Переход танковой бригады из Опатува в район Бильчи не был таким уж спокойным и быстрым, как бы того хотелось всем — и бойцам, и командирам. Видимо, немецкая разведка каким-то образом узнала о передвижениях 56-й гвардейской, и фашисты решили остановить 3-ю танковую армию и по возможности уничтожить как можно больше машин в слюсаренковской бригаде.

Налет бомбардировщиков на колонну танков случился уже в сумерках. Но немцам не повезло. Советское командование, предвидя такой вариант, посчитало нужным выслать в район передвижения колонны несколько самолетов. Едва немецкие тяжелые бомбардировщики появились в небе над колонной, как их атаковали наши штурмовики Ил-2.

Два немецких истребителя, которые прикрывали полет бомбардировщиков, пытались вступить с нашими штурмовиками в бой и отвлечь их, но силы были неравны — два немца против четверки Илов. Итог боя был решен буквально за несколько минут. Оба истребителя, несмотря на свою увертливость и скорость, были сбиты, а остальные самолеты, хотя и успели скинуть по нескольку бомб, пролетая над танковой колонной, предпочли убраться восвояси, так и не выполнив поставленной перед ними задачи.

— Ах вы ж змеи подколодные! — выругался Зубов, когда совсем неподалеку от его мотоцикла посыпались комья мерзлой земли. — Давайте, ребятки, накрутите им хвост, чтобы знали, как с танкистами связываться! — добавил он.

— Ты это к кому сейчас обращался? — насмешливо поинтересовался Шубин, сидевший позади Анатолия. — К нашим летчикам или к танкистам? Или еще к кому?

— К летчикам, — ответил Зубов. — Вон они, погнали фрицев, — указал он рукой в рукавице в сторону удалявшегося звука самолетных двигателей.

Колонна благополучно добралась до своих, но немцы не прекратили попыток совершать налеты на 3-ю танковую армию Рыбалко чуть ли не каждый день.

— Ничего, — приговаривал Зубов. — Ничего. Скоро мы с вами поквитаемся за все.

Но наступил январь, а команды к наступлению все не было. Шубин со своими ребятами уже изучил всю местность вокруг расположения их бригады и ждал приказа выступать. Как-то к ним в землянку, в которой они опять же обосновались втроем, зашел в гости Коломеец.

— Я разговаривал со знакомыми ребятами-танкистами из соседней 52-й бригады, — сказал он, — они говорят, что якобы приказа нет из-за союзников. Они, мол, застряли где-то в каких-то Арденнах. Увязли в немецкой обороне и тем самым тормозят наше наступление. А мы выжидаем, когда они прорвут немецкую оборону, чтобы уже совместно с ними двигаться через Польшу к Силезии, а там и на Берлин.

— Может, оно и так, — произнес с некоторым беспокойством, но не стал возражать ему Зубов. — Только я так думаю, что мы не наступаем не из-за союзников, а ждем, когда погода установится. Посмотри, что снаружи творится!

Снаружи и вправду мело. Но метель была не такой уж и сильной, чтобы заметать путь танкам, которые должны были выдвинуться вперед перед пехотой сразу же после работы артиллерии, поэтому доводы Зубова никто не воспринимал всерьез, в отличие от рассуждений Коломейца.

— Союзники — это, конечно, хорошо, — вступил в разговор Астафьев. — Но пока они в этих Арденнах немцев выковыривают, мы тут сил набираемся. Немец тоже не дурак, понимает, что к чему, и наверняка уже перебрасывает в Польшу дополнительные войска. А откуда ему их взять? Лишних частей у него не так уж и много. Фронт-то вон как растянулся. Наверняка с этих Арденн и потянет немец резерв. Так что еще непонятно, кто кому помогает — они нам или мы им.

— Это точно, — согласился с ним Коломеец. — Как по мне, что немцы, что американцы, что англичане — нет в них ничего для советского человека хорошего. Все они, как один, враги пролетариата. Так-то.

— А что же они тогда нам помогать взялись, если враги? — поинтересовался у него Зубов. — Наверняка они поняли свою ошибку и хотят с нами дружить, потому и помогают. Как думаешь, Глеб? Чего молчишь-то?

— Не знаю, что и сказать, — улыбнулся Шубин. — Но думаю, что дядя Митя прав и помогают они нам не потому, что поняли свою ошибку, а потому, что, если не помогут, фашисты когда-нибудь и до их Америки и Англии доберутся. Я слышал, что они Лондон еще с сорокового года бомбят.

— Как бы там ни было, но мы бы и без них управились, — высказал свое мнение Коломеец. — Гоним фрица и гнать будем, пока в его логово, в Берлин, не загоним. А там ему каюк и придет.

— Гнать-то гоним, только ведь с какими жертвами, — вздохнул Астафьев. — Нет уж, пускай и англичане с американцами на своей шкуре узнают, что такое настоящая война, а то привыкли все на чужих спинах выезжать. Считаю правильным, что они нам помогают. Глядишь, после войны поймут свои ошибки, да и вправду дружить с нами захотят.

