался, кому передавал письма и посылки. Он возил инструкции из Уммахана на Невриду, деньги и камушки с Невриды в Светлоградово. Сути поручений не знал, но имён выложил кучу. Полковник прав — на основного резидента, несмотря на министерский пост в прошлом, не тянет. Но какие интересные имена!

— Если связник, то нутром чую, здесь Лига действует, — сдержанный при посторонних, младший гэбист слегка расслабился и от волнения даже прошёлся из угла в угол. — Уммахану такой размах не по крыльям.

— Вот и я так думаю, — поощрительо кивнул старший. — Нагло работать стали, раньше они такое себе не позволяли… Просей все это, каждую пылинку под микроскопом рассмотри и сделай мне копию — я тоже изучу. И у себя в конторе посмотри, может, чего нароешь…

— У него нашли бриллианты с Невриды, контрабандные. О них в документах нет — наверное, забыл с перепугу.

— Можешь влезть в это дело?

— Как говорят альрамеи: «Таки уже!» Именно я его и веду.

— Эх, Соколик, не ценит тебя начальство! У меня ты бы уже давно майором стал!

Полковник Ранковац вот уже четыре года пребывал вроде бы как на пенсии по выслуге лет, но не отправился выращивать овощи, а перешёл в аппарат секретаря Народно-Революционной партии по идеологии товарища Яншича. За четыре года создал неплохую резидентуру в ЦК и Совете Министров. Зачем — он пока не знал, сперва работал по принципу: вдруг пригодится? Власть сменится, а тут и я с тетрадочкой: кто, что, где и за сколько. А потом вдруг оказалось, что страна сползает куда-то не туда…

Сокола он сам отобрал среди желторотого пополнения органов, вскоре после свержения Хрноевича и прихода к власти Меткеша, следил за его работой и назначениями, поспособствовал переходу именно в Следственное управление, что позволяло оставаться хотя бы относительно вне политики. У капитана были уже кое-какие людишки как в следупре, так и в целом в МГБ. И разведчики начали тянуть дело, поначалу даже не предполагая, что из него выйдет — рефлексы вколочены намертво, такое не пропьёшь.

Убийство Пхунмилаво признали преступлением кровавого уммаханского режима, и патриоты Вендии получили повод для ещё одной траурной попойки. Только уже не на яхте, а в одном из крупнейших ресторанов столицы. Довольны остались все, кроме покойника. Хотя отчасти повезло и ему. Смерть под ногами боевых верблюдов куда мучительнее, чем от удара ножом в сердце.