Майор Бугров стоял у ворот автопарка на Литейном и смотрел, как двое водителей в замасленных полушубках заводят грузовик. Это был «ЗИС–5», «Захар»[2] — трехтонка с облупившейся зеленой краской, кабиной, протертой до металла ветрами, и кузовом, затянутым брезентом. Двигатель не заводился. Стартер хрипел короткими, надрывными рывками, ресурс аккумулятора был почти выработан. Один из водителей, мужчина лет пятидесяти с ввалившимися щеками, но живыми глазами, махнул другому рукой. Тот вылез из кабины, подбежал к передку и стал раскручивать рукоятку ручного стартера.

Бугров чувствовал, как время утекает, будто сквозь пальцы. Часы показывали десять утра. От Ленинграда до южного маяка на Ладоге по льду — минимум сорок километров, если ехать напрямую, через специальный коридор. Но напрямую нельзя: нужно выйти на официальную трассу Дороги жизни, потом свернуть в сектор, контролируемый ведомством. Два часа пути при идеальных условиях. Но условий идеальных не было.

Водитель рванул рукоятку. Двигатель кашлянул, чихнул сизым дымом и заглох. Снова рванул. Снова кашель. Мороз сгустил масло в картере до состояния киселя, бензин в карбюраторе был низкого качества, с водой.

Бугров подошел ближе. Его валенки тонули в рыхлом снегу у ворот.

— Сколько? — спросил он, не повышая голоса.

Водитель, не отрываясь от рукоятки, выдохнул облако пара:

— Сейчас… должно… Была ночь, не грели…

Бугров посмотрел на Косовича, Гробового и Митькова. Они стояли рядом, кутаясь в шинели. Их лица под капюшонами маскировочных халатов были серыми от усталости. С момента задержания Клюева прошло меньше часа, но эти минуты тянулись, как часы. Нужно было проверить оружие, получить со склада дополнительный боезапас, оформить бумаги на реквизицию транспорта. Бумаги Косович подготовил быстро — предписание за подписью Орлова с печатью управления. Но техника жила по своим законам.

Двигатель наконец схватился. Зарычал низко, неровно, с хлопками в глушителе. Водитель вскочил в кабину, дал газу. «ЗИС–5» вздрогнул всем корпусом, из выхлопной трубы повалил густой черный дым. Но звук стал ровнее, увереннее.

— Готово! — крикнул водитель, высунувшись из окна. Его лицо было раскрасневшимся от усилий.

Бугров кивнул Гробовому:

— Садись в кабину, справа. Будешь помогать смотреть за дорогой.

— Есть.

— Косович, Митьков — в кузов. Брезент не скидывать, сидеть тихо. Оружие на предохранителях до выхода на лед. Понятно?

— Понятно, — ответили они хором.

Бугров подошел к кабине, открыл дверцу со стороны пассажира. Внутри пахло бензином, махоркой и потом. Приборная панель была покрыта слоем пыли и масляных пятен. Стрелка указателя уровня бензина показывала чуть больше половины бака.

Он влез внутрь, уступая место Гробовому. Дверца закрылась с глухим стуком, не до конца — мороз сковал петли. Из щели потянуло ледяной струей.

Водитель, представившийся как дядя Миша, посмотрел на Бугрова оценивающе.

— Куда, товарищ майор?

— Ладога. Южный маяк, бухта Морье. По льду. Знаешь путь?

Лицо дяди Миши стало серьезным. Он кивнул, запустил стеклоочиститель по заиндевевшему стеклу, оставляя грязные полукруги.

— Знаю. Трассу знаю. До маяка не ездил, но район представляю. Там лед слаб, товарищ майор. Торосы, промоины. Вчера двое провалились на грузовике с мукой в пяти километрах от берега. Вытащить не успели.

— Нам нужно успеть к тринадцати ноль-ноль, — сказал Бугров. — Максимум к тринадцати ноль пять.

Дядя Миша посмотрел на часы, висевшие на приборной панели, — старые, с треснувшим стеклом.

— Три часа. По голому льду, с ветром… можно. Если не обстреляют и не попадем в трещину.

— Обстреляют? — уточнил Бугров.

— Немцы с той стороны держат под обстрелом коридор. Минометами, редко — авиацией. Обычно бьют по колоннам, но одиночную машину тоже могут заметить. У нас на крыше нет зенитного пулемета, только жестяная будка.

