И снова поехали, но уже неторопливо и осматриваясь по сторонам, нет ли где-нибудь поблизости спрятавшихся в лесу немецких частей или замаскированной военной техники. Но так ничего до самого выезда из лесополосы и не обнаружили.

Отъехав около километра, выехали на открытое место. Перед ними был хутор. Почти такой же, какие Глеб когда-то видел на Западной Украине, но только побольше и побогаче. Это было видно и по самому дому — добротному и ухоженному, и по множеству хозяйственных построек, которые стояли неподалеку от дома. Полякам, в отличие от украинцев, никто обзаводиться своим личным хозяйством не запрещал.

Но, несмотря на то что сараев на хуторе было много, видимых следов, что в них сейчас содержат какую-нибудь живность, не наблюдалось. Все постройки были заметены снегом, никаких человеческих следов и тропинок, ведущих к ним от дома, не было видно. По всей видимости, немцы и тут выгребли все, что могли. Впрочем, сам хутор был все же обитаем. Возле дома, у дверей и во дворе, снег был утоптан. Рядом с домом стоял небольшой сарай-дровяник, к которому вела узкая тропинка, неподалеку от него бегала непривязанная небольшая собака.

Все это Глеб успел рассмотреть, выйдя из машины, которую остановил неподалеку от дома. Собака хотя и увидела его, но никак на приезд чужаков не отреагировала. Не выскочила со двора и не стала на них лаять, а просто стояла и смотрела на Шубина и на машины у дома. Видимо, горький опыт прошлого научил ее молчать и не реагировать на такие вот визиты.

Из дома им навстречу тоже никто не вышел, из чего Глеб сделал вывод, что их опасаются и сидят тихо, надеясь, что машины, постояв, поедут дальше. Позвав с собой Александрова, он направился к дому. Поднялся на крыльцо, дернул дверную ручку, но дверь оказалась запертой. Шубин громко и решительно, как это могут делать только немцы, стал стучать в дверь. Через минуту она отворилась, и в проеме появилась укутанная в теплый платок женщина. Она молча отошла, пропуская незваных гостей в дом.

По ее поведению Шубин понял, что немцев или полицаев в доме нет, иначе к нему вышла бы не хозяйка хутора, а кто-нибудь из ее постояльцев. Впрочем, возможно, что женщину просто послали открыть дверь, а сами остались сидеть в теплой комнате. Но когда Глеб вошел в дом, он убедился, что, кроме женщины, открывшей двери, двух стариков и троих ребятишек никого больше нет. На всякий случай он решил сразу не раскрывать ни себя, ни цели визита и спросил по-польски, но подражая немецкому акценту:

— Мужчины в доме есть?

— Вон один в углу сидит, а второй на печке, — показала рукой женщина сначала на старика у стены, а потом на мальчика лет шести-семи, который с любопытством и одновременно со страхом смотрел на Глеба с полатей.

— Женщина, я спросил не про старика и мальчика, а о муже! — повернулся к полячке всем телом Шубин и строго посмотрел на нее. — Есть у тебя муж? Или, может быть, взрослый брат?

— Муж на соседний хутор уехал еще рано утром, — неохотно ответила хозяйка. — Детей кормить нечем, поехал полбы одолжить.

Сказала, а сама невольно посмотрела в ту сторону, где за столом сидела старушка и что-то шила. Но посмотрела не на саму старушку и даже не на ее шитье, а куда-то вниз, на пол. Глеб шагнул в ту сторону и почувствовал, как под ногой скрипнула половица. Он улыбнулся, поняв, что где-то рядом со столом есть в полу ход в погреб. Но сразу показывать, что о чем-то догадался, не стал, а спросил женщину:

— На чем уехал? На санях? У вас есть лошадь?

Женщина поняла, что сказала что-то, чего не должна была говорить, закрыла рот рукой и испуганно посмотрела на старика. Тот нахмурился, осуждающе покачал головой, встал со своего места и тихо заговорил, обращаясь к Шубину:

— Так нет у нас лошади-то, пан офицер. Вернее, есть, но такая старая, что еле ноги передвигает. Вот на ней сын с утра и поехал. Только глупая баба неправильно сказала. Не на соседний хутор он поехал, а в город, в Хмельники. Только завтра вернется. На такой-то кляче, как у нас, быстрее никак не получится.

