— Глеб, вставай! Товарищ капитан, да вставайте уже! — слышались Шубину сквозь сон чьи-то голоса, но глаза его не хотели открываться.

— М-м-м, — промычал Шубин, но тут же глаза его открылись, и он резко сел на лежаке. — Что?!

— Глеб, за тобой Женька пришел. Срочно к комбригу тебя требуют, — узнал он голос Зубова. — Астафьева и тебя. Ренат уже снаружи ждет.

— Идемте скорее, товарищ капитан… Велено вас доставить срочно.

Шубин, все еще толком не проснувшийся, повернул голову на голос Жени Баева, адъютанта Слюсаренко.

— Иду, иду! — Он встал и начал натягивать на себя полушубок, которым до этого был укрыт. Взял из рук Зубова протянутую ему ушанку.

— Идемте, по дороге проснетесь, — рассмеялся Баев и выскочил из землянки.

— Что случилось-то? — спросил Шубин у Астафьева, выходя следом за ним и ежась от холода.

— У Жени спроси. Я сам ничего не знаю, — ответил Ренат.

— Мне не велено болтать, — не дожидаясь вопросов, ответил Баев. — Мне и так в прошлый раз влетело, когда я вам про летчика рассказал. Товарищ комбриг мне так и сказал: «Женя, если ты не придержишь свой язык, то быстро окажешься в пехоте». А оно мне надо? Хотя не подумайте чего, — покосился он на Шубина, шагавшего рядом с ним. — Я, если Родине будет надо, и в пехоту пойду.

— А как ты в танковых частях очутился? — поинтересовался Астафьев.

— Я, считай, со школьной скамьи сразу в добровольцы пошел. Не учился нигде и ничему. Полгода в пехоте пробыл, а потом ранило меня. В госпитале отвалялся, меня даже комиссовать хотели, но я уговорил докторов — не комиссуйте, я еще пригожусь Родине. Вот, уговорил… Ну, меня к Захару Карповичу и поставили в адъютанты.

— Отличником небось в школе был? — поинтересовался Ренат.

— Был, — отчего-то смутился Женя. — Но я по складу ума больше в гуманитарных дисциплинах разбирался, чем в технике. Плохой из меня вышел бы танкист.

— Так ты, может, и стихи пишешь? А, Женька? Сознавайся, чего уж, — подмигнул ему Астафьев.

Баев отвернулся и на вопрос не ответил, из чего Шубин сделал вывод, что стихи тот действительно пишет, но сознаваться в этом не хочет. Или стесняется этого своего умения, или думает, что будут над ним смеяться. Астафьев, видимо, тоже пришел к такому же выводу, потому как в дальнейшие расспросы не стал вдаваться и шел до самого штаба молча.

— Немца, так его за ногу, привели? Привели. Документы с самолета принесли? Принесли, — встретил Шубина и Астафьева необычайно возбужденный полковник Слюсаренко.

Сказал и замолчал, вопросительно глядя на разведчиков. Те, не понимая, что от них хотят, переглянулись.

— Ладно, садитесь, поговорим, — махнул Захар Карпович в сторону лавки, которая стояла у него в штабной землянке и служила, в зависимости от обстоятельств, то по прямому назначению, то столом, а то и кроватью.

Глеб и Ренат снова переглянулись и выполнили то ли приказ, то ли просьбу комбрига — сели. Тот подошел к столу, на котором была разложена карта, и долго смотрел на нее, не говоря ни слова, потом подошел к разведчикам и сел рядом с Шубиным.

— Дело, значит, такое. Этого летчика, которого вы третьего дня приволокли, мы в госпиталь определили. Там ему пулю из предплечья вынули, рану обработали. Мы его с майором Першиным допросили сразу после операции, как только он в себя пришел. Кроме того, что у него было в сумке, — Слюсаренко кивнул в сторону стола, видимо имея в виду и карту, разложенную на нем, — он нам еще одну интересную новость поведал. — Захар Карпович замолчал, глядя себе под ноги и о чем-то раздумывая, потом продолжил: — Ну, как поведал. Это уже после допроса было. Ночью за Першиным доктор прислал. Велел прийти и послушать, что пленный летчик в горячечном полубреду говорит. Доктор-то наш немного по-немецки понимает, вот и сообразил, что немец что-то важное может рассказывать…