— Значит, будем надеяться на облачность, — сказал Бугров. — Тронулись.

Дядя Миша включил первую передачу. Коробка передач скрежетала, шестерни с трудом входили в зацепление. Грузовик дернулся, покатился по двору к воротам. Часовой у ворот откинул шлагбаум, отдал честь. Бугров кивнул ему в ответ.

Они выехали на Литейный проспект. Утро было серым, бессолнечным. Небо висело низко, свинцовое, готовое вывалить новую порцию снега. По улице, прижимаясь к стенам домов, брели люди — медленно, как тени. Некоторые тащили саночки с бидонами или узлами. Никто не смотрел на грузовик. Машины были редки, но не в диковинку — каждый день кто-то уезжал по Дороге жизни, кто-то приезжал.

Бугров достал полевой блокнот, открыл его на последней записи — координаты маяка. Он мысленно прикидывал маршрут. Из города — через Ржевский полигон, потом съезд на лед у деревни Коккорево. Дальше — по размеченной вехами трассе на восток, до поворота к маяку. Ориентировочно — сорок пять километров.

Он посмотрел на Гробового. Тот сидел, прижав к груди снайперскую винтовку в чехле. Лицо у него было сосредоточенным, глаза полуприкрыты — экономил силы.

— Проверь оружие, — сказал Бугров. — На льду будет минус тридцать, если не больше. Знаешь, что делать.

Гробовой кивнул, не открывая глаз:

— Знаю, товарищ майор. Затворную группу винтовки протер керосином, оставил минимальную смазку. Патроны в тепле, во внутреннем кармане. Перед стрельбой прогрею ствол дыханием.

— Хорошо.

Бугров достал пистолет, вынул магазин, проверил патроны — все семь. Затвор отвел, заглянул в патронник. Чисто. Он вставил магазин обратно, но пистолет не убрал, положил на колени, под полы шинели. Револьвер с глушителем остался в сейфе — в скоростном броске по льду он был бесполезен.

Грузовик, грохоча, ехал по пустынным улицам. Иногда на перекрестках попадались регулировщицы — женщины в ватниках, с флажками, лица у них были синие от холода. Дядя Миша аккуратно сворачивал, выбирая менее занесенные дороги. Скорость не превышала тридцати километров в час — больше не позволяли сугробы и ямы на дороге.

Через сорок минут они выехали за городскую черту. Справа потянулись деревянные бараки, разрушенные дома деревни Койрово. Слева — белое бесконечное поле, уходящее к лесу. Снег лежал ровным нетронутым покровом, только кое-где чернели следы лыж или полозья саней.

Дорога стала хуже. Грузовик кренился в рытвинах, подскакивал на кочках. В кузове, судя по звуку, Косович и Митьков перекатывались с борта на борт, но не издавали ни звука.

Бугров смотрел вперед, на дорогу. Его мысли работали четко, выстраивая цепочку.

Наблюдение: время — десять сорок пять. До цели — около сорока километров. Погода — облачно, ветер северо-западный, умеренный. Видимость — полтора-два километра. Риск обстрела — низок, пока не выехали на открытый лед.

Ориентация: враг — Шульц и его группа, предположительно уже на льду или приближается к маяку. Их цель — эвакуация аэросанями в полдень. Наши силы — четверо оперативников, водитель. Вооружение — автоматы, пистолеты, снайперская винтовка, гранаты. Преимущество — знание точки встречи. Недостаток — усталость, ограниченный боезапас, зависимость от транспорта.

Решение: двигаться максимально быстро, но с осторожностью. На льду держать двери кабины открытыми для быстрой эвакуации. При признаках обстрела — резкий маневр, уход с трассы. При провале льда — немедленный выход, спасение оружия и боеприпасов.

Действие: контролировать скорость, наблюдать за состоянием льда, поддерживать готовность группы.

Он обернулся, стукнул кулаком в перегородку кабины, ведущую в кузов. Оттуда ответили двумя стуками — все в порядке.

— Дядя Миша, — сказал Бугров. — Как только выедем на лед, скорость не больше двадцати пяти километров. Двери не закрывай.

— Понял, — кивнул водитель. — Только, товарищ майор, на льду ветер будет. В кабине станет как на улице.

— Переживем, — коротко ответил Бугров.