Глеб едва успел подавить невольную улыбку, отвернулся к двери, шагнул в ее сторону, словно намереваясь уйти, но тут же резко развернулся и посмотрел на старика. Он успел увидеть надежду в его глазах, которая тут же пропала, и сказал по-польски, но уже безо всякого акцента:

— Нехорошо обманывать немецких офицеров. Это может стоить вам очень дорого. Ведь ваш сын никуда не уехал, правда? Он прячется.

По старику было видно, что он растерялся и испугался одновременно. Он сел, потом снова встал. Посмотрел сначала на свою старую жену, потом на невестку и тихо сказал:

— Пан офицер ошибается, моего сына и вправду нет дома. Он еще утром уехал, — бормотал старик, опустив глаза и глядя в пол. — Мы…

— Ладно, не хотите говорить, так и не надо, — прервал его Шубин и решительно шагнул к столу. — Прошу пожилую пани встать и отойти к своему мужу, — строго сказал он, обращаясь к старухе. — И вы тоже отойдите к стене, — повернулся он к женщине.

Та побледнела, затеребила концы платка, который с головы скинула на плечи, но послушно отошла, куда ей было сказано, и, обняв старую женщину за плечи, замерла, глядя на Шубина испуганно-напряженным взглядом.

Глеб отодвинул стул и откинул в сторону коврик. Под ним действительно был ход в погреб — деревянная крышка с колечком, чтобы удобнее было открывать подпол.

— Я посмотрю? — спросил он и, не дожидаясь ответа, дернул за кольцо.

Поднял крышку, отложил ее в сторону рядом с прямоугольной дырой в полу и стал осторожно спускаться по лестнице в темноту погреба. Но на середине вдруг остановился и, наклонившись в темноту погреба, сказал, четко произнося слова по-польски:

— Мы не немцы, выходите. Надо поговорить. Нам нужна ваша помощь.

Кто-то зашевелился в темноте, но не ответил и выходить не торопился.

— Да выходите же вы! — начал нервничать Шубин. Он выпрямился, повернулся к Александрову и сказал ему, уже не скрываясь, по-русски: — Леша, загоняй машины во двор. И ворота не забудь закрыть, когда въедете.

— А эти? — кивнул Алексей на стоявших у стены под его присмотром поляков.

— Никуда они не денутся, — ответил Глеб.

И вправду, едва только Шубин перешел на русский язык, обе женщины и старик стали удивленно переглядываться между собой, а после того, как Александров вышел из комнаты, старуха, наклонившись, что-то быстро сказала невестке, и та крикнула, сделав шаг по направлению к погребу:

— Тадеуш! Францишек! Выходите! Это русские! — И тут же пояснила Шубину: — Это мой муж и старший сын, пан офицер. Они всегда прячутся в погребе или на чердаке, когда мы видим, что к нам во двор кто-то заходит. Даже соседи не знают, что Тадеуш и Францишек дома. Мы всем говорим, что наши мужчины уехали.

Глеб стоял возле погребной ямы и наблюдал, как из нее неторопливо и все еще с некоторой опаской вылезают двое — мужчина лет под сорок и шестнадцатилетний подросток. Парнишка сразу же подошел к матери и старикам и уже оттуда с любопытством стал смотреть на Шубина. Мужчина же, немного потоптавшись в смущении и не зная, как себя повести, все-таки протянул ему руку и сказал:

— Мы рады, — и оглянулся на жену и родителей, словно бы ища у них поддержки.

Старик первым шагнул к Шубину и тоже протянул ему руку.

— Нам нужна ваша помощь, — сказал Глеб, пожимая еще довольно крепкую ладонь старика. — У нас в машине дети. Они почти раздеты и хотят пить. Если можно…

— Можно, можно, — засуетилась невестка и, накинув на голову платок, пошла к дверям, но Шубин ее остановил и предупредил:

— Но их много. Восемнадцать. И с ними три женщины. Мы вывезли их из Хмельников.

Женщина остановилась и вопросительно посмотрела сначала на Шубина, потом на мужа и стариков, как бы спрашивая у них, что же ей все-таки следует делать.