Слюсаренко нахмурился, глубоко вдохнул, словно собираясь произнести длинную речь, и все-таки выдал ее:

— Андрей Михайлович, значит, и пришел в госпиталь. Мало ли, вдруг и вправду фриц что-то важное рассказывает, чего нам на допросе не сказал. Так вот, майор мне сегодня утром и передал ту новость, что летчик в бреду наговорил. Вернее, это даже не новость, а, как мы поняли, слухи, которые у них по всем частям, в том числе и по их летной части, ходят. Оно и понятно, что он мало знает об этом. Он птица высокого люфтваффе-полета, и у него свои задачи. И то, что там, внизу, на земле, делается, — для него только слухи. Рана, видимо, не так проста оказалась, заражение крови началось. Наш доктор говорит, что руку по самое плечо ампутировать надо, а то помрет. По мне, так и пускай, — вздохнул комбриг. — Но вот там, наверху… — он показал пальцем в потолок и сам для пущей верности посмотрел туда же. — Наше командование считает, что надо бы его, этого летчика, еще раз допросить и подробнее узнать о тех слухах, о которых он в полубреду говорил.

— Так в чем проблема-то? — не выдержал Глеб такого длинного и не очень понятного объяснения командира. — Допросите еще раз. Или он умер?

— Нет, пока еще не умер, жив. Но помрет скоро, это точно. Операцию ему сделали еще утром, руку удалили, но толку от этого никакого, — снова вздохнул Слюсаренко. — Он в себя не приходит. Все так же бредит и, как наш доктор говорит, помрет скоро.

— А что за слухи? — задал вопрос Астафьев.

— Вот мы и подошли к главному, — сказал Слюсаренко и встал. Затем прошел к столу и поманил разведчиков к себе. — Подойдите-ка. Вот, смотрите сюда, — показал он на карте точку. — Это — Хмельники. По словам летчика, где-то на окраинах этих самых Хмельников или неподалеку от них немцы прячут танковый корпус. Прячут, вернее держат в резерве, уже давно, с самой, можно сказать, осени. Причем скрывают машины и солдат не только от нашей воздушной разведки, но даже от своих. Мол, меньше знают, меньше болтать будут. Спрашивается — для чего прячут?

— Понятное дело для чего — чтобы при нашем наступлении ввести эти части в бой в самый неожиданный момент. Например, ударить нам в тыл, — ответил Астафьев, хотя его никто и не спрашивал, и вопрос Слюсаренко задал чисто гипотетический.

— Вот наше командование и я тоже так думаем, — согласно кивнул Захар Карпович. — Вопрос, значит, стоит такой. Вернее, сразу несколько вопросов. Первый — на самом ли деле в районе Хмельников находится засекреченный танковый корпус? Или, может, не один, а два корпуса — этого мы пока не знаем. К тому же неизвестно, правда это или только слухи, запущенные в целях дезинформации. А может, это просто бред раненого летчика. В бреду чего только не наговоришь…

Слюсаренко помолчал, подумал и продолжил:

— Теперь — второе. Если это все-таки правда и секретные танковые части располагаются именно в районе Хмельников, то с какими силами нам придется столкнуться? Сколько и каких танков будет задействовано в операции против нашей танковой армии? Какие цели будут стоять перед ними?

Захар Карпович вопросительно посмотрел на Шубина. Тот понимающе кивнул в ответ на его взгляд и сказал:

— Требуется проверка.

— Да, ребятки, надо бы все проверить, — произнес Слюсаренко, отходя от стола и снова садясь на лавку. — Не сегодня, так завтра — наступать, и сюрпризы от фрицев нам не нужны. Капитан, — постучал он ладонью по скамье, приглашая Шубина сесть рядом, — давай решать, сколько человек тебе надо будет с собой взять, чтобы дойти до Хмельников и все там как есть разузнать.

— М-да… Это называется — пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что. — Глеб сел рядом с полковником.

Астафьев остался стоять у стола, изучая карту и что-то рисуя на листке, который он достал из планшета.

— Есть какие-то определенные мысли по поводу, где и как искать? — поинтересовался Слюсаренко у Глеба.