Он знал, что это значит. Через пять минут в открытой кабине температура сравняется с уличной. Минус тридцать, а с учетом ветра — все минус сорок по ощущениям. Но это был расчетный риск. Если лед под колесами начнет трещать или оседать, у них будет две-три секунды, чтобы выпрыгнуть. Закрытые двери могли стать смертельной ловушкой.

Впереди показался пост. Деревянная будка, шлагбаум, несколько солдат в белых маскировочных халатах, автоматы на груди. Один из них вышел на дорогу, поднял руку.

Дядя Миша притормозил, остановился. Солдат подошел к окну.

— Документы и цель поездки?

Бугров достал свое удостоверение и предписание Орлова, протянул солдату. Часовой взял, внимательно прочитал, сверяя фотографию с лицом Бугрова. Его собственное лицо было обморожено в нескольких местах — красные пятна на щеках и носу.

— Вам на трассу, товарищ майор?

— На трассу, потом — в сектор «Южный маяк». Координаты вот.

Бугров показал блокнот. Солдат кивнул, вернул документы.

— Трасса сегодня относительно спокойна. Обстрел был в шесть утра, с тех пор тихо. Но лед в районе маяка — там не наши вехи, самим придется искать путь. Будьте осторожны, там промоины от торпедных катеров в декабре остались.

— Спасибо, — сказал Бугров.

Солдат отошел, подал знак товарищам. Шлагбаум подняли. Дядя Миша тронул с места автомобиль, грузовик медленно прокатился мимо будки. Солдаты смотрели им вслед.

Еще двести метров — и дорога кончилась. Впереди расстилался лед Ладожского озера. Белый, плоский, уходящий в серую дымку горизонта. По льду шли две колеи — утрамбованные, покрытые снежной кашей. Между ними через каждые пятьдесят метров торчали воткнутые в лед елки — вехи, обозначающие безопасный путь. Справа и слева от трассы чернели островки торосов — нагромождения льдин, выпирающих из поверхности.

Дядя Миша остановился на самом берегу, дал двигателю немного остыть. Пар от радиатора столбом вырывался в морозный воздух.

— Последний шанс передумать, товарищ майор, — сказал он, не глядя на Бугрова. — Лед сегодня ночью трещал. Мороз крепчает, он сжимается. Могут быть новые разломы.

— Не передумаем, — ответил Бугров. Он повернулся к Гробовому: — Давай, двери открывай. И скажи тем, в кузове, держаться за борта.

Гробовой кивнул, толкнул свою дверцу. Она с трудом поддалась, открылась со скрежетом. Ледяной ветер ворвался в кабину, ударил в лицо. Бугров ахнул, его глаза на мгновение залились от резкого холода слезами. Бугров зафиксировал дверь на предохранительном крючке, чтобы не захлопнулась.

Температура в кабине упала мгновенно. Руки в рукавицах начали неметь уже через минуту.

— Поехали, — скомандовал Бугров.

Дядя Миша включил первую передачу, осторожно вывел грузовик на лед. Передние колеса съехали с утрамбованного снега берега, мягко уперлись в ледяную поверхность. Раздался низкий скрип — не треск, а именно скрип, будто огромная дверь открывалась в подземелье. Грузовик покатился по льду.

Первые сто метров были самыми нервными. Дядя Миша вел машину медленно, не более десяти километров в час, прислушиваясь ко всем звукам. Лед под колесами гудел, но не трещал. Колеи, пробитые сотнями машин, были надежны — лед здесь был утоптан, смерзся в монолит.

Бугров высунул голову в открытую дверь, смотря на лед перед машиной. Поверхность была неровна, покрыта снежными надувами, буграми. Иногда попадались темные пятна — это были полыньи, затянутые тонким льдом. Их нужно было объезжать.

— Скорость до двадцати, — сказал он дяде Мише.

Водитель кивнул, переключил рычаг на вторую передачу. Двигатель заурчал громче, грузовик ускорил движение. Ветер, встречный, ударил с новой силой. Бугров прищурился, слезы на ресницах моментально замерзали, мешая смотреть. Он вытер лицо рукавицей, лед крошился.

Они ехали по трассе, обозначенной вехами. По сторонам в белой мгле иногда возникали силуэты — брошенные грузовики, сани, ящики. Некоторые машины стояли с открытыми дверцами, из них торчали пустые бочки или обрывки брезента. Это были жертвы обстрелов или провалов. Рядом с ними лед был особенно неровным — видимо, его взламывали при попытках спасти груз.

