Лютый мороз встретил Гробового на пороге полуразрушенного доходного дома на Петроградской стороне. Ветер, сжимаясь в аэродинамической трубе между слепыми фасадами, выл тонко и зло, срывая с крыш колючую снежную пыль и швыряя ее в лицо. Капитан задержался в глубокой тени парадной, дав глазам привыкнуть к темноте. Сумерки сгущались быстро, превращая улицу в черно-белый негатив: грязно-белые сугробы, угольно-черные проемы окон, серые силуэты труб.

Он снял с плеча длинный футляр, обшитый брезентом, похожий на чехол для чертежей или инструментов. Футляр был холодным даже сквозь толстую рукавицу. Гробовой расстегнул верхние пуговицы шинели, сунул футляр под мышку, прижимая его к телу, чтобы хоть немного отогреть металл. Замерзшая сталь затвора могла вести себя непредсказуемо.

Адрес ему передал Бугров полчаса назад, после возвращения Косовича из архива. Кратко, по-деловому: Петроградская сторона, улица Красного Курсанта, дом 12, квартира 14. Капитан Соколов. Жил один. Соседи эвакуированы или умерли. Дом полужилой. Задача — наружное наблюдение. Фиксировать всех входящих и выходящих. Особое внимание — световые сигналы после наступления темноты. Позицию выбирай сам. Связь по радиостанции только в случае крайней необходимости. Выход в 22:00.

Гробовой кивнул, не задавая вопросов. Для выбора позиции ему хватило десятиминутного изучения карты и пары уточняющих вопросов к местному агенту УНКВД, который ждал его в двух кварталах отсюда. Помощник, подросток с ввалившимися щеками и умными глазами, сообщил главное: напротив дома 12, через узкий двор-колодец, стоит такой же пятиэтажный дом, почти пустой. Его чердак имеет слуховое окно, выходящее как раз на фасад цели. Подняться можно по лестнице, последний пролет завален хламом, но проходим. Ключ от чердачной двери — под третьей ступенью сверху.

Гробовой выждал, когда из двора выползла, пошатываясь, фигура в лохмотьях, волоча за собой детские санки с тюком. Когда она скрылась за углом, он быстрым, бесшумным движением выскользнул из парадной и пересек двор, утопая по колено в рыхлом снегу. Его следы были глубокими, но за ночь их занесет. Второй дом встретил его запахом нечистот, плесени и смерти — знакомым блокадным букетом. Лестница была темной, на ступенях под ногами хрустело битое стекло и штукатурка.

Он нашел ключ — ржавый, простой. Дверь на чердак открылась со скрипом, который прозвучал оглушительно громко в каменной тишине подъезда. Гробовой замер, слушая. Ничего, кроме воя ветра в щелях. Он вошел, закрыл дверь изнутри, задвинул на себя массивный железный засов.

Чердак представлял собой обширное пространство под остроконечной крышей, заваленное хламом: разобранные кровати, полуистлевшие матрасы, груды книг, покрытые инеем. Воздух был неподвижным и таким же холодным, как на улице, разве что без ветра. Сквозь разбитые слуховые окна лился последний свинцовый свет умирающего дня.

Гробовой обошел помещение, выбирая позицию. Его мозг работал в знакомом режиме снайпера-наблюдателя: оценка участков обзора, расстояния, укрытия, путей отхода. Он выбрал место у крайнего правого окна, за грузным остовом рояля. Оттуда открывался идеальный вид на окна четвертого этажа дома напротив — именно там находилась квартира 14. Расстояние — около семидесяти метров. Ветер был боковой, справа налево, порывистый. Расчеты придется корректировать по ходу, если дойдет до стрельбы. Но главное сейчас — наблюдение.

Он поставил футляр на рояль, открыл его. Внутри, в вырезах из плотного войлока, лежала в разобранном виде снайперская винтовка «СВТ–40» с оптическим прицелом ПУ. Металл частей был матовым, покрытым легким инеем. Гробовой вынул ствол с цевьем, затем ложе, затем затворную группу. Снял рукавицы, сунул окоченевшие пальцы под мышки, отогревая. Дышать приходилось ртом, мелкими порциями, чтобы пар не оседал на деталях.

Его главный враг сейчас был не человек в окне напротив, а холод. Стандартная оружейная смазка, густой солидол, при такой температуре превращалась в липкую, тягучую пасту, от которой затвор мог заклинить в самый ответственный момент. «СВТ–40» и так была капризной дамой, чувствительной к чистоте и маслу. На морозе она становилась непредсказуемой.

Гробовой достал из внутреннего кармана шинели маленькую жестяную баночку и плоский стеклянный флакон. В баночке была самодельная зимняя смазка — смесь очищенного керосина и растопленного бараньего жира в пропорции три к одному. Жир предотвращал полное стекание, керосин не замерзал. Во флаконе — чистый керосин для промывки.