— Помнится, в августе я уже бывал в тех краях, — сказал Шубин. — Как раз перед последним контрнаступлением фашистов на Сташув. Далековато отсюда до Хмельников…

— Далековато, — согласился Слюсаренко. — Около семидесяти километров, если по прямой. А по кривой, со всякими вывертами, и того больше. Но ты не переживай. Мы уже с авиацией предварительно разговаривали. Обещали С-47 ради такого дела выделить. Вас, если что, в район Шидлува доставят, а там уж придется самим.

— Самим, — покрутил головой Шубин. — А обратно как? Тоже самим через весь немецкий тыл?

— Ну, не через весь, а до того места, где вас высадят. А там вас обратно заберут. По рации с нами свяжетесь, и сразу за вами прилетят. Семь человек тебе хватит? — спросил он и тут же быстро добавил: — Это — без радиста. С радистом — восемь будет.

— Двух радистов, — глядя прямо в глаза Слюсаренко, ответил Шубин.

— Зачем тебе столько? — удивился тот.

— Шучу, товарищ гвардии полковник, — усмехнулся Глеб. — Но вместе с радистом не меньше девяти. И только тех, кого сам выберу. Хорошо?

— Ты командир, тебе и решать, — согласился Слюсаренко. — Если честно, Глеб, — нахмурился он, — я бы не хотел, чтобы туда отправился именно ты. Но у меня нет выбора. Ты в моей бригаде — единственный нетанкист, — усмехнулся он и пояснил: — Единственный, кто знает все тонкости разведки в глубоком тылу врага, — я это имел в виду. Мои ребята все больше наскоком на мотоциклах или на танках. Привыкли, понимаешь, к бронетехнике… Мы, танкисты, сам знаешь, разведку в основном боем проводим перед самым наступлением. А ты у нас, можно сказать, — пехота. Не в обиду, конечно, сказано…

— А на что тут обижаться? — пожал плечами Шубин. — Пехота и есть. И я горжусь этим, — усмехнулся он.

— Вот и хорошо, что не обижаешься. — Захар Карпович поднялся и спросил: — Сколько тебе надо времени на сборы? Я вроде как и не тороплю, это время торопит, сам понимаешь.

— Понимаю, — ответил Глеб. — Мне собраться — только подпоясаться. А вот на все остальное, думаю, часа три-четыре уйдет. Нормально?

— Ты, наверное, так и не выспался, — покосился на его несколько помятое после сна лицо Слюсаренко. — Когда вернулся из разведки?

— Нормально. Часа два поспал, и хорошо, — отозвался Шубин. — После войны высплюсь.

— Тогда я созвонюсь со штабом армии, доложу что и как, а они пускай сами насчет самолета решают. Пока погода позволяет, надо лететь.

— Надо, — согласился Глеб. — Разрешите идти? — спросил он полковника, когда к нему подошел Астафьев.

— Идите. Решайте все вопросы, а я к вам Женю пошлю, когда команду сверху получу. А то и сам подойду, — помолчав, добавил Захар Карпович.

Вышли из штаба, и Астафьев спросил:

— Почему ты настоял на девяти? Мне кажется, чем меньше группа, тем проще работать в глубоком тылу. Не так заметно и больше шансов спрятаться и уйти.

Глеб не сразу ответил, он понимал, что в чем-то Ренат прав, но у него, Шубина, были свои соображения насчет того, сколько ему взять с собой человек, и он ответил:

— Три группы по три человека. Радист не в счет. Его надо беречь как зеницу ока. Без него нам и задания не выполнить, и обратно не выбраться.

— Не понял, — произнес Астафьев, обдумывая слова командира. — Почему это нам без радиста задания не выполнить?

Глеб остановился и посмотрел на Рената.

— Ну хорошо. Скажу по-другому. Задание мы выполнили и узнали, где находится секретный танковый корпус. Давно ли он там находится, сколько в нем танков и все такое прочее. А радиста, допустим, мы потеряли. Скажем, в перестрелке. Вот ты умеешь пользоваться рацией?

— Не то чтобы совсем… — неуверенно начал Астафьев, и Глеб прервал его:

— Дальше можешь не продолжать. Это если тебе до своих идти меньше десятка километров и ты уверен на сто процентов, что дойдешь. Тогда еще как-то можно без рации попробовать обойтись. Но даже в этом случае не всегда есть шанс дойти. А что говорить, если ты в глубоком тылу, вокруг враг и необходимо донести важное сообщение до командования? Тут без рации никак не обойтись. Сам умри, но радиста сохрани и сообщение даже ценой своей жизни отошли. Понял логику?