Через пятнадцать минут езды Бугров начал считать километры. Ориентировочно они прошли пять. Скорость стабильно держалась на двадцати километрах в час, но периодически приходилось ее сбрасывать из-за бугров. Двигатель работал ровно, но температура охлаждающей жидкости, судя по стрелке на панели, была на грани кипения — на морозе это парадокс, но при закрытых жалюзи и нагрузке такое случалось.

— Жалюзи приоткрой, — сказал Бугров.

Дядя Миша потянул за тросик. Спереди, на радиаторе, створки немного разошлись. В кабину потянуло еще более ледяным воздухом, но стрелка температуры медленно поползла вниз.

В кузове кто-то постучал в перегородку. Бугров обернулся, откинул брезентовый полог. За ним оказалось лицо Митькова, синее от холода.

— Товарищ майор, Косовичу плохо. Знобит сильно.

Бугров кивнул:

— Укройте его дополнительно шинелью, что в углу. И растирайте руки. Через двадцать минут остановимся, прогреемся.

— Есть.

Митьков скрылся за брезентом. Бугров знал, что Косович был самым истощенным из них — много часов работы в архиве, ночи без сна. Холод действовал на него быстрее, чем на других. Но остановиться сейчас было нельзя — только на полпути, чтобы не терять время.

Он посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать. Прошло сорок минут с выезда на лед. Они должны были пройти около двенадцати километров. Полпути.

— Дядя Миша, как самочувствие? — спросил Бугров.

Водитель, не отрывая глаз от дороги, мотнул головой:

— Нормально, товарищ майор. Руки немеют, но держу. Только вот лед впереди кажется темнее. Может, вода близко?

Бугров присмотрелся. Действительно, в двухстах метрах впереди ледовая поверхность теряла белизну, становилась серой, почти черной. Это могло означать два варианта: либо лед там тоньше и сквозь него проступала вода, либо это просто участок, очищенный от снега ветром. Но рисковать было нельзя.

— Сбавь скорость. Объедем левее, по торосам.

Дядя Миша повернул руль. Грузовик медленно съехал с утрамбованной колеи, направился к гряде ледяных глыб слева. Под колесами теперь был нетронутый снег, глубиной по колено. Машина стала буксовать, задние колеса зарывались. Дядя Миша переключил рычаг на пониженную передачу, осторожно дал газу. «ЗИС–5», рыча, пополз через сугроб.

Лед под ним заскрипел громче, загудел. Бугров прислушался. Звук был ровным, без треска. Значит, толщина достаточна, чтобы выдержать автомобиль.

Они объехали темный участок, сделали дугу в полкилометра, прежде чем снова выйти на трассу. На это ушло десять минут. Времени оставалось критически мало.

Бугров снова посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать пять. До цели — около пятнадцати километров. До крайнего срока — час двадцать пять минут.

— Прибавляй, — сказал он дяде Мише. — Но осторожно.

Водитель кивнул, переключил рычаг на третью передачу. Грузовик разогнался до тридцати километров в час — предельная скорость для льда. Вибрация усилилась, весь кузов дрожал, брезент на кузове хлопал, как парус. Ветер выл в открытых дверях, задувая снежную пыль внутрь. Бугров прикрыл лицо поднятым воротником шинели, но холод пробирался через все слои одежды. Его ноги в валенках начали терять чувствительность, пальцы на руках скрючились внутри рукавиц.

Он думал о Шульце. Где сейчас враг? Уже у маяка? Или только выходит на лед? Если он профессионал, то прибудет к точке точно к назначенному времени, не раньше. Но он мог почувствовать неладное после провала сети в городе. Мог действовать быстрее. Мог уже быть там, ждать.

Мысли прервал звук — далекий, но знакомый. Гул авиационных моторов где-то в облаках.

Бугров насторожился, высунулся из кабины, глядя в серое небо. Облака были низко, сплошными. Определить направление звука было невозможно — он шел со всех сторон.

— Слышишь? — спросил он Гробового.

Тот кивнул, тоже вслушиваясь.

— Слышу. Не наши. Бомбардировщики, похоже.

— Могут бомбить трассу?