— Иди, Боженка, иди, — кивнул старик, который, по всей видимости, был главным в доме. — Места всем хватит. У нас горница просторная. Сами видите, — обвел он комнату рукой и обратился к жене: — Старая, давай доставай запасы. Для детей грех еду утаивать.

Женщина вернулась в дом уже через пару минут. На руках она несла маленькую девочку, и по ее щекам текли крупные слезы.

— Матка Боска, Матка Боска, — причитала Боженка. — Бедные детки, бедные детки. Как же так, как же так можно…

Она передала малышку мальчику, сидевшему все это время на печи, и сказала, обращаясь к старшему сыну:

— Францишек, помоги занести деток в дом.

Едва она это произнесла, как в комнату вошла одна из полячек, что ехала в грузовике, и на руках у нее сидел еще один малыш. Такой худенький, такой бледный и несчастный, что старуха, увидев его, тоже не удержалась от слез.

— На печку его, на печку посадите, — мелкими, но шустрыми шажками подошла она к женщине и указала ей рукой на полати. — Юлиуш, а ну слазь! — приказала она внуку. — И Зосю сними с печи. Уже нагрели бока, дайте и другим погреться. Данутка, — обратилась она к старшей внучке, которой и было-то всего лет семь или около того, — принимай малышей на печь. Устрой их там как можно удобнее. Старик, Тадеуш, чего стоите? Доставайте из погреба все, что есть.

Командуя, на месте она не стояла. Быстро передвигалась от печи к столу, от стола к полкам, от полок к печи и снова к столу. Глеб только диву давался — откуда у старушки только силы взялись и куда подевалась ее неторопливая дряхлая слабость, которую он наблюдал совсем недавно?

Пока женщины и разведчики заносили и заводили в хату детей, рассаживали их (малышей — на полати, а тех, что постарше, — на лавку у печи), стол уже заставили разными горшочками и мисками.

Когда Боженка проходила мимо Глеба, он остановил ее:

— Вы скажите бабушке, что детей мы немного уже покормили. Им сейчас много нельзя. Вот теплой водички бы им или еще чего-нибудь жидкого попить. А мы немного погреемся и уедем. Нам нельзя долго у вас оставаться.

— Ничего, ничего, пан офицер, — покивала женщина. — Мы все сделаем. Все хорошо будет. Я сейчас кое-какие вещи дам, детки ведь почти раздеты. Ох, Боженька, Боженька, — снова запричитала она и быстро ушла куда-то за печь.

Старуха посадила за стол женщин, Сару и еще одну девочку лет двенадцати. Остальным детям, которым, как успел заметить Шубин, было примерно от трех до десяти лет, она по очереди давала из большой миски хлебать какое-то густое варево. По запаху, который исходил из него, Глеб понял, что это что-то вроде толченой и разведенной в воде картошки.

Когда горница заполнилась детьми и Глеб удостоверился, что о них позаботятся, он вышел на улицу, позвав с собой Тадеуша. Тот накинул на себя сукману и вышел следом. Во дворе топтались разведчики. К Глебу подошел Астафьев.

— Что дальше? — спросил он. — Нам нельзя долго тут оставаться. И что нам делать с пленными? — показал он на немецкого доктора и медсестру, которые все еще сидели в кабинах грузовиков под присмотром Пини и Савенкова.

— Знаю, но детям надо немного согреться и отдохнуть, — ответил Глеб. — А эти, — посмотрел он в сторону пленных, — пока пусть посидят, поморозятся. — Повернувшись к Тадеушу, он сказал: — У нас в одном из грузовиков важные документы. Нам надо спрятать их. Ненадолго, на неделю или на две. Потом их заберут. Там ящиков двадцать или около того. Куда их можно спрятать?

Поляк задумался на несколько секунд, потом сказал:

— Надежнее всего в один из сараев. Правда, если пройдете туда. Сугробы-то вон какие намело, — кивнул он в сторону построек, занесенных снегом.

— Пройдем, — заверил его Шубин. — Только скажите, куда именно можно все отнести.