Шубин не стал ему возражать, сидел молча, задумавшись. Да и зачем было возражать? Кто знает, как все сложится после победы? Сначала надо победить…

«Советский человек тем и отличается от всяких там колонизаторов и капиталистов, что всегда и во всем хочет видеть только хорошее. Стремится только ко благу для всех трудящихся в мире. Потому пускай уж лучше у нас у всех будут надежды на лучшую жизнь после войны, чем сомнения в надежности нынешних союзников. Время покажет, кто прав, а кто не прав в сегодняшнем разговоре», — размышлял он.

— Можно к вам погреться? — в землянку заглянул майор Бабенко.

Все разом вскочили со своих мест, приветствуя командира разведбатальона.

— Входите, Тимур Олегович, — пригласил Глеб. — Чайку хотите?

— Хочу, — ответил Бабенко, стряхивая снег с шапки и расстегивая полушубок. — Только сахар не клади. Врач не велел мне сладкого много есть. Жарко у вас, смотрю, даже в гимнастерках сидите, — заметил он, пожимая всем по очереди руки. — О чем толкуете? — обратился он почему-то к Коломейцу.

— Да все о наступлении разговор ведем, товарищ майор, — ответил водитель-механик. — Скорей бы уже. Не знаете, какую дату назначили?

— Знаю, — кивнул Бабенко. — Потому и зашел, чтобы сказать. Дело одно есть, надо его обсудить, — сказал он, принимая горячую кружку с чаем из рук Шубина.

— Раз по делу, так я пойду, наверное, — встал Коломеец.

— Сидите, Дмитрий… забыл, как по батюшке, — остановил его Бабенко. — Дело мое не секретное, да и лишняя голова нам наверняка понадобится.

Он осторожно, чтобы не обжечься, сделал маленький глоток из кружки, подул и снова неторопливо отпил. Потом поставил кружку на большой круглый пень, который заменял разведчикам стол, и сказал:

— А дело, сынки, такое. Вы и сами видите, какая нынче погода установилась. Январь, а метет, как в феврале. Снег липкий и мокрый. Не очень-то приятно, да? — подмигнул он Зубову.

— Это точно, — согласился тот, все еще не очень понимая, к чему клонит командир.

Зато Глеб сразу же сообразил, что к чему. Ему, в отличие от молодого Зубова, уже приходилось ходить в разведку в такую погоду, и он подозревал, что разговор Бабенко будет крутиться именно вокруг нюансов зимней разведки. Понял это и Астафьев.

— Товарищ майор, вы насчет задания нам пришли сказать?

— Не совсем, — покрутил головой Бабенко, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и улыбнулся. — Жарковато все же. — Потом продолжил: — Вопрос, который надо решить, конечно, связан с разведкой, но вот погода…

— Погода самое то, что надо для разведки, — заметил Зубов. — Идешь, а тебя никто не видит. Никому неохота высовывать нос в такую погоду.

— Не спорю, — согласился майор. — А потому надо нам, ребятки, подумать, как бы сходить в тыл по такому вот мокрому снегу. На лыжах, сами понимаете, не очень-то побегаешь, а пешком и подавно недалеко уйдешь. «Как быть?» — спросите вы. Есть у меня мысли по этому поводу…

Он неторопливо обвел всех своими круглыми, как у рыбы-бычка, глазами, словно бы спрашивая позволения говорить дальше. Все молчали, зная, что манера общения с подчиненными у него такая — сказать, и тут же вопросительно посмотреть на всех, словно бы спрашивая то ли разрешения продолжить говорить, то ли ожидая от подчиненных проявления инициативы.

— Хотелось бы их услышать, товарищ майор, — отозвался на его взгляд Зубов. — Мысли, я думаю, ценные, коль уж вы о них намекнули.

Остальные промолчали, давая понять, что поддерживают просьбу товарища. Это не было проявлением коллективного угодничества, как кто-то мог бы подумать, глядя на эту картинку со стороны. Просто и Шубин, который появился в бригаде Слюсаренко совсем недавно, и Астафьев с Зубовым, которые уже целый год с небольшим воевали под командованием Тимура Олеговича, прониклись к нему не просто уважением как к командиру, но уважением как к человеку.

Бабенко не был воякой в полном понимании этого слова. Он был скорее гражданским человеком, чем военным. Но время и обстоятельства были выше его желаний и призваний и поставили майора в один строй со многими другими защитниками Родины. И Тимур Олегович, который всегда считал, что всякую работу, какой бы она ни была, надо выполнять так, чтобы не было стыдно перед другими, и в этом своем назначении старался быть на высоте.

Он никогда ни на кого не повышал голос, будь то офицер или простой солдат, никогда не стремился показать себя умнее и компетентнее других своих командиров. Всегда внимательно выслушивал все доклады, мнения и предложения и никогда не принимал важных решений в одиночку, не посоветовавшись перед тем со своими командирами. Не потому, что Бабенко был некомпетентен или боялся ответственности, а потому, что уважал их мнение. Он понимал, что, сидя в штабе, не видит всю обстановку на линии фронта так, как видят ее действующие непосредственно на земле его подчиненные.

Вот и теперь, когда пришел в землянку к Шубину, казалось бы, из-за пустякового дела, он хотел, прежде чем высказать свое мнение, выслушать, что думают по этому поводу Глеб и другие разведчики. Он так и сказал:

— Я бы хотел сначала услышать ваше мнение. Как бы вы, капитан Шубин, проводили разведку при таком вот раскладе погоды? Я имею в виду, конечно же, липкий снег и невозможность использовать обычные лыжи.

