Рев над Ладогой нарастал не с востока, от финских позиций, а с севера, со стороны сплошного белого марева метели. Он шел не по воздуху, а по льду — низкая, сбивающая дыхание вибрация, передававшаяся через подошвы валенок в кости. Звук авиационного двигателя, но не чистый, а тягучий, с металлическим дребезжанием, будто гигантская пила вгрызалась в ледяной монолит.

В избе стало тихо. Выстрел Гробового снаружи, ранивший охранника, заглушил последние слова Шульца. Раненый немец, прижимая окровавленное плечо, глухо стонал, склонив голову. Второй охранник стоял неподвижно, руки высоко задраны, взгляд уставлен в гниющие доски пола. Шульц, бросив пистолет, сделал полшага назад, к печке. Его лицо, освещенное тусклым светом из пролома в крыше, не выражало ничего: ни страха, ни злости. Лишь холодную констатацию факта: план изменился.

Майор Бугров не отвел взгляда от немецкого офицера, но его сознание раскололось на два потока. Первый — узкий, тактический: контролировать троих в помещении. Второй — широкий, оперативный: анализировать угрозу снаружи.

Двигатели аэросаней ревели мощно. Бугров определил: не менее ста пятидесяти лошадиных сил каждый. Это был не равномерный гул самолета, а прерывистый звук пропеллера, работающего в плотной снежной крупе. Вибрация льда говорила, что они уже на ледовом поле, в пределах километра. Аэросани типа «Киффхаузер» — бронированная кабина, авиамотор в корме, толкающий воздушный винт. Вооружение — как минимум один пулемет на турели.

— Митьков! Косович! — крикнул Бугров, не поворачивая головы. — Крышу и тыл держать! Никого не выпускать! Гробовой, ты меня слышишь?

Снаружи, сквозь вой ветра и рев моторов, донесся отрывистый голос снайпера:

— Слышу. Вижу первый корпус. Дистанция четыреста, несет прямо на маяк.

— Бей по пулеметчику, когда будет приказ. Не раньше, — распорядился Бугров.

Он перевел взгляд на Шульца.

— Ваш транспорт опоздал, гауптман. Или вы ему не очень нужны.

Шульц слегка пожал плечами. Дым от печки стлался у его ног.

— Порядок есть порядок, майор. Ровно тринадцать ноль-ноль. Они пунктуальны. Вопрос в том, хватит ли у вас патронов на всех.

Бугров проигнорировал провокацию. По звуку двигателей аэросани разделились. Одни продолжали идти прямо на маяк, вторые взяли вправо, собираясь сделать круг для прикрытия.

— Косович! Справа, со стороны торосов, второй идет! Доложи, когда увидишь!

— Понял! — донеслось сзади, из-за стены.

Бугров шагнул к проваленному окну, сорвал с него обрывок брезента. Ледяная игольчатая поземка тут же ударила в лицо. В белой пелене уже угадывалось темное, низкое пятно аэросаней. Бугров различил квадратный силуэт кабины и высокий обтекатель воздушного винта. На крыше, в открытом люке, темнела у пулемета фигура в шлеме.

Рев первого «Киффхаузера» стал оглушительным. Машина выскочила из снежного заряда в трехстах метрах от избы. Бугров увидел серо-желтый камуфляж и черный крест на борту. Ствол пулемета начал медленно описывать дугу, прочесывая подходы к маяку.

— Гробовой, — сказал Бугров, не повышая голоса, но так, чтобы микрофон радиостанции в кармане уловил звук. — Цель — пулеметчик на первом корпусе. Жди моего…

Он не договорил. Первый «Киффхаузер» резко дернулся и понесся прямо к избе. Пулеметчик навел ствол на само здание.

Бугров отпрыгнул от окна.

— Всем в укрытие! Ложись!

Он сам рухнул на пол рядом с дверным косяком, выдернув за собой раненого немца. Очередь прошла через секунду — сухая и частая. Пули ударили в бревенчатую стену над головой майора. Щепа и лед посыпались вниз. Одна пуля пробила прогнившее бревно и с воем отрикошетила от железной печки. Второй охранник вжался в пол, закричав что-то по-немецки.