Он взял кусок чистой, сухой ветоши, смочил его керосином из флакона и начал протирать каждую деталь затворной группы, особенно стебли затвора, боевые выступы, внутренние поверхности ствольной коробки. Ткань быстро почернела от смытой густой смазки. Пальцы немели, керосин обжигал кожу, но он работал медленно, методично, не пропуская ни одного паза. Периодически грея пальцы под мышками. Пальцы были обмотаны обрывками бинтов, чтобы хоть немного задержать тепло. Потом взял чистый лоскут, нанес на него тонкий слой своей зимней смеси и протер те же поверхности, оставляя почти невидимую маслянистую пленку.

Собрал затворную группу, несколько раз плавно отводя затвор и досылая его вперед. Ход стал легче, без малейшего намека на залипание. Потом протер канал ствола — снаружи и изнутри, через дульный срез, используя длинную ветошь, накрученную на шомпол. Влаги внутри не было — хорошо.

Следующий этап — оптика. Прицел ПУ был снят с винтовки и хранился отдельно. Гробовой вынул его из футляра, проверил линзы. Они были холодными, но чистыми. Главная проблема — его собственное дыхание. При наблюдении в окуляр пар от дыхания моментально осел бы на стекле и замерз бы тонкой коркой. Решение было простым и жестоким: нужно было дышать в сторону, прижимая лицо к прикладу так, чтобы выдыхаемый воздух уходил в рукав шинели или в специальный клапан. Он потренировался несколько раз, прикладывая прицел к щеке, отрабатывая поворот головы.

Собрал винтовку. Прикрутил прицел к боковому кронштейну, проверил крепление — не шатается. Вложил в коробчатый магазин десять патронов с легкой пулей образца 1908 года. Не стал досылать патрон в патронник — это можно будет сделать за секунду, если понадобится. Поставил винтовку на сошки, которые прикрутил к цевью заранее. Сошки были самодельные, проволочные, регулируемые по высоте.

Оружие было готово. Теперь — позиция.

Он отодвинул рояль на несколько сантиметров, чтобы между его боковой стенкой и рамой окна образовалась узкая щель, достаточная для выдвижения ствола. С внешней стороны подоконника он сгреб немного снега в ладонь, растопил его дыханием, получил горсть мокрой грязи. Этой грязью обмазал блестящие части прицела и верхнюю часть ствола — убрал блики. Затем достал из вещевого мешка белый маскхалат, натянул его поверх шинели. Капюшон надел, оставив узкую прорезь для глаз. Теперь его силуэт растворялся в грудах хлама.

Он прилег на подготовленное место: справа — винтовка на сошках, слева — вещевой мешок, из которого торчала антенна компактной радиостанции «Север». Радиостанция была выключена. Рядом лежали бинокль, блокнот в плотном переплете, химический карандаш, фляга с незамерзающим чаем с солью и спиртом и кусок свиного сала, завернутый в бумагу. Есть он не хотел, но знал, что через несколько часов тело потребует калории для тепла.

Гробовой поднял бинокль, нашел окна 14-й квартиры. Их было три: два больших, выходящих на улицу, и одно маленькое, вероятно кухонное, во двор. Все окна были забиты фанерой и одеялами, лишь в одном, правом, виднелась узкая щель, из которой сочился слабый желтый свет, — горела коптилка или свеча. Ни движения, ни теней.

Он положил бинокль, взял блокнот и записал: «17:45. Занята позиция. Объект — окна квартиры 14, 4-й этаж. Свет в правом окне. Движений нет». Блокнот и карандаш убрал под маскхалат.

Наступило время ожидания. Самый тяжелый этап.

Холод начал свою работу методично и неумолимо. Первыми заныли ступни, несмотря на двойные шерстяные носки и валенки. Потом холод пополз вверх по голеням, заполняя пространство между телом и промерзшей одеждой. Гробовой знал, что нельзя оставаться неподвижным. Каждые пятнадцать-двадцать минут он совершал микродвижения: сгибал и разгибал пальцы ног, напрягал икры, слегка двигал плечами. Это ускоряло кровоток, оттягивая момент необратимого переохлаждения.

Лицо, обращенное к щели в окне, начало неметь. Иней покрыл волоски на капюшоне, ресницы. Дышать приходилось через нос, выдыхая в поднятый воротник маскхалата. Пар все равно просачивался и мгновенно замерзал, образуя на ткани ледяную корку.

Он сверил время по своим внутренним часам и по медленному движению теней в дворе-колодце. Прошло около сорока минут. Свет в окне горел все так же ровно, не мигая. Никто не подходил к окну, не отбрасывал тени на щель.

18:30. Сумерки окончательно перешли в ночь. Небо затянуло низкой облачностью, звезд видно не было. В городе, в нарушение правил светомаскировки, кое-где замигали редкие огоньки — коптилки в квартирах, где еще теплилась жизнь. В окне цели свет все так же горел.

Гробовой сменил позицию, перевернувшись на другой бок, чтобы дать отдохнуть затекшим мышцам. Он достал флягу, открутил пробку, сделал маленький глоток. Жидкость была ледяной, маслянистой на вкус от спирта, но по пищеводу разлилось слабое, обманчивое тепло. Он спрятал флягу, снова взял бинокль.