Глеб мысленно улыбнулся. Уже в самом вопросе Бабенко был ответ на этот вопрос.

— Для прохождения по липкому снегу лучше всего использовать не обычные лыжи, а специальные снегоступы, — ответил он.

— Вот-вот, — оживился майор. — Об этом я и веду речь. Есть предложения по этому поводу?

Он взял в руки кружку и с удовольствием сделал хороший глоток несколько остывшего чая.

— Если можно, то я выскажусь, — взял слово Коломеец.

Бабенко посмотрел на него одобрительным взглядом и сказал:

— Говорите, Дмитрий… э-э-э…

— Степанович я, — подсказал водитель-механик. — Но это неважно. Я сам из Красноярского края. Дед у меня — потомственный сибиряк и охотник. Так вот, он меня, тогда еще мальца, учил, как плести из ивовой лозы лыжи. То есть не лыжи, а снегоступы. Я думаю, можно и для разведки такие сплести. Только прут надо достать, и я бы показал, как это делать, если никто больше не знает. — Он вопросительно посмотрел на Шубина и остальных разведчиков.

— Снег мокрый, налипать будет на лозу, — предположил Астафьев. — Да и ненадежные они, наверное, эти твои снегоступы. Ну, пройдем пару-тройку километров, а потом как?

— Если их сделать с умом и по всей технологии, то не на два-три километра, а больше хватит, — возразил Коломеец.

— А по технологии — это как, дядя Митя? — поинтересовался Астафьев.

Коломеец стал подробно описывать, как делаются такие снегоступы. Все с интересом слушали его. Потом Бабенко сказал:

— Очень уж долго придется плести, если по технологии. А нам некогда снимать кору с прутьев, сушить, потом снова мочить их, сгибать как надо и снова сушить. Нельзя ли как-то проще и быстрее изготовить такое диво?

— Можно, конечно, но надолго таких лыж не хватит. Размокнут в снегу, и все дела.

— Мы с моими ребятами в сорок третьем году придумали мастерить снегоступы из толстых прутьев, — стал рассказывать Шубин. — Вернее, саму раму сделали из прута толщиной в полсантиметра или около того, а на поперечины основания использовали более толстый прут. К нижней части рамы, чтобы снег на нее не налипал и чтобы лучше скользила, привязывали свиную шкуру…

— Фью! — присвистнул Зубов. — Где это вы ее брали, шкуру-то?

— У повара нашего свистнули, — признался Шубин. — Сначала добром попросили, а он уперся и ни в какую не хотел нам ее давать. В щах, что в ваших котелках, говорит, шкварки вылавливайте и делайте с ними что хотите, а мне разбазаривать казенные харчи на всякие глупости не положено.

— Так разве это глупости были? Это же для дела надо было, — заметил Астафьев.

— Мы ему так и говорили, но он все равно не дал, — ответил Шубин и развел руками.

В землянке на короткое время наступила тишина. Наверное, все сейчас мечтали о щах со шкварками.

— Я бы на его месте тоже не дал, — прервал молчание Коломеец. — Разве ж можно сало на такое, даже нужное дело, использовать? Кощунство это и грех — в такое время использовать сало не по назначению. Даже если на нужное дело, — наставительным тоном сказал он.

— Да нам и надо-то было совсем немного — на одну пару лыж. Тогда у нас под рукой не было ни парафина, ни дегтя, чтобы смазать нижнюю часть прутьев, — ответил Глеб. — Но если нам выдадут деготь и парафиново-восковую мазь, то все будет еще проще, — посмотрел он на Бабенко. — Не надо будет никакого сала.

Бабенко сидел, грел руки о жестяную кружку с еще не остывшим чаем, слушал разговор и слегка улыбался.

— Вот и хорошо, вот и замечательно, — наконец сказал он и в два глотка допил остатки чая. — Вот вам и задание на сегодня и на завтра — подготовить все, что нужно, для снегоступов и смастерить их. Скажем так — пар двенадцать. Думаю, что пока хватит. Ну а чем их смазывать — этим вопросом займусь я. Так уж и быть, самую сложную работу возьму на себя. Вот и решили. — Он встал, застегнул сначала свой воротничок, потом полушубок и обратился к Шубину: — Пойду к вашим соседям, в соседнюю роту. Пускай тоже себе таких снегоступов наделают. Если что, пошлю соседей к вам, научите их, как правильно делать. А ты, Шубин, зайдешь ко мне, когда все готово будет. — Сказал и вышел из землянки, бросив на ходу: — Всем хорошей погоды.

— Дела, — почесал в затылке Коломеец и добавил, глядя на Глеба: — Мы с Колькой можем помочь, если надо.

— Спасибо, дядя Митя, сами управимся, — поблагодарил Глеб. — На двенадцать пар снегоступов народу у нас хватит и без вас двоих. За два дня управимся. Главное — материал собрать, а остальное — дело техники.

Так вот и получилось, что Шубин и его рота, вернее половина роты, занимались два дня поиском материалов в ближайшем лесочке и изготовлением снегоступов.

— Командир, а когда испытывать будем? — поинтересовался Игнат Любушкин, когда все двенадцать пар широких лыж-снегоступов были готовы и Шубин, вернувшись от Бабенко, принес в небольшом ведерке деготь и специальную смазку.