Пилот вел аэросани к самой кромке льда, разворачиваясь, чтобы подобрать людей. Теперь они были в ста пятидесяти метрах. Шульц по-прежнему стоял у печки, оценивая расстояние до двери. Он готовился к рывку.

— Гробовой! — крикнул Бугров. — Огонь!

Выстрел снайпера растворился в реве мотора и вое ветра. Но Бугров увидел результат: пулеметчик на крыше резко дернулся назад, его руки соскользнули с рукояток. Он осел на колени, а затем медленно перевалился через борт. Пулемет беспомощно задрал ствол в небо.

Аэросани вильнули, но пилот выровнял машину. Движение вперед прекратилось — корпус замер в пятидесяти метрах от берега.

— Есть, — донесся в радиостанцию сухой голос Гробового. — Пулеметчик снят. Корпус стоит. Второй корпус маневрирует за торосами, не выходит на открытый лед.

Бугров поднялся, почувствовав, как ноют мышцы. Пистолет в его руке был направлен теперь не на Шульца, а на дверь. Операция была провалена, и Шульц это понимал. В его глазах промелькнуло разочарование.

— Ваши люди стреляют метко, майор, — произнес Шульц по-русски. — Но они не взяли пилота. А у него наверняка есть рация. Сейчас он докладывает о том, что операция провалена. Через пятнадцать минут сюда может прилететь пара самолетов с бомбами. Или минометная батарея нащупает квадрат. Вам нужно бежать. Мне — тем более.

— Никто никуда не бежит, — отрезал Бугров. — Он кивнул в сторону раненого охранника. — Митьков! Зайди, обезвредь этих двоих… Косович, наблюдай за вторым корпусом… Гробовой, держи первого пилота на прицеле. Шевельнется — стреляй.

— Есть, — послышались два голоса снаружи.

В проеме возник Митьков с пистолетом-пулеметом. Он быстрым движением вошел и оттеснил здорового охранника к стене. Забрав оружие, швырнул его в угол.

— Вы взяли Клюева, — это было не вопросом, а утверждением Шульца.

— Взяли, — подтвердил Бугров. — Он сдал вас. Вашу явку, ваше время. Вы для него — отработанный материал.

Шульц кивнул.

— Слабое звено. Страх — плохой мотиватор. Он боялся голода больше, чем трибунала.

Снаружи рев второго двигателя внезапно усилился.

— Второй корпус дал полный газ! — крикнул Косович. — Уходит на север!

Значит, у них осталось не более двадцати минут до ответного удара. Бугров шагнул к Шульцу, сократив дистанцию.

— Ваша игра закончена, гауптман. Архив, шифры, явки — все у нас. Вы — последний живой свидетель. И вы будете говорить. Обо всем. О диверсионных полках, о связях в штабах, о планах на весну.

Шульц медленно поднял руки.

— Может быть, майор. Но сначала вам нужно убрать меня отсюда. А между нами и вашим грузовиком — открытый лед, который вот-вот начнут утюжить мины.

Бугров не ответил. Двигатель подбитых аэросаней продолжал работать на холостых оборотах. Пилот боялся вылезти из кабины и стоял, как мишень.

— Гробовой, — спросил Бугров в радиостанцию. — Как палец?

— Онемел, — донесся ответ. — Пришлось снять рукавицу для чуткого спуска. Теперь не согнуть. Но цель на месте. Пилот не шевелится.

Бугров посмотрел в окно. Аэросани стояли, выделяясь темным силуэтом на белом поле. Пока они там, подкрепление не вернется немедленно. Время еще было.

— Теперь вы наш, гауптман.

Он произнес это громко, чтобы слышали все.

— Гробовой, не дай ему дернуться. Ни на миллиметр.

Снайпер не ответил, но все поняли: это финальная черта. Время, отмеренное метрономом в замерзшем Ленинграде, начало новый отсчет.