— Понял, — ответил Ренат и некоторое время шел молча. Потом снова спросил: — Толика с собой возьмешь?

— Нет, — несколько резко ответил Шубин, снова остановился и посмотрел на Рената. — Зубова на этот раз я оставлю вместо себя за командира. Беру тебя, из твоего взвода троих и из взвода Любушкина четверых. Плюс радист из штаба… В общем, получается девять человек. Я — десятый. Пока идем, реши, кого с собой взять из твоих орлов. Сам понимаешь, что ребята должны быть не просто хорошими разведчиками, но и выносливыми бойцами. Вот и подумай.

Далее до самого расположения разведроты шли молча, и только когда подошли к землянке, в которой они жили, Глеб сказал:

— Сходи к Игнату и передай ему, чтобы шел ко мне. Не говори только зачем. Сам ему все объясню. Посоветуемся. Чувствую я, что раньше полуночи мы все равно никуда не выдвинемся. И то, если погода не изменится…

Астафьев ушел, а в землянке Глеба встретил хмурый Зубов. Он словно чувствовал, что на этот раз Шубин не возьмет его с собой, и даже не встал со своего лежака, а только спросил:

— Далеко отправляют?

— Далеко, отсюда не видать, — ответил Глеб. Он подошел и сел на край лежака. — Ты останешься за старшего. В случае чего, примешь командование ротой на себя.

По всей вероятности, Зубов ожидал услышать от Шубина все что угодно, но только не это. Он сел, скинул с себя полушубок, которым был укрыт, и спросил:

— А что же Астафьев? Его с собой забираешь?

— Забираю, — коротко ответил Шубин.

— Далеко отправляют?

— К Хмельникам.

— Фью-ю-ю! — присвистнул Зубов. — Далековато. Это пленный чего-то насвистел?

— Вот именно, что насвистел, — вздохнул Шубин. — Теперь вот придется этот его художественный свист идти и проверять. И если все это правда, то…

Он встал и, подойдя к буржуйке, присел перед ней на корточки. Открыл дверцу, подкинул дров, затем встал, взял чайник и вышел из землянки. Через полминуты вернулся и поставил чайник, полный снега, на печку.

— Пожевать есть чего? — спросил он у Зубова, который все так же сидел на лежаке в задумчивой позе, разве что полушубок снова был накинут на плечи.

— Сейчас соображу.

Анатолий встал, и уже через минуту перед Глебом на небольшом, грубо сработанном столе лежали открытая банка тушенки, половина кирпичика черного хлеба и несколько вареных картофелин. Зубов снял со стены висевший на гвоздике мешочек и стал доставать из него завернутые в газету кусок сала и сахар.

— Это все, что есть, — сказал он, выкладывая и эту нехитрую снедь на стол.

— Давай доставай все, что есть, — одобрительно кивнул Шубин. — Сейчас Любушкин с Астафьевым придут. Ужинать будем.

Ренат и Игнат не заставили себя долго ждать.

— Ого, да у вас тут пир горой, — улыбнулся Любушкин, глядя на стол.

— Садись с нами пировать, — пригласил Шубин и первый уселся на ящик из-под снарядов, который служил разведчикам стулом. — Ренат, надо еще один ящик для Игната добыть, — сказал он и потянулся за своим сидором.

Когда все расселись, Шубин достал из мешка фляжку со спиртом и, посмотрев на всю компанию разом, спросил:

— Что это вы так удивленно на меня уставились? Или не на меня, а на фляжку смотрите? — усмехнулся он. — Подставляйте посуду, накапаю понемногу всем. У меня сегодня день рождения, так что немного выпить по этому поводу разрешаю.

— Правда, что ли? — недоверчиво глядя на Шубина, спросил Зубов.

— Правда — что? Что разрешаю выпить или что сегодня мой день рождения?

— Что день рождения, конечно же, — ответил Анатолий.

Глеб загадочно улыбнулся и промолчал. Он разлил по протянутым кружкам спирт и только потом ответил:

— Какая разница, сегодня день моего рождения или не сегодня я родился? Давайте-ка выпьем с вами просто так. Ну или за нашу победу, если вам так уж хочется, чтобы был какой-то повод.