— Скоро. Вот смажем как положено и сразу же и испытаем, — ответил Глеб. — Вокруг танков побегаем в них, посмотрим, как сцепление со снегом, как скользят. Главное — не переусердствовать со смазкой. Снегоступы — не лыжи, им слишком скользкими быть не следует. Нам надо, чтобы они в сугробах не проваливались и на них слишком сильно не налипал снег.

Уже вечерело, когда все двенадцать пар снегоступов были готовы к испытаниям. Глеб уже надевал на ногу одну лыжину, когда к нему подбежал адъютант Слюсаренко — Женя Баев и сказал, что Шубина срочно требуют к командиру.

— Товарищ капитан, а нам-то что делать? — поинтересовался Любушкин. — Испытывать или вас дождаться?

Глеб немного подумал, пока отвязывал от ноги ремешки крепления, а потом сказал:

— Ждите. Вернусь, там видно будет. Сдается мне, что испытывать будем уже в деле. С ходу. С пылу-жару. Так, Женя?

— По всему выходит, что так, — кивнул тот в ответ и добавил уже на ходу: — Как я понял, пойдете ловить летчика.

— Летчика? — не понял Шубин. — Какого летчика? Немца, что ли, сбили?

— Сбили, товарищ капитан. А что, разве не слышали, как наши пулеметчики отработали?

— Нет, не слышал, — честно признался Глеб. — Наверно, увлекся, вот и не обратил внимания. А что за самолет был?

— Похоже, что разведчик. Очень уж низко шел. И один к тому же. Думал, видимо, что в сумерках на него внимания не обратят, но ребята заметили и влупили по нему. Сбили как миленького, — радостно рассказывал Женя. — Крылышками закачал, на один бок завалился и потянулся вниз с темным хвостом дыма. Упал не так и далеко от Бильчи, но в поле, а не в лесок. Так мы думаем, что успеем догнать его до того, как он к своим, на ту сторону лесочка, доберется. Ему в темноте, да еще и по сугробам через поле, да еще и по незнакомой местности, не так просто до лесочка добраться будет, а по лесу — так и вовсе. Но надо, чтобы он до своих не дошел, — торопливо пояснял молодой адъютант.

Шли быстро, Глеб берег дыхание и на ходу лишних вопросов не задавал. Все равно в штабе скажут все, что ему надо знать. А что не надо, так ему, Шубину, и знать не положено.

— Небось тебе Женя уже и без меня все доложил, — зная неугомонный характер Баева, строго посмотрел на своего адъютанта Захар Карпович. — Поэтому давай сразу к делу. Иди сюда, покажу тебе на карте, где искать самолет.

Когда нужные координаты были названы и отмечены Шубиным на его карте, комбриг спросил:

— Есть вопросы?

— Откуда известно, что летчик живой и что он был там один, а не двое и не трое?

Слюсаренко удивленно посмотрел на него и ответил:

— Если сбитый самолет посадить сумел, значит, живой. А сколько уж там их было и кто жив… Самолет-то — разведчик, одноместный. Значит, пилот был один. Понятно это тебе? А уж что там тебе Женя наплел… — Он снова строго посмотрел на притихшего в углу командного пункта Баева.

— Ладно, разберемся, — ответил Глеб. — Разрешите идти?

— Иди, — кивнул Захар Карпович.

Глеб собрался уходить, но возле самого выхода остановился и, повернувшись вполоборота, спросил:

— Разрешите вопрос, товарищ гвардии полковник?

— Что-то непонятно?

— Нет, по заданию все ясно. Я хотел спросить про Шуру. Не знаете, как она добралась?

— А тебе Коля или дядя Митя разве ничего не рассказали? — улыбнулся Слюсаренко.

— Нет.

— Она ведь Кольке уже из Львова письмо прислала. Нормально у нее все. Ждет отправку до Курска, а там и дальше.

Глеб кивком поблагодарил и вышел.

— И нечего ко мне ревновать, — широко шагая, проворчал он себе под нос. — Тоже мне Отелло нашелся. Видно же, что она тебя, Колька, любит, а я для нее просто друг…

— Глеб! — догнал его откуда-то взявшийся Зубов. — Что, и вправду нам в разведку приказали? — заглянул он в лицо Шубину с надеждой на положительный ответ.

— Наши пулеметчики самолет немецкий сбили. Разведку над нашими позициями проводил, — ответил Глеб, прямо не отвечая на вопрос Анатолия.

— Молодцы ребята! — похвалил Зубов. — А нам — что?

— А нам приказано до самолета добраться и посмотреть, что к чему. Есть там кто живой, и если какие-то документы были, то принести.

— Ага. Хорошо. А если кто живой, то, значит, в плен взять. Так?

— Ну, вроде того, — кивнул Шубин.

— И кто пойдет? Ты уже решил? — Зубов снова забежал вперед, чтобы посмотреть в лицо Глебу.

Тот остановился и спросил:

— Слушай, что ты прицепился! Что хочешь от меня узнать? Я пока еще ничего не решил, — вздохнул Шубин, и ему сделалось неловко, что он так грубо ответил другу. — Вот сейчас на место придем и все обсудим.

— Ладно, — кивнул Зубов и оставшийся путь шел не рядом с Шубиным, а чуть позади.