И в этот момент свет в окне погас.

Не мигнул, не потускнел — просто исчез, будто его выключили или накрыли. Окно превратилось в черный прямоугольник среди других черных прямоугольников.

Гробовой замер, не отрывая бинокль от глаз. Дыхание у него на секунду остановилось.

Окно 14-й квартиры было черной дырой. Он навел перекрестие прямо на центр этого квадрата. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

В пальцах начало ощущаться знакомое жжение — признак начинающегося обморожения. Гробовой вынул руки, растер их одна о другую, потом сунул в глубокие карманы маскхалата, где лежали два плоских, нагретых телом камня. Временное облегчение.

18:55. Где-то далеко, в районе портов, разорвался снаряд. Звук донесся приглушенным сухим хлопком, как ломающаяся доска. Эхо раскатилось по пустынным улицам и затихло. Город продолжал свою ночную ледяную агонию.

И тогда в правом нижнем углу черного окна вспыхнул свет.

Не постоянный, а короткая резкая вспышка. Точечный источник. Фонарик с колпачком или карманное зеркало, отражающее свет коптилки из глубины комнаты. Вспышка длилась менее секунды. Потом темнота. Пауза в три секунды. Еще одна вспышка. Пауза. Третья вспышка. Длинная пауза, секунд десять. Потом снова: короткая, длинная, две коротких.

Гробовой не шевелился. Только его глаз, прижатый к окуляру, сузился. Он мысленно считал: точка-тире, точки-паузы. Это не случайность. Это код. Азбука Морзе или условный сигнал.

Он не знал азбуку Морзе наизусть — это была задача связиста. Но он мог фиксировать последовательность. Он оторвался от бинокля, нащупал в темноте блокнот и карандаш. Руки дрожали, карандаш выскальзывал из одеревеневших пальцев. Он зажал его в кулак, сунул руку под маскхалат, отогрел дыханием. Потом, не глядя, одной рукой начал делать отметки в блокноте: короткая линия для вспышки, длинная — для паузы. Его почерк был корявым, но система ясна.

Сигналы продолжались. Серия из двенадцати вспышек разной длины. Потом пауза минут на пять. Потом новая серия, уже другая.

Гробовой записывал. Холод, усталость, одеревеневшие конечности — все это отступило на второй план перед фактом: враг здесь. Он работает. И он, капитан Гробовой по прозвищу Тень, стал свидетелем этого.

Он снова прильнул к биноклю. В окне снова вспыхнул свет. Теперь серия была короткой, будто подтверждающей. Три вспышки подряд. И все. Свет не появился снова. Окно опять погрузилось в абсолютную черноту.

Гробовой выждал еще десять минут. Ничего. Он положил бинокль, достал блокнот, попытался разобрать свои каракули при свете тлеющей самокрутки, которую зажег под полой маскхалата. Получилась бессмысленная на первый взгляд последовательность черточек. Но это была улика. Материальная фиксация работы врага.

Он сунул блокнот обратно, взял радиостанцию «Север». Включил, дождался тихого шипения в наушнике. Нажал кнопку три раза — условный сигнал.

— Наблюдаю активность. Жду указаний.

Ответа не последовало сразу — Бугров, вероятно, был в движении или на связи с управлением. Он выключил радиостанцию, берег заряд.

Теперь нужно было ждать либо возобновления сигналов, либо появления людей. Он снова приник к прицелу, его дыхание вырывалось ровными белыми клубами, которые он тут же гасил, прижимая лицо к прикладу. Вся его вселенная сузилась до зеленоватого кружка оптики и черного прямоугольника окна в семидесяти метрах от него.

Мысли текли спокойно, аналитически. Кто мог быть в той квартире? Сам Соколов, если он жив и скрывается? Маловероятно — его бы уже искали как беглеца. Кто-то из его сообщников, использующий квартиру как явочную? Вероятно. Сигналы подавались на северо-запад — в сторону замерзшего залива, где ночью могли действовать диверсионные группы с той стороны. Значит, связь с внешним врагом.

Он чувствовал, как по спине, под слоями одежды, пробегают мурашки — не от холода, а от того самого азарта охотника, который учуял зверя. Враг был здесь, в полуразрушенном доме, он подавал сигналы, чувствуя себя в безопасности. Он не знал, что за ним наблюдают. Что холодная сталь винтовки уже нацелена в его сторону. Что его тайный сеанс связи только что стал первым неоспоримым доказательством работы шпионской сети.

Гробовой медленно выдохнул, выпуская пар в рукав. Его губы, потрескавшиеся от мороза, растянулись в едва уловимом подобии улыбки. Взгляд, прилипший к окуляру, был абсолютно спокоен и ясен.

— Есть связь, — прошептал он в ледяную темноту чердака, обращаясь к невидимому противнику в черном окне.

— Начинаем отсчет, суки.