— Могут. Но в такую погоду маловероятно. Разведка, скорее.

Звук постепенно удалился, растворился в шуме ветра. Бугров немного расслабился, но ненадолго. Если немцы вели разведку, значит, могли заметить одиночный грузовик, отклонившийся от трассы. И могли навести артиллерию.

Он посмотрел на карту, которую держал в руках. Самодельная схема. Маяк обозначен крестиком. От трассы к нему вела пунктирная линия — примерный путь через торосы.

— Через пять километров будет развилка, — сказал он дяде Мише. — Нужно свернуть на юго-восток. Ориентир — два больших тороса, похожих на башни.

— Понял.

Грузовик мчался по льду. Теперь по сторонам не было ни вех, ни брошенной техники — они съехали с основной трассы. Лед здесь был менее укатанным, покрытым высокими снежными надувами. Иногда под колесами проваливались снежные мосты, и машина кренилась, но дядя Миша умело выравнивал ее.

Бугров почувствовал, как голова начинает кружиться от холода и усталости. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь насытить кровь кислородом. Руки и ноги горели теперь не от холода, а от странного внутреннего огня — признак начальной стадии обморожения. Нужно было шевелить пальцами, что он и делал, сжимая и разжимая кулаки внутри рукавиц.

Внезапно грузовик резко дернулся, наклонился влево. Раздался громкий треск — не скрип, а именно треск, как от разрываемой ткани. Дядя Миша выжал сцепление, бросил газ, но было поздно. Переднее левое колесо провалилось во что-то мягкое, машина замерла, накренившись.

Все застыли. Треск прекратился. Тишину нарушал только ветер и ровный звук работающего на холостых оборотах двигателя.

— Что случилось? — спросил Бугров, уже выпрыгивая из кабины.

Его валенки ступили на лед. Он обошел машину спереди. Переднее левое колесо ушло в снег по ступицу. Под снегом виднелась темная, мокрая трещина — не широкая, сантиметров десять, но она шла дальше, под кузов.

— Полынья, — сказал дядя Миша, вылезая из кабины. Лицо у него было бледным. — Тонкий лед. Надо вытаскивать, иначе провалимся.

Из кузова вылезли Митьков и Косович. Косович действительно выглядел плохо — его трясло, губы посинели. Но он держал свой автомат, был в сознании.

Бугров быстро оценил обстановку. Машина накренилась, но не проваливалась глубже. Значит, лед вокруг еще держал. Нужно было вытащить колесо из полыньи, подложить под него доски или ветки.

— Митьков, Гробовой — ищите что-нибудь твердое, что можно подложить. Доски, жерди. Косович, наблюдай за горизонтом.

Он сам подошел к кабине, взял лом. Дядя Миша достал домкрат.

Работа в условиях мороза и ветра была адской. Лом вмерзал в лед, его приходилось отрывать с силой. Дядя Миша подсунул домкрат под передний мост, начал качать.

Гробовой и Митьков вернулись через пять минут, неся несколько обломков деревянного ящика и две кривые жерди, найденные у тороса.

— Подкладывай под колесо, — скомандовал Бугров.

Они кинули дерево под колесо. Дядя Миша продолжал качать домкрат. Машина медленно приподнималась, колесо выходило из полыньи. Снизу, из темной воды, поднялся пар.

Бугров посмотрел на часы. Одиннадцать пятьдесят. Они потеряли пятнадцать минут. До цели — десять километров. До крайнего срока — час десять минут.

Колесо наконец вышло на поверхность. Дядя Миша быстро убрал домкрат, кинул под него еще обломков ящика.

— Теперь осторожно назад, — сказал он.

Он влез в кабину, включил заднюю передачу. Двигатель взревел, колеса провертелись на месте, цепляясь за дерево. Машина дрогнула, медленно поехала назад. Лед под ней снова заскрипел, но выдержал.

Через три метра они были на твердом льду. Дядя Миша вылез из машины, осмотрел полынью. Она была небольшой, метра полтора в диаметре, но вокруг нее лед был тонким, синеватым.

— Объедем справа, — решил Бугров. — И быстро. Нам нужно наверстывать упущенное время.

Они снова погрузились в машину. На этот раз Бугров приказал Косовичу перебраться в кабину — хоть немного согреться. Тот, дрожа всем телом, втиснулся между Бугровым и Гробовым. От него шел холод, как от куска льда.

