Спуск в подвал УНКВД занял у Митькова три минуты. Температура падала с каждым пролетом, как будто он опускался в шахту. В помещении оперативной группы пахло остывшей жестью, махоркой и техническим спиртом. Бугров стоял у стола, на котором была разложена крупномасштабная карта Ленинграда. Рядом, облокотившись на подоконник, забитый фанерой, стоял капитан Косович — он был бледнее обычного, и тонкие очки в стальной оправе отражали пламя коптилки, превращая глаза в слепые матовые круги.

Бугров поднял голову. Его лицо, освещенное снизу, казалось вырубленным из мерзлого дерева.

— Получил задачу?

— Получил, товарищ майор. Склад боеприпасов, Лиговка. — Митьков отчеканил, стоя по стойке «смирно».

— Детали. Гробовой засек световую связь с квартиры Соколова. Цель — северо-запад, район залива. Но сеть не может работать без внутреннего исполнителя. Кто-то готовит материал для диверсии или уже вынес его. Склад под подозрением. Твоя роль — грузчик, направленный райисполкомом для того, чтобы переносить семидесятишестимиллиметровые снаряды. Твоя легенда — лейтенант запаса, после ранения комиссован, работал на лесопилке до войны, сейчас мобилизован на трудовой фронт. Дистрофия второй степени — запомни.

— Вторая степень. Явные признаки, но способен к физическому труду с перерывами, — уточнил Митьков.

— Именно. Ты будешь выглядеть чуть лучше, чем реальные дистрофики, но это спишут на твое недавнее прибытие и остатки сил. Не переигрывай. Ищи того, кто двигается не так. У кого нет этой… заторможенности в суставах. Кто неэкономно делает каждое движение… Косович?

Капитан оторвался от окна и поправил очки.

— Согласно архивным данным, на складе номер семнадцать по Лиговке за последние две недели зафиксированы три случая расхождения в учете: недостача двух ящиков патронов к пистолету-пулемету Дегтярева и одного — тротиловых шашек. Списано на боевые потери при перевозке. Но все три случая — в ночные смены, когда работали вольнонаемные грузчики, а не военизированная охрана. Начальник склада — капитан интендантской службы Гордеев. Характеристика положительная, но есть отметка: «склонен к панибратству с подчиненными». Может быть каналом для вербовки или просто дырой в системе.

— Задание понятно, — сказал Митьков.

Бугров кивнул.

— Старшим на объекте будет сержант охраны НКВД. Он предупрежден о твоем появлении, но не о цели прибытия. Оказать тебе помощь не сможет. Все решит твоя наблюдательность. Оружие?

— Пистолет «Тульский Токарев» под ватником, в кобуре на поясе. Смазка заменена на зимнюю смесь. Запасной магазин в левом кармане. Нож — в голенище.

— Проверь, чтобы кобура не отпечатывалась. Иди. Доклад — после смены, здесь.

Путь до Лиговки занял час двадцать минут. Митьков шел пешком, экономя силы и выбирая самые темные, неочищенные улицы. На Невском, под слабым светом заклеенных синей бумагой фонарей, попадались редкие прохожие — медленные, скользящие тени, волочащие за собой саночки с тюками или ведрами. Звук метронома доносился из репродукторов ровным, медленным стуком — «спокойно». Где-то далеко, за Обводным каналом, бухала артиллерия, но город уже не реагировал на эти отголоски. Он был слишком занят выживанием.

Склад номер семнадцать представлял собой комплекс низких кирпичных корпусов, огороженных колючей проволокой на бетонных столбах. Ворота — широкие, деревянные, усиленные стальными полосами. Перед ними горел керосиновый фонарь, отбрасывая прыгающие тени на сугробы и фигуры двух часовых. У одного из них, закутанного в тулуп, из-под капюшона торчал ствол пистолета-пулемета. Часовой выдыхал ровные белые клубы, изредка переминаясь с ноги на ногу, чтобы не застыть намертво.

Митьков подошел и предъявил пропуск — листок бумаги с печатью райисполкома и резолюцией «Прикомандировать для работ». Часовой, парень с обмороженными щеками, развернул бумагу к свету фонаря и пробормотал:

— Жди тут.