Он встал, следом встали и остальные. Стукнулись кружками, выпили, закусив картофелинами и салом. Какое-то время жевали молча, а потом Зубов как самый нетерпеливый и любопытный из всех все-таки поинтересовался:

— Глеб, и все-таки — в честь чего такое щедрое с твоей стороны предложение? — кивнул он на фляжку.

Шубин пожал плечами и ответил:

— Сам не знаю. Просто подумал, что вот уйдем мы с Астафьевым и не вернемся обратно. И не будет у нас больше такой вот возможности посидеть и просто так, безо всякого на то повода, выпить. Может или не может такое быть? На войне — все может быть…

— То есть дня рождения у тебя сегодня нет? — настойчиво допытывался Зубов.

Вместо ответа на вопрос Глеб сказал:

— Давайте теперь о деле поговорим. Игнат, — посмотрел он на Любушкина, — как я уже намекнул, мы с Астафьевым уходим в разведку. Надолго или нет — не знаю, это уж как получится. Но я просто обязан оставить кого-то вместо себя и вместо Рената. Поэтому как комроты я до моего возвращения назначаю командиром Зубова, а ты, соответственно, остаешься его заместителем вместо Рената. С назначениями вроде все… Теперь — второе. Из твоего взвода, Игнат, я забираю четверых. Савенков, Теплицын… Кого еще порекомендуешь?

— Берите Летицу и Александрова, — предложил Любушкин. — Они с вами, товарищ капитан, уже ходили в разведку. И на снегоступах оба очень даже неплохо ходят. Я лично проверял.

— Снегоступы на этот раз брать не будем, но если честно, то я и сам уже о Савелии и Алексее думал. А что Тарас Бык?

— У Тараса ноги коротковаты, чтобы бегать быстро и по сугробам ходить, — улыбнулся Игнат. — Он хотя силен и вынослив, но не такой шустрый и сообразительный, как Летица и Александров.

— Хорошо. А ты, Ренат, уже надумал, кого с собой возьмешь? — обратился Глеб к Астафьеву.

— Да, надумал. Вальцов, Китаев и Пиня.

— Пиня? — удивленно посмотрел на Астафьева Шубин. — Это что — прозвище?

— Нет, фамилия такая. А зовут Святославом, — ответил Ренат.

— Интересная фамилия. И имя редкое. Старославянское, — заметил Глеб.

— Его отец попом был, — усмехнулся Астафьев, — вот и назвал сына заковыристо.

— Ладно. Как бы там ни было, а дело не в имени и фамилии, а в качествах разведчика. Если ты считаешь, что он подойдет для нашего задания, значит, так оно и есть. Я тебе, Ренат, доверяю. Как и всем вам, — посмотрел он на Зубова и Любушкина. — А теперь я расскажу, что следует, а что не следует брать с собой…

* * *

Через час, провожая своих командиров из землянки для подготовки людей к заданию, Глеб напутствовал Любушкина:

— Ты там ребятам скажи, чтобы не забыли сдать тебе документы и награды. Они, думаю, и сами с усами, но все-таки напомни, мало ли. Чтобы никаких «забыл» потом не было. И как договорились, ничего лишнего с собой не брать. Если надо, то оружие и боеприпасы мы и на месте раздобудем — у немцев одолжим. А прыгать с самолета все-таки проще налегке.

Когда Астафьев и Любушкин ушли, Зубов обратился к Глебу:

— Слушай, командир, вот ты сказал, что у тебя сегодня день рождения. Так вот я хочу тебе подарок сделать…

— Толик, нет у меня сегодня никакого дня рождения, — попробовал отмахнуться Шубин. — Пошутил я. Ну, чтобы повод был. Понимаешь?

— Понимаю — повод. Так вот, я тоже, пока повод есть, хочу сделать тебе подарок… — начал было Зубов, но Глеб снова его прервал:

— Да нет у меня сегодня никакого дня рождения!

— Нет и нет, — согласился Зубов, не отступая от Глеба. — А повод для подарка все равно есть.

— Какой еще повод?

— Ну как же — на задание все-таки уходишь. В глубокий тыл… Мало ли что…

— Типун тебе на язык, — рассмеялся Шубин.