Грузовик тронулся, объезжая полынью широкой дугой. Теперь скорость была ниже — не более пятнадцати километров в час. Каждую минуту Бугров смотрел на часы. Время уплывало.

Двенадцать ноль пять. До маяка, по расчетам, восемь километров. Они ехали через поле торосов — ледяные глыбы, высотой в два-три человеческих роста, образовывали лабиринт. Дядя Миша маневрировал между ними, теряя направление. Пришлось остановиться, свериться с компасом.

Бугров вышел из кабины, влез на один из торосов. Оттуда сквозь поземку он увидел вдалеке темный, тонкий силуэт — маяк. Он стоял на островке, в двух-трех километрах от кромки сплошного льда. Вокруг него — низкие постройки, вероятно, разрушенная изба рыбака.

Он спустился, сообщил дяде Мише направление. Тот кивнул, повернул руль.

Последние километры были самыми тяжелыми. Лед здесь был покрыт глубоким снегом, грузовик буксовал, двигатель перегревался. Пришлось остановиться, дать ему остыть. Бугров использовал паузу, чтобы проверить оружие группы.

— Гробовой, твоя винтовка?

— Готова, товарищ майор. Затвор свободен.

— Митьков?

— Автомат в порядке. Магазины полные.

— Косович?

Он, уже немного отогревшись, кивнул:

— Пистолет готов. Гранаты в сумке.

Бугров посмотрел на часы. Двенадцать тридцать пять. До крайнего срока появления Шульца — двадцать пять минут. До маяка — не более километра.

— Дальше пешком, — решил он. — Машину оставим здесь, за торосами. Дядя Миша, ты остаешься с машиной. Двигатель не глуши, будь готов к быстрому отходу. Если услышишь стрельбу или увидишь немецкие аэросани — уезжай без нас, докладывай в штаб.

Дядя Миша с хмурым видом кивнул:

— Понял, товарищ майор. Удачи.

Бугров, Гробовой, Митьков и Косович вылезли из кабины и кузова. Ноги, затекшие от долгого сидения, плохо слушались. Бугров сделал несколько приседаний, разогнал кровь. Потом проверил, легко ли вынимается пистолет из кобуры. Рукавица мешала. Он снял правую варежку, сунул ее за пояс. Голая рука мгновенно начала неметь, но так было точнее.

— Построились. Интервал — десять метров. Гробовой, ты в голове, на наблюдении. Я за тобой. Митьков — правое крыло, Косович — левое. Цель — маяк. Подходим бесшумно, осматриваем. При контакте — только по моей команде. Шульца требуется взять живым. Это основная задача.

— Есть, — ответили тихо.

Они пошли по снегу, обходя торосы. Гробовой двигался бесшумно, его белый маскировочный халат сливался с общим фоном. Бугров шел следом, держа пистолет у бедра. Митьков и Косович растянулись по флангам, прикрывая подход.

Ветер немного стих, но мороз, казалось, усилился. Воздух был сухим, колючим. При каждом вдохе в легких щипало. Бугров дышал через поднятый воротник, чтобы хоть немного согреть воздух.

Через пятнадцать минут они вышли на чистый лед перед островком. Маяк стоял в двухстах метрах — каменная башня, покосившаяся, с разрушенным верхом. Рядом с ним виднелась низкая, приземистая постройка — та самая изба рыбака. Окна были заколочены досками, крыша провалена с одной стороны. Никакого движения видно не было.

Бугров присел за торосом, дал знак остальным остановиться. Он достал бинокль, приложил к глазам. Стекла мгновенно запотели от тепла кожи. Он вытер их рукавицей, снова посмотрел.

Изба казалась пустой. Но около нее, на снегу, были следы. Не свежие — их уже заметало поземкой, но видно, что здесь ходили несколько человек. И еще одно: из трубы избы шел слабый, почти незаметный дымок. Значит, внутри кто-то есть.

Он передал бинокль Гробовому.

— Видишь дым?

— Вижу, — тихо ответил Гробовой. — И следы. Недавние, часа два-три назад проходили.

— Сколько человек, если судить по следам?

— Трое, не меньше. Возможно, четверо.

Бугров кивнул. Это стыковалось с показаниями Клюева: охрана, возможно, с пулеметом. Но где сам Шульц? Внутри? Или уже ушел?