Он скрылся в будке. Через минуту вышел пожилой сержант в ушанке и шинели с петлицами НКВД. Он молча оглядел Митькова с ног до головы и кивнул.

— За мной.

Ворота открыли ровно настолько, чтобы проскользнуть одному человеку. Внутри территория оказалась больше, чем казалось снаружи. Длинные одноэтажные корпуса с зарешеченными окнами тянулись вглубь, образуя узкие проходы, заваленные снегом. Между ними стояли штабеля ящиков, прикрытые брезентом, из-под которого торчали углы дерева, покрытые инеем. Воздух был неподвижным и густым от запаха креозота, ржавого металла и древесных опилок.

Сержант привел Митькова в конторку — крошечную комнатушку, пристроенную к одному из корпусов. Внутри пахло махоркой и олифой. За столом сидел капитан Гордеев — мужчина лет сорока, с одутловатым лицом и внимательными, слишком живыми глазами. Он изучал Митькова не как начальник работника, а как человек, оценивающий риск.

— Митьков? Прибыл по разнарядке?

— Так точно, товарищ капитан.

— Опыт погрузочных работ есть?

— До войны на лесопилке, — ответил Митьков, намеренно сделав голос чуть приглушенным, с легкой хрипотцой, — признак слабости и возможного начала отечного голодания.

Гордеев кивнул и откинулся на стуле.

— Работа не тяжелая, но мороз. Смена — шесть часов, с двумя перерывами по десять минут на обогрев в бункере. Норму не гони, делай, что можешь. Главное — не упади с грузом. Снаряды, понимаешь. Не игрушки. Распишись в журнале.

Митьков расписался — почерк сделал неуверенным, с дрожащими линиями. Гордеев взглянул на подпись и махнул рукой.

— Иди во второй корпус. Там старший — дядя Вася. Он покажет.

Второй корпус оказался самым большим. Двухстворчатые железные двери были приоткрыты, и из щели лился слабый желтый свет и вырывался густой пар. Внутри царил полумрак. Под высоким закопченным потолком горели три электрические лампочки без плафонов, дававшие свет, которого едва хватало, чтобы не спотыкаться о рельсы, утопленные в бетонный пол. Воздух был насыщен запахами: едкая химическая вонь пороховой пыли, сладковатый дух тротила, терпкий аромат замерзшей хвои, которой были переложены снаряды, и вездесущий запах человеческого пота и влажной одежды.

По обеим сторонам от центрального прохода тянулись штабеля ящиков. Одни — небольшие, с черной надписью «ППД. 7,62 мм. 500 шт.». Другие — крупнее, с клеймом «76-мм ОФ–350. 4 шт.». На некоторых ящиках иней лежал пушистым белым слоем, на других скатывался каплями — значит, их привезли недавно и они еще хранили остатки тепла из вагона.

Человек было около пятнадцати. Они двигались медленно, будто под водой. Одни, согнувшись, волочили двухколесные тележки с ящиками. Другие, сцепившись по двое, толкали на тележках побольше длинные ящики со снарядами. Их дыхание вырывалось частыми, прерывистыми клубами, оседая на одежде инеем. Лица были серыми, землистыми, с впалыми щеками и запавшими глазами. Движения — экономными до автоматизма: поднять ногу, перенести вес, поставить, поднять другую. Никаких лишних усилий.

Митьков остановился у входа, дав глазам привыкнуть к полумраку. Его мозг уже начал работу: он искал аномалию. Человека, чья моторика не вписывалась в общий ритм выживания.

К нему подошел старик в стеганке и ватных штанах, подпоясанных веревкой. Лицо обветренное, с сетью глубоких морщин, но глаза ясные, внимательные.

— Новенький? Я — дядя Вася. Старший смены. Иди, поможешь Володе таскать опилки. Мешки в углу.

— Хорошо. — Митьков кивнул, изобразив легкую одышку.