Рассмеялся, хотя и понимал, что Зубов прав и случиться с ним и с его отрядом может все что угодно. Могут вернуться, а могут и не вернуться. И второе — более вероятно, чем первое. Как оно обычно и бывает на войне.

Зубов подошел к своему лежаку и взял с изголовья служивший ему подушкой вещмешок, открыл его и, с минуту пошарив в его недрах, вынул что-то завернутое в тряпицу. Встал и шагнул к Глебу, который, сидя у стола, чистил и смазывал свое оружие.

— Вот, — протянул он ему то, что держал в руке.

— Что это? — посмотрел на него Глеб, принимая из рук завернутый в тряпку предмет.

— Сам посмотри, — буркнул Анатолий и отошел. Но не далеко. Ему было интересно, как отреагирует Шубин на его подарок.

Глеб неторопливо развернул тряпицу и невольно залюбовался лежавшим на его ладони предметом. Это был польский нож в кожаных ножнах. И не простой нож, а охотничий и, судя по вышитым ножнам и инкрустированной позолотой рукоятке, принадлежащий когда-то старинному роду.

Шубин расстегнул ножны, вынул нож и, любуясь сталью и резьбой на рукоятке, заметил:

— Судя по всему, восемнадцатый или девятнадцатый век. Откуда он у тебя? Хотя могу предположить, что это подарок Марты. Так?

— Так, — нехотя ответил Зубов и тут же добавил: — Но я ведь могу распоряжаться своими подарками как захочу. Правда?

— Нет, не можешь, — ответил Шубин. — Женщина подарила тебе, можно сказать, ценную родовую реликвию…

— Чего подарила? — не понял Зубов. — Какую такую реликту?

— Реликвию, — терпеливо поправил его Глеб. — Нож — старинный, а значит, представляет собой музейный экспонат. Но это у нас в Союзе такие вещи обычно в музеях хранятся, а у поляков, наверное, свои правила. Ты хотя бы понял, что это именно старинный нож, а не просто красивая вещь?

— Красивый, да? Олень на рукоятке вырезан и надпись на старопольском, — расплылся в улыбке Зубов, но тут же снова стал серьезным. — Если честно, я как-то не подумал о его музейной ценности. Для меня это просто красивый охотничий нож.

— Разве тебе пани Марта ничего не говорила об этом ноже, когда дарила? — удивился Шубин.

— Как же, сказала. Этот нож, говорит, у нас по мужской линии передается. Но у моего отца сына не было, вот он мне, говорит, и достался. Я тогда у нее спросил: а почему она его первому мужу не отдала?

— И что она ответила? — с интересом посмотрел на него Глеб.

— Ответила, что не любила своего мужа и замуж за него пошла только по настоянию родителей. Богатый он был, вот и выдали за него. У них, у верующих, нельзя ослушаться родителей, а ей тогда всего шестнадцать лет было. Пришлось идти, за кого назначили. Муж-то у Марты на пятнадцать лет был старше ее. Потом умер от болезни какой-то.

— Ничего себе законы, — недоуменно покачал головой Шубин. Он снова вложил нож в ножны, завернул ножны в тряпку и протянул Зубову. — Забери обратно. Подарок, конечно, хороший, но я его принять не могу. Пани Марта спросит тебя, когда вернешься: где нож? И что ты ответишь? Нет, так не пойдет. Вот пригласите меня на свадьбу, а там, так и быть, по обоюдному согласию что хотите, то мне и подарите. Договорились?

— Ладно. — Зубов нехотя взял нож обратно, подошел к лежаку, постоял, потом обернулся и позвал: — Глеб!

Когда тот обернулся, он сказал:

— Если со мной до конца войны что-то случится, то…

— Ничего с тобой не случится, — оборвал его Шубин. — Ты обязан дойти до Берлина и вернуться к Марте и Юдитке. И нечего себя накручивать! Понял?

— Всякое может быть, — пробормотал Зубов, но дальше спорить не стал.

— Слушай, Толик. — Глеб встал и, подойдя к Зубову, обнял его за плечи. — Мы с тобой оба понимаем, что война — она ни тебе, ни мне никаких обещаний не дает. Ты прав — всякое может случиться. И убить могут и меня, и тебя, так что не стоит сейчас ни о чем ни гадать, ни договариваться. Но если тебе от этого будет спокойней, то я могу сейчас обещать тебе только одно. Обещаю, если ты погибнешь, а я буду жив, то этот нож я верну Марте. Хорошо?