— Да вот, хотя бы в ближний сарай и отнесите. Мы в нем летом корову и лошадь держали, теперь вот пустует. Корову немцы увели, а лошадь я успел спрятать в лесу. У нас там заимка. Мы с отцом и женой в ней иногда ночуем, когда дрова на зиму заготавливать ездим.

— Так у вас все-таки есть лошадь? — одними уголками губ улыбнулся Шубин.

— Есть, — признался Тадеуш. — Надо же нам хоть как-то выживать. Детей малых трое да старики. Всех кормить надо. Без лошади — никак. Вы ящики не в сам сарай, а на стрич закиньте. Видите, к нему лестница приставлена? — показал он рукой в сторону сарая с приставленной к чердаку лестницей.

— Хорошо, спасибо, — ответил Шубин и, перейдя на русский язык, приказал Александрову: — Алексей, разгружайте ящики и относите их вон к тому сараю. На чердак составите.

Дважды повторять не пришлось, все дружно взялись за разгрузку, и уже через полчаса все ящики с документами перетаскали на чердак, а следы снова забросали снегом, чтобы не было видно, что к сараю кто-то пробирался.

Еще полчаса Глеб дал всем разведчикам на отдых и обед. Потом подозвал к себе Астафьева и сказал:

— Ренат, на этом хуторе мы по крайней мере какое-то время будем в безопасности. Поэтому сделаем так: пока дети отдыхают в тепле, надо сходить и разведать дорогу в сторону Глинки. Это маленькая деревенька на пути к Бжезинам. Если ее и еще одну такую же небольшую деревню — Волю-Бокшицкую — проедем без проблем, то сразу за последней можно уже будет связываться с нашими и ждать самолет.

Ренат развернул карту и, внимательно изучив ее, удивился:

— Ну и память у тебя, Глеб! И как ты только все эти польские названия запоминаешь? От этого хутора до Бжезин осталось-то всего ничего — километров шесть или шесть с половиной. Если дороги свободны, запросто проскочим.

— Ну а если нет, то придется нам пешком топать эти километры по лесу да по сугробам, — заметил Глеб. — Не хотелось бы… Поэтому и надо проверить, что на дорогах делается. Сам пойдешь или пошлешь кого-нибудь?

— Сам пойду. Возьму с собой Пиню и Летицу. Втроем сподручнее.

— Не буду говорить, чтобы были осторожны, — усмехнулся Шубин. — И без меня все знаете. Сколько вам времени понадобится? Часа хватит?

— Думаю, да, — уверенно ответил Астафьев. — Чтобы узнать, ищут нас немцы или нет — далеко идти не надо.

Было уже около полудня, когда Астафьев, Летица и Пиня ушли проверить дороги. Глеб распорядился ввести пленных в дом. Но в горницу, где находились дети и хозяева дома, их не пустили. Заперли в чулане при сенях и часовым оставили Сергея Китаева.

Дети, немного отогревшись, задремали. Малыши — на полатях, а те, что постарше, дремали, сидя на лавке и прислонившись к теплому боку печи. Боженка и старушка раздали детям старенькую одежку. Кому-то досталась одежда от хозяйских детей, а кому-то дали одежду от взрослых.

— Ничего, что великовата, — приговаривала Божена, помогая женщинам одевать ребятишек. — Рукава и штаны закатать можно. Веревочкой подпояшем, и хорошо будет. Зато теплей.

Женщинам из старого сундука с тряпьем тоже выдали кому теплый платок, а кому кофту.

— Хорошо, хоть наши тряпки немцам не нужны были. А так все, что можно, забрали, — жаловалась старушка женщинам. — Всю скотину со двора увели, почти всю муку и картошку вывезли. Слава богу, успели немного в лесу, в яме, спрятать, а то зимой совсем было бы нечего есть. Плохо только, что дети без молока.

— Ничего, скоро Советы придут, — утешая старушку, отвечала ей одна из женщин. — Вот, — кивала она на Шубина, сидевшего прямо на полу, прислонившись к стене рядом с дверью, — раз уж их разведка до нас дошла, то совсем скоро и остальные войска подтянутся. Я правильно говорю, пан офицер?

— Правильно, — подтвердил Глеб. — Уже скоро до вас дойдем. Всю Польшу от фашистов освободим, потом дальше, до Берлина, фрицев погоним.