Он пошел за стариком, продолжая наблюдать. Вот двое грузят ящик на тележку. Один из них — высокий, костлявый, с длинными руками — делает это плавно, без рывков, но видно, что каждый мускул работает на пределе. Он часто останавливается, чтобы перевести дух, опираясь на ящик. Его напарник, низкорослый, коренастый, двигается резче, но и он после каждого усилия замирает на несколько секунд, словно набираясь сил для следующего движения.

У дальней стены, у штабеля с патронами, работал один человек. Митьков присмотрелся. Мужчина лет тридцати, среднего роста, в засаленном ватнике и ушанке. Лицо худое, но не до состояния «красного дерева», как у многих дистрофиков. Он перекладывал ящики с места на место, делая это с удивительной, почти механической эффективностью. Подходил к штабелю, брался за ручки ящика, приседал, поднимал его без видимого напряжения, переносил на пять шагов, ставил, возвращался. Паузы между движениями были минимальными — ровно столько, чтобы сменить хват. Его дыхание не сбивалось, на лице не выступал пот.

Митьков замедлил шаг, пропуская дядю Васю вперед. Его взгляд скользнул по фигуре рабочего. Обувь — кирзовые сапоги, но не стоптанные, а с относительно целым задником. Шаги — не шаркающие, а четкие, с полной постановкой стопы. Руки в момент подъема ящика работали синхронно, спина оставалась прямой — признак сохранной мышечной массы и знаний по подъему тяжестей либо просто силы, которой уже не должно было быть.

— Володя! — крикнул дядя Вася. — Новенького привел! Покажешь, где опилки!

Рабочий обернулся. Его глаза встретились с глазами Митькова на долю секунды. Взгляд был быстрым, оценивающим, без той тупой усталости, которая была у остальных. Он кивнул и молча указал рукой в угол, где лежали грязные холщовые мешки и куча свежих, еще пахнущих смолой опилок.

Митьков подошел и сделал вид, что пытается набрать опилки лопатой. Его руки дрожали — это была не игра, холод уже пробирался сквозь варежки, превращая пальцы в деревянные. Он украдкой наблюдал за Володей.

Тот закончил перекладывать ящики, подошел к бочке с водой, зачерпнул кружкой и выпил. Движения были плавными, без суеты. Потом он вытер рот рукавом и оглядел корпус. Его взгляд скользнул по охране — двум бойцам с винтовками, стоявшим у выхода, — потом по рабочим, потом, на мгновение, снова остановился на Митькове. Не подозрительно, а просто как на новом объекте, появившемся в поле зрения. Потом он потянулся, разминая плечи, и пошел к группе грузчиков, таскавших ящики со снарядами.

Митьков закончил наполнять мешок и взвалил его на плечо. Вес был небольшой, но холодная ткань тут же начала вытягивать тепло из тела. Он понес мешок к выходу, где двое рабочих укладывали опилки в промежутки между ящиками в вагоне. Его мозг работал, анализируя наблюдения.

Первое: Володя физически явно сильнее и выносливее окружающих. Это могло быть объяснено тем, что он недавно на складе и еще не «сгорел». Но дядя Вася назвал его по имени, значит, он здесь не новичок.

Второе: его движения слишком рациональны. Дистрофик, даже сохранивший остатки сил, движется с оглядкой, как бы пробуя каждый шаг. Володя же двигался уверенно, его тело слушалось без задержек.

Третье: его кирза. У всех рабочих обувь была либо разваливающаяся, либо стоптанная до дыр, замотанная тряпками. У него — целая, и он не шаркал подошвами по полу, что говорило об отсутствии тяжелых отеков ног.

Митьков высыпал опилки и вернулся в корпус. Смена шла своим чередом. Где-то стучали по железу, где-то скрипели колеса тележки. Часовые у дверей изредка переминались. Один из рабочих, совсем юный, с лицом воскового цвета, внезапно опустил ящик и, прислонившись к стене, начал медленно сползать на пол. Его напарник, пожилой мужчина, лишь покосился на него, не останавливаясь. Через минуту к упавшему подошел дядя Вася, помог встать и отвел к бочке с водой. Никто не удивлялся. Обычное дело.