«Обиделся, — снова мысленно вздохнул Глеб. — А вот нечего было тебе на товарища взъедаться, — сказал он самому себе. — Тот к тебе всей душой, а ты рявкаешь на него, как полкан какой-то. Извинись».

Шубин так резко остановился, что идущий за ним практически след в след Анатолий чуть не уткнулся носом в его полушубок.

— Слушай, Толик, — повернулся к нему Глеб. — Ты уж извини меня за резкий тон. Я не хотел тебя обидеть, — протянул он руку Зубову.

Тот посмотрел на протянутую ладонь, вздохнул, отгоняя обиду, и, улыбнувшись, тоже протянул руку.

— Да чего уж там, — сказал он и тут же спросил: — Так что, возьмешь меня с собой? Я, правда, на снегоступах ни разу не пробовал…

— Нет, Толик, извини, — перебил его Шубин и покачал головой. — Передвигаться придется очень быстро, а если ты ни разу не вставал на снегоступы, то взять я тебя с собой не возьму. Давай как-нибудь в следующий раз. Вот потренируешься, тогда видно будет.

Он снова быстро зашагал по направлению к их общей с Толиком землянке, возле которой его с нетерпением ждали разведчики. Зубов пошел следом, ворча что-то невразумительное себе под нос.

— Ты что, снова обиделся? — не останавливаясь, спросил у него Глеб.

— Нет, не обиделся, — спокойно ответил тот. — Это я шаги считаю.

— Зачем? — не понял Шубин.

— Это у меня способ такой, чтобы успокоиться, — усмехнулся Зубов. — Я ведь умом-то понимаю, что ты в этой ситуации прав, а внутри меня сидит кто-то и возмущается. Вот я и придумал: если буду отвлекаться и шаги считать, то тому, кто внутри меня, надоест зудить, и он успокоится.

— Понятно. Тогда, конечно, считай, если тебе так легче, — улыбнулся Глеб, но так, чтобы Зубов не увидел его улыбки.

К землянке подошли, когда совсем стемнело. И если бы не полная луна и белый снег, было бы совсем темно. Перед Глебом открылась забавная картина: пятеро разведчиков в снегоступах бегали вокруг землянки, высоко поднимая ноги и размахивая руками.

— Любушкин! Игнат! — позвал Глеб, и один из бегавших резко остановился. Не рассчитав скорость и не сумев быстро притормозить, бегущий за командиром второго мотовзвода разведчик наткнулся на него, и оба они упали в снег.

— Теплицын, смотри, куда бежишь! — беззлобно прикрикнул на своего подчиненного Любушкин.

Сразу встать на ноги у него не получилось, так как мешали крепко привязанные к ногам снегоступы, и он стал потешно барахтаться на рыхлом снегу. Теплицын же встал быстро и, подав командиру руку, помог встать и ему. Игнат сразу же подошел к Глебу и вопросительно посмотрел на него.

— Как успехи? — кивнул он на снегоступы на ногах у Любушкина.

— Да так. Пока не очень, — честно признался Игнат.

— А у кого из твоих ребят «очень»?

Любушкин нахмурился и, немного подумав, ответил:

— У меня два сибиряка во взводе — Теплицын и Савенков. Вот у них вроде как нормально выходит. Сами же видели, как Теплицын ловко на ноги встал после падения. Он и бегает на снегоступах справно. Быстро бегает.

— Хорошо, — кивнул Глеб. — Тогда посылай их переодеваться в маскировочные комбинезоны. Пойдут со мной. Кроме оружия дашь им с собой по паре лыж. На всякий случай.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — козырнул Любушкин и крикнул, отходя от Шубина: — Теплицын, Савенков, ко мне!

Глеб вошел в землянку, в которой уже находились Зубов и Астафьев. Анатолий только глянул на вошедшего командира и тут же отошел к своему лежаку, а Астафьев, наоборот, подойдя к Глебу, спросил:

— Сколько человек с собой берешь?

— Двоих из взвода Любушкина, — ответил Глеб и начал натягивать на себя маскировочный комбинезон.

— Глеб, а почему ты всегда только у Любушкина берешь ребят? — нахмурился Астафьев. — Почему моих никого не берешь в разведку?

— Ренат, и ты туда же. — Глеб перестал натягивать комбинезон и посмотрел сначала на Астафьева, а потом и на сидевшего молча Зубова. — Твои ребята что, особенные? Или, может, это ты особенный какой-то командир, чтобы я тебя и твой взвод выделял, а взвод Игната игнорировал? Я беру только тех, кого считаю нужным взять на данный момент. Понятно? Вот ты мне скажи, где твои бойцы сейчас?

— Как где? — не понял Астафьев. — Одних в секрет отправил, а другие, после того как со снегоступами управились, по землянкам и палаткам разбрелись.

— Вот, — поднял указательный палец Глеб. — А бойцы Любушкина на снегоступах бегать тренируются. Так кого я должен брать, по-твоему? Тех бойцов, которые по землянкам сидят или которые тренировками заняты?

Астафьев сказал что-то, но тихо и невразумительно. Глеб не стал переспрашивать и принялся снова натягивать комбинезон. Он знал, что Астафьев, в отличие от Зубова, не станет обижаться на справедливую критику и намотает на ус его замечание.