Зубов постоял, опустив голову, потом тряхнул головой и ответил:

— Хорошо. А мне больше ничего и не надо.

— Вот и решили. И к этому вопросу больше никогда не возвращаемся. Да? — заглянул Глеб в глаза друга.

— Да, — снова кивнул Зубов и спрятал нож в мешок.

Астафьев вернулся через два часа и сразу же, как только вошел, спросил:

— От комбрига никто не приходил?

— Пока никто, — ответил Шубин. — Значит, не время еще. Что там на улице делается? — в свою очередь поинтересовался он у Рената.

— Да все так же — мороз давит, ветра нет и снег не идет.

— Это хорошо. Если ничего не изменится, то к утру, может, вылетим, — предположил Глеб. — Как там ребята? Готовы?

— Готовы, — ответил Ренат.

— Это вы молодцы, что уже готовы, — в землянку вошли Слюсаренко и Першин. — Вот, Андрея Михайловича с собой привел, — объявил комбриг и добавил: — Радист, который с вами полетит, сейчас в штабе у меня сидит. Самолет обещали примерно, — он посмотрел на циферблат наручных часов, — часа через полтора прислать. А пока давайте кое-какие моменты уточним.

Сели на все те же ящики, расставив их вокруг стола и расстеленной на нем карте.

— Вот, смотрите, — стал показывать на карте и одновременно рассказывать Слюсаренко. — Вот квадрат, куда вы должны будете десантироваться. Это лесистая местность, и немецких частей в этом лесочке нет. По данным нашей летной разведки, некоторые немецкие части стоят вот тут, тут и тут, — показал он. — От того места, где вы должны будете высадиться, до Хмельников будет километров восемнадцать — девятнадцать, не больше. Теперь смотрите внимательно и на свою карту. Ренат, перенесите маршрут, по которому пойдете, — посмотрел он на Астафьева.

Астафьев достал из планшета свою карту разведчика, которую собирался взять с собой и на которой им уже были помечены еще в штабе какие-то точки и линии, и разложил ее на столе поверх карты Шубина. Приготовил красный карандаш.

— Вот так вот и пойдете, обходя основные укрепрайоны противника, — нарисовал пальцем линию Слюсаренко и пояснил: — Черчу по памяти, как мне самому показали, так и вам показываю. Армейская авиаразведка только вчера дополнительные данные получила, так что, считай, совсем свежие сведения будете иметь, — снова посмотрел он на Рената.

Астафьев кивнул и прочертил карандашом линию ровно по тому месту, где только что прошелся палец комбрига.

— В общем, я больше танкист, чем разведчик, — продолжил Слюсаренко, — а ваш непосредственный командир, майор Бабенко, как вы знаете, снова позавчера был отправлен на лечение в тыл. Придется мне, наверное, искать ему постоянную замену, — с некоторым сожалением заметил Захар Карпович. — Но пока вместо него, по совместительству, так сказать, будет Андрей Михайлович.

— Мы так и поняли, когда вы вошли. — Шубин посмотрел на Першина и спросил: — Есть какие-то особые указания по заданию?

— Да, ребятки, есть, — ответил майор. — Задание ваше, как вы и сами это понимаете, очень опасное для вас, но при этом — весьма важное для нашего скорого наступления. И не просто секретное для врага, а такое, что он даже знать не должен, что вы в его тылу ищите то, что он, в свою очередь, считает тайным. Я к чему это все говорю? — Першин внимательным взглядом посмотрел на Шубина и Астафьева. — Рация и, соответственно, радист при ней у вас будут. Но это только на самый крайний случай. То есть воспользоваться рацией вы сможете только в одном случае… — Он многозначительно кивнул, давая понять, что продолжения не последует и разведчики сами должны сообразить, что это за крайний случай.

— Ясно, — сказал Глеб. — На связь мы должны выйти только в том случае, если всей группе будет грозить опасность полного уничтожения. В противном случае пользоваться рацией мы не имеем права, и все сведения, которые нам станут известны, мы должны будем доставить лично.