Володя в это время как раз взялся за ящик со снарядами вместе с другим рабочим, который едва удерживал свою сторону. Володя же нес основную нагрузку, но делал это так, чтобы не бросалось в глаза: слегка сгибал колени, изображая напряжение, замедлял шаг под стать напарнику. Но Митьков, наблюдая сбоку, видел: мышцы на его спине и плечах, даже под ватником, работали ровно, без судорожных спазмов. Он не задыхался.

Прошел час. Митьков успел несколько раз сходить за опилками, помочь передвинуть пустые ящики. Он вживался в роль грузчика, его движения стали такими же замедленными, как и у других, дыхание — учащенным. Он изредка останавливался, прислонялся к ящику, закрывал глаза, изображая головокружение. Но все это время его внимание было сфокусировано на Володе, который работал без перерыва. Перетаскал несколько ящиков с патронами, потом переключился на снаряды. В один из моментов он проходил близко, и Митьков уловил запах. Не кислый, затхлый запах немытого тела и гниющей одежды, который витал вокруг. От Володи пахло… мылом. Дегтярным, грубым, но мылом. В блокадном Ленинграде, на складе, от простого грузчика. Мыло было дефицитом, меновой валютой. Его наличие говорило о доступе к ресурсам, которые не афишировались.

Митьков решил проверить реакцию. Когда Володя в очередной раз проходил мимо, он сделал шаг в сторону, как бы спотыкаясь, и слегка задел его плечом.

— Ой, прости…

Володя остановился и обернулся. Его лицо было непроницаемым.

— Ничего, — сказал он глухим, низким голосом. — Смотри под ноги.

Он пошел дальше. Но в тот момент, когда их плечи соприкоснулись, Митьков ощутил не мягкую кожу, обвившую плоть дистрофика, а упругое, твердое сопротивление мышц. И еще одну деталь: неестественная утолщенность на левом боку у Володи указывала на прямоугольный предмет. Небольшой, размером с пачку папирос. Но форма была слишком правильной для случайного предмета в кармане. Кобура? Или просто брусок мыла?

Перерыв на обогрев объявили через два часа. Рабочие потянулись к выходу, в соседний бункер — бывшее бомбоубежище, где стояла железная печка-буржуйка. Митьков пошел вместе со всеми, стараясь держаться в середине группы. Володя шел чуть впереди, не торопясь, но и не отставая. Походка у него была ровной, пружинистой, он не волочил ноги и не шаркал.

Бункер оказался низким, душным помещением. В центре, на листе железа, тлели несколько углей в буржуйке, дававшие больше дыма, чем тепла. Люди расселись на ящиках, на полу, протягивая к огню закоченевшие руки. Некоторые доставали из-за пазухи пайки — кусочек хлеба, завернутый в тряпку. Жали его в кулаках, отламывая крошечные кусочки и медленно пережевывая. Почти не разговаривали — экономили силы.

Володя сел в углу, на ящик из-под патронов. Он не достал еду. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на огонь. Его поза была расслабленной, но он не развалился. Спина прямая. Митьков пристроился неподалеку, тоже сделав вид, что греется. Он наблюдал за Володей краем глаза.

Тот сидел неподвижно минут пять. Потом его взгляд медленно, без резких движений обвел помещение. Он посмотрел на каждого рабочего, на охрану у входа, на дядю Васю, курившего самокрутку у печки. Взгляд был не рассеянным, а фиксирующим. Он словно проверял наличие всех. Его глаза также скользнули по Митькову, который смотрел в этот момент в пол, изображая полусонное состояние. Но он почувствовал на себе взгляд — тяжелый, оценивающий, задержавшийся на нем на секунду дольше, чем на других.

Потом Володя поднялся и вышел из бункера, сказав что-то дяде Васе про «проверить, не замерз ли замок на дверях третьего корпуса». Его уход был спокойным, естественным.

Как только дверь закрылась, Митьков поднял голову. Его внутренний анализатор выдал заключение: поведение не соответствует контексту. Уставший, замерзший рабочий в перерыв не идет добровольно на мороз «проверять замок». Он жмется к любому источнику тепла, даже мнимому. Значит, у Володи была иная причина выйти. Или он не так уж замерз.