— И Гитлера там встретите? — подошел к Глебу восьмилетний Юлиуш и присел рядом с ним на корточки, внимательно рассматривая его.

— И Гитлера встретим, и хвост ему накрутим, — улыбнувшись, подтвердил Шубин.

— А что, у Гитлера разве хвост есть? — Глаза мальчика сделались круглыми от удивления.

— Есть, внучок, есть, — ответил мальчику вместо Шубина его дед. Он сидел неподалеку от Глеба и вместе с Тадеушем и Францишиком сооружал из соломы, кусков брезента и веревочек некое подобие обуви для детей, большинство из которых были босы. — У черта хвост завсегда есть, — добавил старик и подмигнул внуку. — И рога тоже. Так и у Гитлера — и хвост, и рога имеются. И копыта.

— Ну дела! — подивился мальчик, принявший вполне серьезно объяснения взрослых. — А у остальных немцев хвосты тоже есть? — спросил он у деда.

— А вот этого я точно тебе сказать не могу. Может, у кого-то есть, а может, и нет. Чего не знаю, того не знаю, — пряча улыбку в бороду, развел руками старик.

Юлиуш отошел к детям, сидевшим на лавке у печи, и о чем-то стал с ними шептаться. Видимо, расспрашивал, не видел ли кто из них хвост у немцев. Дети, согревшись и поев, немного повеселели, и некоторые из них, разговаривая с хозяйским сыном, даже улыбались каким-то его словам.

Глеб, наблюдая за ними, думал, что какие все-таки удивительные существа эти дети. Только совсем недавно они пережили такое, что не всякий взрослый смог бы выдержать, а ведь не сломались, не потеряли веры в добро, в жизнь. Стоило им почувствовать, что они в безопасности, что им тепло и животы не сводит от голода, и вот, посмотрите — они уже улыбаются. И только в глазах у них все та же мука и настороженность, та же боль и смертная тоска, которая еще долго будет тревожить их души и от которой, наверное, им не избавиться всю их оставшуюся жизнь. Как не избавиться и от воспоминаний о тех днях и месяцах, которые они провели в этом треклятом «госпитале».

Он прикрыл глаза и незаметно задремал, поэтому не слышал, как к нему подошли старая хозяйка и ее невестка.

— Послушайте, пан офицер, — положила ему на плечо руку Боженка.

Шубин открыл глаза и, улыбнувшись женщинам, с трудом встал. Негоже было вести разговор с женщинами, сидя на полу.

— Да-да, я вас слушаю, — сказал он и посмотрел на старую женщину.

— Мы тут посоветовались семьей и решили: пускай малыши останутся у нас, — сказала Боженка, а старуха кивнула, подтверждая слова невестки. — Хотя бы не все, а самые маленькие и слабые. Куда их по такому-то холоду везти? Они и так еле дышат. А мы их тут на ноги поставим. Тем более что уже совсем скоро ваши солдаты погонят немцев с нашего воеводства. Так?

— Так, — подтвердил Глеб.

— Вот мы и надумали просить вас: оставьте нам тех, что на печи лежат. Их там шестеро. Совсем маленькие, еще, наверно, и пяти лет нет. Двоим так и вовсе три годика на вид, — вздохнула старушка и добавила: — Очень уж они слабенькие.

Шубин задумался. С одной стороны, женщины были правы, и самые маленькие дети могут не выдержать оставшийся путь. Он и сам не знал, какими будут эти несколько километров до места высадки самолета. Возможно, что немцы все-таки их выследят, и им придется идти пешком через лес. Всем — и взрослым, и детям. Тогда точно малыши не дотянут до того момента, когда их доставят в безопасное место.

Но, с другой стороны, если немцы выследят путь грузовиков, они доберутся и до этого хутора.

— У вас есть куда спрятать ребятишек на случай, если к вам придут немцы или полицаи? — спросил он. — Если они всерьез начнут искать, то никакой погреб не поможет. Я ведь сразу узнал, что в горнице есть подпол. Половица ходуном под ногами, значит, внизу пустота. Значит, и немцы тоже узнают.