Он посмотрел на часы. Без пяти час. До назначенного времени эвакуации — пять минут. Если Шульц точен, аэросани должны появиться с минуты на минуту.

— Гробовой, займи позицию на том торосе, — указал Бугров на глыбу справа, с хорошим обзором на подходы к островку. — Прикрывай нас. Если появятся аэросани — по пулеметчику первым выстрелом. Но только по моей команде или если откроют огонь первыми.

— Понял.

— Митьков, Косович — со мной. Подходим к избе с двух сторон. Я — с фасада, вы — с тыла. Окна не штурмовать, только вести наблюдение. Цель — подтвердить наличие Шульца, затем блокировать выход.

Они кивнули.

Гробовой, пригнувшись, побежал к указанному торосу. Через несколько секунд его фигура растворилась среди льдин.

Бугров посмотрел на Митькова и Косовича.

— Помните: профессионалы. Не торопитесь, не шумите. Пошли.

Он сам двинулся вперед, от тороса к торосу, используя каждую неровность льда как укрытие. Снег скрипел под валенками, но звук терялся в шуме ветра. Сто метров. Пятьдесят. Тридцать.

Он прижался к последнему перед избой торосу, прислушался. Ничего, кроме ветра. Выглянул.

Изба была в двадцати метрах. Дверь — деревянная, покосившаяся. Окна забиты. Дымок из трубы стал чуть гуще.

Бугров увидел, как Митьков и Косович, сделав круг, приблизились к задней стене избы. Они замерли, прижавшись к бревнам. Теперь нужно было решить: ждать или действовать. Ждать — значит дать Шульцу возможность уйти с аэросанями. Действовать — рискнуть нарваться на засаду. Бугров выбрал действие. Он вынул пистолет, снял с предохранителя. Сделал глубокий вдох, вышел из-за укрытия и быстрыми, короткими перебежками преодолел последние двадцать метров до стены избы. Прижался к бревнам рядом с дверью. Сердце билось часто, но ровно — не страх, а концентрация.

Он прислушался у двери. Изнутри доносились приглушенные голоса. Неразборчиво. Язык — немецкий. Значит, точно здесь. Он посмотрел на Митькова, показал ему жестом: «Готовь гранату». Тот кивнул, достал из сумки гранату.

Бугров поднял три пальца. Два. Один. Он резко толкнул дверь ногой. Та, прогнившая, с хрустом вылетела из косяка, ударившись о внутреннюю стену. Бугров ворвался внутрь, пригнувшись, с пистолетом наготове. Комната была небольшой, темной. Посредине — железная печка, в ней тлели угли. У стены — два немца в белых маскировочных халатах, с автоматами на груди. Они сидели на ящиках, один курил самокрутку. При появлении Бугрова они на секунду замерли, потом рванулись за оружием.

Бугров не стал стрелять. Он крикнул:

— Руки вверх! Сдавайтесь!

Немцы не знали русский язык, но требование было понятным. Один из них все-таки успел схватить свой автомат, повернуть ствол.

Выстрел раздался снаружи — негромкий, сухой. Это был Гробовой со своей винтовкой. Пуля ударила немца в плечо, он вскрикнул и уронил автомат. Второй замер, поднял руки.

В этот момент из-за занавески в углу комнаты вышел третий. Высокий, худощавый, в офицерской форме, но без знаков различия. В руках у него был пистолет. Его глаза, холодные, серые, встретились с глазами Бугрова.

— Шульц? — спросил Бугров по-немецки.

Офицер кивнул, уголок его рта дрогнул в подобие улыбки.

— Майор Бугров, предполагаю. Вы опоздали.

Вдалеке, со стороны озера, послышался нарастающий гул — низкий, мощный, как у тяжелого самолета. Аэросани.

Бугров не отводил взгляда от Шульца.

— Ваш транспорт прибыл. Но вы на нем не уедете.

Шульц медленно опустил пистолет.

— Возможно. Но посмотрим.

Гул становился все громче, заполняя все пространство. Снаружи послышался крик Митькова:

— Идут с севера! Две машины!

Бугров, не отрываясь от Шульца, крикнул в дверь:

— Гробовой! По пулеметчикам!

Снаружи загрохотали выстрелы снайперской винтовки. Гул аэросаней перешел в рев. Они были уже близко.