Ренат был хорошим командиром и хорошим разведчиком, но иногда и у него случались промахи. Глеб и сам нередко делал ошибки, а потому знал, что непогрешимых и идеальных командиров не бывает в принципе. Он и сам нередко принимал от других, а особенно от своих командиров, справедливые замечания и упреки в совершенных ошибках. И так же, как и Астафьев, мотал их, как говорится, на ус, чтобы впоследствии постараться не совершать их. Глеб понимал, что на войне каждая оплошность, каждый неверный шаг или невразумительный приказ со стороны командира будет стоить жизни не только ему, но и его подчиненным. А потому, если видел что-то неправильное и ошибочное в действиях своих подчиненных, никогда не молчал, а старался указать на эту ошибку.

И Астафьев, который был, кроме того, еще и заместителем Шубина, понимал Глеба, как никто другой, поэтому никогда не обижался на замечания, в отличие от того же Зубова.

Когда через пятнадцать минут Глеб вышел из землянки, Юрий Теплицын и Леонид Савенков уже ждали его. Оба были в белых маскировочных комбинезонах. За спиной у них висели автоматы и по паре снегоступов. Еще по одной паре они держали в руках.

— Готовы, — не спросил, но, одобрительно оглядев разведчиков, кивнул Шубин. — Тогда — идем. Снегоступы наденем перед тем, как выходить в поле за Бильчей. Фонарики взяли? — на всякий случай спросил он, хотя был уверен, что Любушкин уже и сам проверил всю экипировку своих бойцов.

— Взяли, товарищ капитан, — ответил ему бородатый и бровастый Савенков — коренастый мужчина лет сорока двух.

Глеб снова кивнул и пошел вперед, не оглядываясь на своих подчиненных, зная, что они не отстанут от него ни на шаг. Хотя Шубин и был не так давно поставлен командиром роты, он уже успел познакомиться со всеми своими бойцами, понаблюдать за ними и поговорить. Хотя бы кратко, но узнать, кто и откуда попал в разведку и как давно. Вот и теперь, пока они шагали, он вспоминал все, что знал о Теплицыне и Савенкове. Оба были земляками-сибиряками и всегда держались вместе. Хотя Савенков и был лет на десять старше своего товарища и в разведку пришел на полгода раньше, но всегда вел себя с ним на равных. Никак не выказывал тому своего старшинства, ни кичился большей опытностью. Все они делили пополам и, насколько знал Глеб, никогда не ссорились.

Когда вышли уже далеко за гмину и не то что саму Бильчу, но и танков не стало видно в темноте, Шубин дал команду остановиться. Луна спряталась за облака, и было уже не так светло, как раньше.

— Посветите мне фонариком, я уточню, куда нам двигаться дальше, — попросил он разведчиков и достал из планшета карту.

На ней красным карандашом было отмечено место, куда, по предположению пулеметчиков, упал сбитый ими немецкий самолет-разведчик. Выходило так, что упал он не так уж и далеко — километрах в двух от того места, где находились сейчас разведчики. Но легко сказать — недалеко. Времени с тех пор, как он упал, прошло немало — час с хвостиком. Если он жив и не ранен, спокойно мог за это время добраться до лесочка — даже по сугробам.

Но выбирать не приходилось. Приказ есть приказ, и Шубину в любом случае надо было его выполнять: либо, дойти до самолета и обнаружив умершего фрица, забрать у него документы, либо пуститься в погоню за живым летчиком и не дать тому добраться до своих частей, стоящих на другом краю леска.

Разведчики нацепили снегоступы и быстро, как только могли позволить темнота и мокрый снег, направились в ту сторону, куда упал самолет. Ветер начал усиливаться, снова на небе появилась луна. Она равнодушно смотрела сверху на трех людей, и ей было все равно, куда они спешили и с какой целью.

Вскоре Глеб рассмотрел темнеющий вдалеке силуэт самолета. Вернее, даже не силуэт, а нечто неясное и бесформенное. Теперь у разведчиков появился реальный ориентир — не на карте, а на местности.

— Товарищ капитан! — окликнул Глеба и указал в ту же сторону, куда смотрел Шубин, Леонид Савенков. Одновременно с Шубиным он рассмотрел в поле предмет, который был принят ими за упавший самолет. — Похоже, что нам туда.

— Туда, туда, — согласился Глеб и пробежал в сторону, куда показывал Савенков.

На ходу все трое сняли автоматы с плеча — мало ли какой сюрприз их мог ожидать впереди? Но сюрприза в виде засевших в сугробе немецких разведчиков не оказалось. Не оказалось в самолете и никакого летчика — ни убитого, ни живого. Зато на снегу были четко видны следы, а вернее ямы, которые сказали разведчикам, что летчик выпрыгнул из кабины прямо в сугроб и пошел пешком, увязая в сугробах. Подсветили фонариками дальше и определили, что он хотя и был ранен, но и несильно, и, по всей видимости, не в ноги, а куда-то выше пояса, скорее всего, в правое плечо или руку. Следы крови на снегу виделись довольно четко, и все они были справа от уходившего по глубокому снегу человека.

— Далеко он таким макаром не уйдет, — заметил Теплицын. — Быстро выдохнется по сугробам себе путь прокладывать.