Женщины переглянулись и несколько секунд молчали, потом старушка сказала:

— Есть у нас место, где их спрятать. Спрячем на чердаке. Там когда-то комната еще одна была, под самой застрехой. Летом мои сыновья играли в ней, когда еще мальчишками были. Туда по лестнице надо было подниматься. Но потом Тадеуш свалился оттуда, и муж заколотил досками вход в эту комнату, и лесенку убрал. Но если пару досок снизу выбить, то можно будет их сдвинуть и в эту комнату попасть…

— Что ж, — подумав, кивнул Глеб. — Если так, то я оставлю вам малышей. Нам действительно будет без них проще. Да и правы вы — слабые они очень, могут и не выдержать дороги.

Старушка улыбнулась и, обняв Шубина, перекрестила его, чем несказанно смутила разведчика. Боженка тоже поблагодарила Глеба, и женщины, о чем-то пошептавшись, отошли к своим домочадцам, чтобы сообщить им, чем закончились их переговоры с советским разведчиком.

Шубин посмотрел на часы, висевшие на стене. Было почти три часа дня, и прошел уже почти час с того момента, как ушли на разведку Астафьев и двое разведчиков. Пора бы им и вернуться. Он нахмурился и вышел во двор. Во дворе нес охрану Александров. Стоял у приоткрытых ворот и следил за дорогой, ведущей к хутору.

— Что у тебя? — спросил Шубин, подходя к Алексею.

— Пока все тихо, — ответил Александров. — Никаких звуков моторов или лая овчарок не слыхать.

— Что-то ребят долго нет, — поделился с ним своими опасениями Глеб. — Пора бы им уже вернуться.

Алексей не ответил, но буквально через минуту показал Шубину на птицу, вылетевшую откуда-то слева от них из-за деревьев. И тут же следом за птицей с той стороны показались двое из трех ушедших в разведку. Они быстрым шагом шли к хутору, а заметив, что возле ворот кто-то стоит, побежали бегом. Это оказались Астафьев и Пиня.

— А Летица где? — спросил у Рената Шубин.

— Я его оставил наблюдать. Глеб, надо уходить. И быстро. Немцы совсем рядом. Наверно, все-таки кто-то видел наши грузовики на той, — он указал рукой в сторону, откуда они подъехали к хутору, — дороге.

— Расскажи подробнее, — попросил Глеб, помогая Александрову прикрыть тяжелые ворота и направляясь к дому.

— Дошли до дороги, и все вроде бы было тихо, — на ходу начал докладывать Астафьев. — Решил сразу не уходить, а понаблюдать. Прошло минут двадцать, мы хотели возвращаться, но тут на дороге появились несколько грузовиков…

— А если короче?

— Если короче, то нас с двух сторон сейчас обкладывают, — торопливо проговорил лейтенант. — Даже не знаю, удастся ли нам прорваться на машинах.

— Если ты не знаешь, то кто знает? — недовольно нахмурился Шубин. — Надо знать точно. Для того ты и в разведку ходил.

Он не стал слушать, что ответит ему его заместитель, и, войдя в дом, скомандовал:

— Всем собираться! Надо быстро загружаться и выезжать. Черт-те что, а не разведданные, — проворчал он уже себе под нос. — Хорошо, хоть Летицу оставил следить.

После его команды все в доме пришло в движение. Но, несмотря на срочность и неожиданность отъезда, команду эту все-таки давно уже ожидали, поэтому никакого волнения или суеты не возникло. Взрослые сразу же подняли на ноги детей и цепочкой повели их на улицу. Из семнадцати детей шестеро малышей оставались на хуторе, и единственной, кто нуждалась в том, чтобы ее несли, была та самая восьмилетняя девочка, которую Глеб увидел самой первой и из-за которой вся эта история и имела продолжение. Ее взял на руки коренастый и крепкий Савельев и понес к дверям уже после всех.

— Держись, дочка, держись. Все хорошо будет, — приговаривал он ласково обнимавшей его за шею девочке. — Как тебя зовут, дочка?

— Ружана ее имя, — подсказал кто-то, и Савельев кивнув, повторил:

— Ружана. Красивое имя.