— Да. Все верно, — подтвердил Першин. — Никаких отметок на карту вы тоже не должны наносить. Карта — это дело такое… Она может попасть в руки врагу. Все должно быть вот тут, — постучал он пальцем по лбу. — И еще… — Першин нахмурился и, опустив голову, замолчал. Он намеренно сделал паузу, чтобы подчеркнуть всю важность того, что сейчас скажет. — И еще, — повторил он. — Никто из группы в случае, если вы будете обнаружены немцами, не должен попасть в плен. Даже раненным. Независимо от того, боец это будет или командир. И — независимо от того, будет этот человек что-то знать о задании или ничего не будет знать. Это понятно? — снова посмотрел он на Шубина и Астафьева.

Разведчики переглянулись.

— Понятно, — ответил Ренат и уточнил: — Рацию, как я понял, тоже необходимо будет уничтожить после передачи сообщения.

— Да, — подтвердил Першин. — Я понимаю, что это осложнит ваше пребывание в тылу врага, но следовать приказу необходимо ради безопасности нашего наступления.

— Думаю, что и безопасности группы тоже, — заметил Шубин. — Немцы наверняка вокруг своего секретного объекта и вообще в районе Хмельников проводят радиопеленгацию эфира.

— Не исключено, — согласился Першин. — Поэтому вы понимаете всю важность задания в условиях тишины в эфире.

— Но как тогда мы сможем передать вам, что задание выполнено и группа готова к тому, чтобы ее забрали? — задал вопрос Астафьев. — Первоначально было…

— Да, — прервал его Першин. — Первоначально было решено, что группа после выполнения задачи свяжется со штабом бригады, а мы в свою очередь — с нашей авиацией. Они направят самолет, чтобы вас забрать. Так было первоначально, но потом в штабе армии решили, что лучше всего будет просто определить день и время, когда за вами вылетит самолет.

— Вообще-то мы не погулять пойдем, — насупился Шубин. — Мы не можем знать, сколько времени займет выполнение задания. Ведь нет определенного места, где искать этот самый секретный немецкий танковый корпус. Мы даже не знаем, есть ли он на самом деле, или это обычная немецкая дезинформация.

— Я понимаю твою тревогу, Глеб. — Смершевец положил Шубину руку на плечо. — Но именно по этой причине и был назначен определенный срок для выполнения задания. Трое суток! — Голос Першина прозвучал в тишине землянки как приговор. — Не знаю как, но тебе, капитан, лучше знать, как вам обернуться за эти трое суток. Самолет прибудет за вами ровно к сроку — час в час, минута в минуту.

Першин отвернулся от пристального взгляда Шубина. Майор понимал, что его слова — это всего лишь слова, приказ командования, который он передал разведчикам. Но он также понимал, что эти слова и этот приказ могут не совпадать с реальностью, с которой столкнется группа Шубина там, глубоко в тылу врага. По сути, это задание могло означать для Глеба и его товарищей поход в одну сторону. Вероятность того, что самолет не за кем будет высылать, была велика.

— Ничего, — прервал молчание Глеб. — Разведка для того и нужна, чтобы брать на себя невыполнимые задачи. Разве мы не рискуем каждый раз, когда идем на задание? Разве мы знаем, когда вернемся обратно и вообще — вернемся ли? — задал он вопрос, который не требовал ответа ни от его командиров, ни от его подчиненных.

Эти слова не были самоутешением. Они были констатацией фактов. Точно такие же аргументы мог на его месте привести любой из сидевших сейчас рядом с ним в этой землянке людей. Даже Слюсаренко. Ведь и он как командир бригады, выполняя ту или иную боевую задачу, не мог знать, как обернется то или иное сражение. Нет, конечно же, ему было несколько проще. Ведь у него уже были определенные данные о противнике, о его силах и возможностях, добытые все той же разведкой. Но и он, и его танкисты все равно не могли быть уверены до конца, что тот или иной танк не будет подбит и сколько людей погибнет в бою.

— В конце концов, три дня — это вполне реальный срок, чтобы выяснить, готовят ли немцы засаду нашей армии в районе Хмельников или нет, — заметил Шубин. — Думаю, что за три дня мы, по крайней мере, сможем найти немецкого офицера, который был бы в курсе этой секретной стратегии его командования.

— Найдем, — согласился с ним Астафьев и улыбнулся такой теплой улыбкой, что напряженность, которая на какое-то короткое время возникла в землянке, прошла и уступила место облегчению.