Он посветил фонариком в сторону уходивших от самолета следов и, что-то, видимо, углядев, кивнул своим мыслям. Потом сказал, обращаясь к Шубину, который, не теряя времени, с трудом взобрался на крыло и обследовал в тот момент кабину уткнувшегося носом в снег самолета:

— Догадался фриц, что надо не идти, а ползти по снегу. Так проще и быстрее можно передвигаться.

— Если ранен в руку или плечо, то далеко не уползет, — подхватил Савенков. — Но и времени нам терять не стоит. Командир, вы пока тут в самолете поищите, чего надо, а мы с Юрой вперед пойдем. По следу.

— Да я, собственно, все осмотрел, — отозвался Шубин. — Если что-то и было, немец все это с собой прихватил. Идемте. — Глеб спустился и, встав на снегоступы, тяжело потопал ими по снегу, утаптывая снег под собой, чтобы легче было идти. — Все равно липнет, зараза, — посетовал он, имея в виду слой мокрого снегана основании снегоступов.

— Салом натереть, оно, конечно, было бы лучше, — заметил Савенков.

Глеб ничего не ответил, и они втроем снова поспешили вперед.

Немец оказался на удивление шустрым и выносливым. Несмотря на ранение, он все-таки успел добраться до лесочка и даже отползти на некоторое расстояние от поля, в кустарник. Но тут силы покинули его. Кровопотеря все-таки дала о себе знать. Видно было, что летчик не так давно добрался до кустов — следы на снегу были совсем свежими. Когда разведчики нашли его, он был без сознания. Присев возле него на корточки, Глеб первым делом забрал у него пистолет, который немец держал в левой руке. Правая, как разведчики и предполагали, была ранена у самого предплечья и плетью висела вдоль вытянувшегося в кустарнике тела.

— Жив? — спросил Глеба Савенков.

— Жив, дышит, — ответил Шубин и вдруг, подняв голову, прислушался. Затем поднял руку, давая понять остальным, чтобы вели себя тихо.

Теперь не только Глеб, но и оба сибиряка услышали негромкие голоса, говорящие на тявкающем немецком, и щелканье затворов карабинов. Оба разведчика разом, как по команде, упали на снег, откатились за ближайшие деревца и замерли. Шубин, который все еще оставался возле немца, упал на колени, пригнулся, чтобы его не было видно из-за кустарника, и приготовил к стрельбе автомат, сняв его с предохранителя. Но, видимо, их уже заметили. Впереди все звуки затихли, и наступила тягучая, тревожная тишина ожидания. И советские бойцы, и немецкая разведка выжидали, кто первый выдаст свое местонахождение.

Наконец немцы не выдержали, и с их стороны раздался одиночный выстрел. Пуля, пролетев мимо Шубина, глухо стукнув, увязла в дереве позади него, чиркнул от ствола небольшой фонтанчик коры, посыпавшейся на снег. И может быть, именно из-за выстрела, а может, и по какой-то другой причине немецкий летчик очнулся и открыл глаза.

— Тсс, — приложил палец к губам Шубин.

Он был уверен, что немец последует его совету и не станет ничего говорить или кричать, но на всякий случай навалился на него всем телом так, что тот толком не мог даже дышать, а не то чтобы попытаться крикнуть. Раненую руку немца Глеб старался не задевать и прямо в самое лицо прошипел ему по-немецки:

— Тихо лежи. Понял?

Раздался еще один выстрел, но теперь уже не в сторону Шубина, а куда-то влево от него. Савенков и Теплицын лежали тихо, на выстрелы не отвечали, ждали удобного момента.

Прошло еще несколько долгих минут, и немцы, решив, что им все-таки почудилось и никаких советских солдат в лесочке нет, стали по одному выходить из-за своих укрытий. Сначала выглянул один, потом он и вовсе вышел из-за темнеющего на фоне снега ствола. Вот еще один фриц показался из-за густой тени кустарника. За ним появился третий, четвертый, пятый…

Глеб лежал и считал немцев. Всего насчитал шестерых. Получалось по два на брата. Фрицы собрались вместе, но стрелять в них сейчас было не очень удобно, так как они все еще находились далеко и могли снова спрятаться, затеряться среди темных кустов и стволов. Шубин посмотрел в сторону Савенкова. Тот лежал недалеко от него на животе, плотно прижавшись к насту, наполовину скрываемый от фрицев деревом. Глеб определил, где может находиться Теплицын, стал выискивать его взглядом, но так и не увидел.

Немцы все еще топтались на одном месте, не решаясь что-то предпринять. Потом кто-то из них — видимо, старший в группе — что-то коротко произнес, и фрицы рассыпались в стороны так быстро, как, скажем, рассыпается горох по полу. Рассредоточившись, они осторожно пошли вперед. Немец под Шубиным завозился и закряхтел. Видимо, Глеб, увлекшись наблюдением за врагом, уж очень сильно придавил его или задел раненую руку.

— Тсс, — коротко бросил ему Глеб и сполз с него. Неторопливо подполз ближе к ветвям куста, выстрелил по ближайшему к нему фрицу и сразу же направил дуло на второго, который не успел спрятаться за деревом. Еще один выстрел, и теперь уже два немца лежали на снегу и не шевелились. Впрочем, убиты они были или только ранены, Шубину разбираться было некогда. Савенков, практически одновременно с ним, тоже открыл огонь по подошедшим уже совсем близко немцам, но попал только по одному фрицу, остальные успели укрыться за деревьями и открыть ответный огонь.