Девочка же, словно понимая, что ей говорят, доверчиво положила голову на грудь сибиряка и притихла. Все, кто жил на хуторе, вышли провожать разведчиков. Старушка сунула в руки Саре какой-то узелок и, обняв ее, перекрестила. Перекрестила она и оба грузовика, хотя один из них и был полупустой. В него посадили пленных — доктора и медсестру. Машины были готовы выехать со двора, ворота начали открывать, но тут из лесу выбежал Летица и еще издалека замахал руками, делая знак остановиться.

Глеб снова выругался и выскочил из кабины навстречу разведчику. Тот вбежал в ворота и крикнул на ходу:

— Закрывайте, закрывайте! Немцы едут в эту сторону. Оттуда едут, — показал он в направлении, откуда немцы двигались к хутору. — А там, — махнул он в противоположном направлении, — мотоциклы дорогу перекрыли. На дороге грузовики с солдатами…

Ворота сразу же закрылись, и наступила тишина. Все, включая разведчиков и обитателей хутора, посмотрели в сторону Шубина. Глеб понял, что сейчас именно от его решения будут зависеть дальнейшие действия и жизни всех, кто находится по эту сторону ворот.

Решение пришло молниеносно. Впрочем, оно давно уже было у Шубина как запасной вариант на такой вот вполне даже предвиденный им случай.

— Прячьте малышей, — обратился он к старику и Боженке. — Тадеуш, — повернулся он к мужчине, — нам нужен проводник через лес. И возможно, лошадь. Я не могу тебя заставить…

— И не надо, — ответил Тадеуш. — Я покажу, куда идти, и лошадь с санями у меня есть. Выйти можем через заднюю калитку. Правда, она сейчас занесена снегом, и пробраться к ней будет сложно. Но за ней у меня натоптана тропа до заимки. Я два раза в неделю хожу навестить нашу Марту. Это так нашу лошадь зовут. Францишек, пойдешь со мной. Нечего тебе тут с бабами и дедом сидеть.

Паренек, который не отходил от отца ни на шаг, кивнул в ответ и пошел в дом собираться.

— Не забудь прихватить с собой веревку, кресало и ружье! — крикнул ему вослед отец.

Детей стали ссаживать с грузовика обратно. Одна из женщин подошла к Шубину и спросила, что происходит. Глеб коротко, но доходчиво объяснил положение дел. Женщина, по лицу которой было видно, что она напугана, все-таки не стала паниковать, а, вернувшись к остальным, объяснила им, почему было принято решение выгружаться. Кто-то из ребятишек заплакал, но Глебу некогда было смотреть, кто и почему плачет. Сейчас от него зависело слишком много, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как детские слезы. Пускай уж лучше кто-то из детей сейчас плачет, чем умрет от немецкой пули. А в том, что фашисты не станут оставлять кого бы то ни было в живых, сомнений у Шубина не было.

— Надо пройти за дом, а потом вон туда, через огород, — показал ему Тадеуш направление, в котором находилась калитка, выходившая к лесу.

— Глеб, а что делать с пленными и грузовиками? — спросил подбежавший к нему Астафьев. — Ладно, пленных мы с собой возьмем, а грузовики куда девать? Тут их оставлять нельзя, сам понимаешь.

— Понимаю. — И без того озабоченное лицо Глеба стало совсем хмурым. — Придется нам их все-таки за ворота вывезти и куда-нибудь подальше отогнать. Но не к дороге, а… Черт! Не знаю я, куда их сейчас девать, — с досадой признался он. — Если вокруг немцы, то они по-любому свяжут эти машины с хутором и догадаются, что мы в нем побывали.

— Немцы в любом случае выйдут к хутору, — вздохнул Ренат. — А раз так, то, даже если мы сейчас уйдем через лес, они все равно обнаружат это и отправятся следом за нами. С детьми нам далеко не уйти. Поэтому у меня есть предложение.

Глеб посмотрел на него и по решительному выражению его лица понял, какое это было предложение.

— Ренат, я не могу…

«Не могу приказать тебе сделать это», — хотел сказать Шубин, но Астафьев прервал его:

— Мне не нужен твой приказ. Я добровольно решаюсь на это, и даже если бы ты приказал мне обратное, я бы отказался и сделал так, как посчитал бы нужным.

— Но…

— Никаких «но», товарищ капитан. Всю ответственность за последствия я беру на себя.