Через десять минут все вернулись в корпус. Володя уже был на своем месте, пересчитывал ящики в одном из штабелей. Он работал с блокнотом и карандашом — видимо, выполнял какую-то учетную работу. Митьков снова взялся за опилки, но теперь он часто останавливался — чтобы иметь постоянный визуальный контакт с объектом, за которым он наблюдал.

Он заметил еще одну деталь. Когда Володя писал в блокноте, он держал карандаш не так, как держат истощенные люди — сжав в кулак, чтобы компенсировать дрожь. Он держал его уверенно, между пальцами, писал быстрыми, четкими движениями. И его почерк, мелькнувший на листе, когда Митьков проходил мимо, был не корявым, а ровным, с наклоном. Человек с образованием. Или просто аккуратный. Но в сочетании со всем остальным — еще один штрих, наводящий на определенные мысли.

Смена шла к концу. Последний час был самым тяжелым. Холод, проникая сквозь все слои одежды, достиг кожи и начал жечь ее изнутри. У многих рабочих движения стали еще более замедленными, почти механическими. Володя тоже стал работать медленнее, но его медлительность была равномерной, контролируемой, как у спортсмена, распределяющего силы на дистанции. Он не допускал ошибок, не ронял ящиков, не спотыкался.

Когда прозвучал гудок, извещающий об окончании смены, люди стали брести к выходу. Володя задержался и помог дяде Васе запереть одно из подсобных помещений. Они о чем-то коротко поговорили. Дядя Вася кивал, устало потирая переносицу. Потом Володя надел тулуп, который висел на гвозде у входа — хороший, плотный тулуп, не рваный, — и направился к выходу.

Митьков вышел следом, отстав на несколько шагов. На улице уже стояла кромешная тьма, нарушаемая только тусклым светом редких фонарей у ворот. Рабочие расходились молча, по одному или парами, растворяясь в темных проулках. Володя пошел не вместе со всеми, а отдельно, быстрым, энергичным шагом. Он не оглядывался, не замедлял ход. Его фигура, четко вырисовывающаяся на фоне снега, двигалась с такой уверенностью, будто он шел по освещенной улице в мирное время.

Митьков остановился в тени склада, дав ему уйти вперед на полсотни метров. Потом не спеша пошел следом, используя для укрытия груды шлака и развалины забора. Он не преследовал в прямом смысле — это было бы слишком рискованно и выходило за рамки задания. Он просто фиксировал направление.

Володя свернул на Лиговский проспект, потом на одну из мелких улочек, ведущих вглубь кварталов. На перекрестке он на мгновение остановился и посмотрел по сторонам — стандартный прием проверки на слежку, но сделанный без излишней театральности. Потом скрылся в арке.

Митьков не пошел дальше. Он остался стоять, прислонившись к стене холодного дома. Его дыхание вырывалось ровными облачками пара. В ушах отдавался высокий звон от долгой тишины и напряжения. Тело ныло от холода и неподвижности.

Он достал из внутреннего кармана блокнот и химический карандаш. Прислонил лист к стене и написал, с трудом разгибая пальцы:

«Объект «Володя» (имя условное). Рабочий склада номер семнадцать. Признаки:

Физическая сохранность выше среднего по контингенту.

Рациональная, не истощенная моторика.

Целая обувь.

Запах мыла.

Возможное ношение оружия (или иного предмета) под одеждой на левом боку.

Хороший почерк.

Самостоятельный уход после смены, направление — в сторону жилых кварталов за Лиговкой.

Вывод: субъект требует постановки на углубленное наружное наблюдение. Вероятность причастности к шпионской сети — высокая».

Он сунул блокнот обратно и еще раз взглянул на темную арку, в которой исчез Володя. В горле стоял ком, как от проглоченного куска пайкового хлеба без воды. Не страх, а холодное, четкое осознание: он нашел иголку в стоге сена. Иголку, которая могла уколоть насмерть.

Митьков развернулся и пошел обратно к зданию УНКВД. Его шаги по скрипящему снегу были медленными, уставшими — теперь это уже не была игра. Он чувствовал, как затекшие мышцы ноют, а веки наливаются свинцом. Но в голове звучала одна фраза, отчеканенная, как приказ:

«У дистрофиков не бывает такой пружины в шаге».