Глеб быстро оглянулся и проверил, жив ли летчик. Тот лежал тихо, не шевелясь, но было непонятно, впал ли он снова в беспамятство, или просто у него не было сил что-то предпринимать. Шубин посмотрел в сторону Савенкова. Тот кивком дал понять, что все у него нормально, и снова отвернулся в сторону врага, но, как и Глеб, не стрелял, выжидал удобного момента. Немцы тоже прекратили стрельбу — может, берегли патроны, может, по какой-то другой причине. Глеб видел, как они под прикрытием деревьев перебегают с одного места на другое, по всей видимости стараясь подойти к разведчикам ближе.

Он подумал о Теплицыне. Куда тот мог подеваться? Никакой другой стрельбы, кроме как со стороны Савенкова и немцев, Шубин не слышал. Он хотел было еще раз осмотреться и поискать Юрия взглядом, хотя и понимал, что отыскать разведчика, который не хочет, чтобы его заметили, да еще в полутьме и в белом маскировочном комбинезоне на белом снегу, будет нелегко, но тут Теплицын сам дал о себе знать. Справа от Глеба и позади немцев раздалась автоматная очередь. Стреляли точно не из немецкого автомата, а из ППС-43, в котором режим одиночного огня отсутствовал. Да и по звукам было слышно, что это бьет именно ППС.

— Один, два, три, — сосчитал Шубин и тоже открыл огонь, но не столько для того, чтобы кого-то из немцев убить, сколько для того, чтобы дезориентировать врага.

Слева от него открыл огонь и Савенков, который успел перекатиться еще дальше от Глеба и даже встать на ноги.

«Удивительно ловко у него получается, словно на ногах нет никаких снегоступов», — успел подумать Глеб о Савенкове и вдруг уловил за спиной какое-то движение.

Он перекатился с живота на спину, выставив автомат перед собой, и увидел, как над ним буквально завис раненый летчик, занеся над головой длинную и толстую палку. Пока Шубин был занят стрельбой, немец, очнувшись, решил, что у него хватит сил, чтобы напасть на советского разведчика и завладеть его оружием. Удар дрына пришелся как раз на то место, где только пару секунд назад была голова Глеба. Но, видимо, летчик не рассчитал силы, потому как вместе с палкой повалился на землю, уткнулся лицом в снег, да так и остался лежать.

— Шустрый, однако, — недоуменно покрутил головой Глеб.

Он опустил автомат и вдруг понял, что больше не слышит никаких выстрелов ни со стороны своих разведчиков, ни со стороны немцев. Оставив впавшего в забытье немца без внимания, он снова перевернулся на живот и осмотрел местность. С той стороны, где совсем недавно были немцы, никого не было видно. А слева к Глебу подходил Савенков. Он шел прямо, не скрываясь за деревьями, из чего Шубин понял, что опасаться уже некого. Он сел на снег и, нагнувшись к летчику, перевернул того на спину.

— Жив? — коротко спросил Савенков.

— Дышит, — ответил Глеб, и они с Леонидом рассмеялись. — А где Теплицын?

— Тут я! — отозвался за его спиной Юрий. — Оружие у немцев собирал. Мало ли что, вдруг пригодится.

— Думаешь, что эти шестеро — еще не все и немцы могли послать больший отряд?

— Не шестеро, а семеро, — уточнил Теплицын, скидывая себе под ноги три карабина и четыре автомата. — Думаю, что нашу стрельбу могли услышать и еще отряд выслать, чтобы отбить своего «сокола», — кивнул на все еще лежавшего рядом с Шубиным летчика.

— Надо уходить, — заметил Савенков, осматривая темнеющий вокруг них лес.

— Да, надо уходить, — согласился Шубин.

— А с этим как быть? — снова кивнул в сторону пленного Теплицын.

— Возьмем с собой, — категорично заявил Шубин. — Рана у него, похоже, несмертельная. Только вот крови, кажется, много потерял. Но раз сил хватило на меня палкой замахнуться, то жить будет, — усмехнулся он.

— Хороший дрын, — поднял палку Савенков. — Надо бы еще добыть один такой, так и волокуши смастерить можно.

— Сейчас организую! — Теплицын развернулся и направился обратно в ту сторону, из которой только что пришел.

Через минуту он вернулся и принес еще одну палку — немного длиннее и чуть толще. Не говоря друг другу и Шубину ни слова, сибиряки принялись «колдовать», сооружая из палок, запасных снегоступов и ремней, что сняли с немецких автоматов и карабинов, волокуши. Минут через пятнадцать все было готово. Уложили на самодельные сани летчика, предварительно закутав его в шинель, снятую с одного из немецких солдат, и привязав его веревками к волокушам. Шубин помогал им как мог, но в основном всю работу сделали Савенков и Теплицын, а Глебу оставалось только удивляться их сноровке и быстроте, с которой они действовали.

Потопали обратно. Впереди шел Шубин, за ним Теплицын тянул на волокушах раненого немца, прикрывал отход Савенков. Трофейное оружие сложили поверх раненого, чтобы не тащить все на себе и в случае внезапной погони иметь свободные руки. Но погони, на их удачу, не случилось, и уже через два часа после того, как они вышли из лесочка, разведчики добрались до окраины Бильчи.