— Но ты один не можешь это сделать в любом случае, — возразил Шубин.

— Один — не могу. Поэтому возьму с собой еще четырех добровольцев. Мы отвлечем немцев на себя, и у вас будет возможность уйти как можно дальше в лес от хутора. И сделать это нужно очень быстро, Глеб. Пока немцы не свернули на дорогу к хутору и не подошли к нему совсем близко, а то будет поздно…

— Хорошо, раз ты решил и осознаешь все последствия своего решения, то действуй, — ответил Шубин. — Поговори с ребятами, отбери добровольцев…

Глеб понимал, что сейчас он дает добро на гибель половины своей группы. Именно так — на гибель, и никак иначе. Потому что отбиться от множества немцев и при этом остаться в живых — дело, можно сказать, невозможное. Он понимал, что принятое им решение о спасении детей, которое привело к тому, что он потеряет половину своих людей, не будет одобрено его командирами и, значит, разбирательства ему не избежать. Он как командир не должен был принимать решение, которое наверняка приведет к опасной для всей его группы ситуации, а в итоге — к потере людей. Но Глеб не мог поступить иначе. Просто потому, что он прежде всего был человеком, а потом уже командиром разведотряда.

Да и поступи он иначе, не откликнись на боль и страдания детей, как тогда он смог бы смотреть в глаза своим бойцам? Ведь они практически все проголосовали за то, чтобы помочь несчастным детям. Он мог, конечно, не рассказывать им о том, что увидел за забором, оставить всех в неведении и продолжать идти дальше как ни в чем не бывало… В конце концов, у него не было приказа спасать детей, и потому никто бы его не осудил. Но этого Глеб сделать не мог. Иначе ему всю его оставшуюся жизнь снились бы глаза Ружаны — той самой девочки, которую он увидел тогда на носилках санитаров.

— Глеб, — вывел его из задумчивости голос Рената, — со мной останутся Летица, Пиня, Китаев и Александров. С вами — радист Жданович, Савенков, Теплицын и Вальцов.

— Хорошо, — кивнул Шубин, хотя ничего хорошего в том не видел. — Ренат, — остановил он уже собравшегося садиться в кабину грузовика друга. Но кроме имени, ничего так и не смог сказать. Ком горечи стоял в горле и мешал ему говорить. Шубину не один раз за все военные годы приходилось так или иначе терять друзей и любимых, но это не значит, что он привык к этому и считал это нормальным. Просто шла война. Война на то и война, чтобы терять боевых друзей и товарищей и чтобы быть готовым умереть самому. Но это не значит, что у тебя не должна болеть душа. Конечно, если она у тебя есть…

Астафьев, чувствуя настроение друга, подошел к нему, положил руку на его плечо и сказал:

— Я оставил конверт с адресом родителей в своем вещмешке. Напиши им сам. Как хочешь, так и напиши. Хорошо?

— Обещаю, — ответил Шубин и добавил после паузы: — Если мы сами доберемся…

— Вы обязаны добраться, — твердо заявил Ренат. — Обязаны спасти детей и вывезти их. Иначе для чего тогда нам стоило все это затевать? Обещаешь? — спросил он и улыбнулся.

— Обещаю, — снова ответил Глеб, но выдавить ответной улыбки у него не получилось. Он обнял Рената, коротко и крепко прижав его к себе, отпустив, отвернулся и направился к стоявшим неподалеку Тадеушу с Францишеком и разведчикам.

— Идемте, — сказал он, обращаясь к Тадеушу и не глядя в глаза остальным.

Поляки пошли вперед, показывая дорогу. За ними, чтобы хоть немного расчистить путь от снега для женщин и детей, шагал Савенков, за которым Теплицын гнал перед собой пленного доктора и медсестру, потом цепочкой потянулись остальные. За детьми и женщинами двигались Жданович и Вальцов, Глеб шел последним. Перед тем, как скрыться за углом, Шубин остановился и оглянулся. Ворота были открыты настежь. Возле створок стояли Летица и Пиня, они ждали, когда выедет со двора второй грузовик. Глеб видел, как машина, за рулем которой сидел Александров, выехала. Ворота закрыли, и двор опустел…