— Маша, что в эфире? — Шелестов обернулся с переднего сиденья и посмотрел на сосредоточенное лицо девушки, прижимавшей к уху головной телефон.

— Пока ничего, — отрицательно качнула радистка головой. — Не знаю… может, они перешли на другую частоту. Может быть, у них запасная частота.

— Вряд ли, — возразил Сосновский, поворачивая руль машины и объезжая большой камень на дороге. — Смысла нет, когда встреча произойдет максимум через сутки. Все готово. Им не о чем общаться, если только у одной из сторон не возникло какого-то серьезного осложнения. Меня другое беспокоит — что нам делать с Этьеном. Так и будем катать его? Знаешь что, я тут подумал, что всякое может случиться у нас в дороге. Если что, есть одна уловка — мы тоже из СД и тоже ищем Клаусена, чтобы его уничтожить, дабы он не достался американцам. Вообще никому. Вроде бы у нас такой приказ лично Гиммлера!

Шелестов снова посмотрел на девушку, но Мария была сосредоточена на эфире и не слышала слов Михаила. Максим не любил торопиться с выводами и решениями, которые могут оказаться необратимыми. Сейчас устраивать Леблану многочасовые допросы нет времени. Да и француз пока не сказал ничего нового о своей связи с СД. Изменится ситуация, изменится и отношение к предателю, а пока… Неожиданно задняя машина замигала фарами и стала останавливаться.

— Что там у них? — недовольно произнес Шелестов, оборачиваясь. — Остановись, Миша…

Длинная пулеметная очередь прошла прямо перед капотом машины, взметая дорожную пыль, мелкие камни. Сосновский всем телом ощутил, как несколько пуль прошили тонкий металл кузова и капота машины. Рванув руль влево, Михаил резко нажал на тормоз, машину сразу понесло по мелкому щебню юзом, но понесло вбок, и следующая пулеметная очередь прошла мимо. Это была засада вне всяких сомнений, и рефлексы сработали мгновенно. Всем не уйти, кто-то должен отвлечь нападающих на себя, дать время группе рассредоточиться и принять решение. И Сосновскому было удобнее всех сделать это, ведь он был за рулем головной машины. На все ушла буквально секунда, когда Михаил заорал:

— Канистру сюда и прыгай! Машку с собой!

Шелестов перегнулся, схватил канистру с бензином и бросил ее на пассажирское сиденье, а сам, выхватив рацию из рук Марии с криком «прыгай», оттолкнулся и выпрыгнул на дорогу. Максим интуитивно старался обхватить прибор руками, прижать к груди, животу, чтобы не ударить его о камни. Сейчас он был дороже многого, даже патронов или автомашин. Откатился Шелестов к самой отвесной стене и, ударившись головой о камень, на миг потерял сознание. Сосновский боковым зрением заметил, что девушка выпрыгнула из открытой машины, и тогда нажал на газ, снова выворачивая руль. Только бы успеть поставить ее прямо, думал он лихорадочно. Нажав на тормоз, он понял, что машина неуправляема. Перебит тормозной шланг или цилиндр. Педаль просто провалилась до пола. И теперь оставалось только одно…

Пригнувшись к рулю, Сосновский выхватил из бокового кармана эсэсовского френча гранату, выдернул чеку и сунул ее под канистру на пассажирском сиденье. И только потом он выпрыгнул из машины сам, ударился плашмя о землю, разбил о камень бровь и, стиснув зубы от боли, замер на месте. Нужно перетерпеть, пусть решат, что я убит, а потом рывком из-под огня, в сторону, под защиту камней или еще чего-нибудь. Потом придумаю…

Лихорадочные мысли прервала страшная вспышка одновременно со взрывом гранаты. «Где автомат?» — успел подумать Михаил и стал шарить по земле рукой. Оглушенный падением, он никак не мог открыть глаза. Точнее, один глаз, еще не поняв, что половина его лица залита кровью. Чьи-то руки схватили его под мышки и поволокли по дороге куда-то. Одним полуприкрытым глазом Сосновский видел, как ярко горит огонь на каких-то обломках. Кажется, это все, что осталось от штабного вездехода… Жаль, хорошая все же была машина. С высокой проходимостью и надежная…

Мария упала удачно, по-спортивному на землю. Оружия у нее не было, а значит, вести бой и кого-то прикрывать она не могла. Ее подготовка, пусть маленький, но боевой опыт подсказывали, что сначала нужно вернуться к оружию, а потом уже вступать в бой. И оружие осталось в задней машине. От горящего вездехода валил черный дым. И это сразу навело девушку на мысль, что дым нужно использовать, прикрыться им. И она, вскочив, пробежала несколько метров, упала и перекатилось в сторону, как ее когда-то учили инструкторы. Снова вскочив, она добежала до «Доджа» и юркнула за машину, присев за задним колесом. Кажется, слышалась стрельба, но пули рядом не свистели. И Мария подняла голову, осматриваясь.

— Будь здесь! — приказал Буторин.

Связанного Леблана отвели к скале сбоку от дороги и усадили там. Рядом расположился и Зальцман. Ученый все пытался высунуться и понять, что происходит на дороге. Он, судя по всему, очень переживал за командиров — Шелестова и Сосновского. Очень не хотелось Зальцману, чтобы эти люди, гарантировавшие ему спасение и защиту, погибли. И тогда он снова останется один на один с нацистской, теперь уже ненавистной ему системой. Точнее, с ее злобными кровожадными остатками.

Буторин и Коган, отправив и Марию к скале вместе с Зальцманом и французом, схватились за оружие и снова вернулись к «Доджу». Надо было понять, что там случилось во время взрыва, что с Сосновским и Шелестовым. И вообще решать, что делать дальше. Отходить или атаковать.

Мария тоже до такой степени была напряжена и озабочена событиями, что больше внимания уделяла дороге. Поэтому она не сразу заметила, что француз уже почти развязал руки, освободился. Леблан отшвырнул веревку, которая связывала его руки, и бросился по дороге назад. Ни у Марии, ни у Зальцмана оружия при себе не было. Может быть, это и спасло их. Но девушка храбро бросилась за французом, пытаясь схватить его за рукав куртки, за воротник. Но предатель был ловок — он отшвырнул руку девушки, а когда разозлившаяся Мария просто бросилась ему под ноги и обхватила его за колени, он упал вместе с ней. Этьен зажал девушке рот ладонью и быстро заговорил, глядя ей в глаза:

— Маша, поверь мне, я не виноват. Меня заставили, мне угрожали, я правда люблю тебя. Это искренне, это есть на самом деле, не мешай мне, я должен. Иначе меня убьют…

— Ты врешь! Ты все врешь, — пытаясь освободить рот, выкрикивала она предателю в лицо. — Подонок! Мерзавец!

Как ни старался Леблан, но Маша не выпускала его, она вырывалась, боролась отчаянно, пытаясь закричать, вырвать свои руки. Она не верила в его слова, она уже ненавидела этого человека не за обман, не за его льстивые признания, а за то, что он предал товарищей, которые погибали. И сейчас. Там что-то произошло, возможно, и Сосновский с Шелестовым погибли. И снова это из-за Леблана! Он навел эсэсовцев на их группу, он оставлял записки преследовавшей группе немцев. И когда француз понял, что ему Марию не переубедить, когда он понял, что их борьба скоро станет видна другим русским, он решился на крайнее — схватил Марию за горло и стал душить.

Буторин пытался что-то различить в дыму горящих останков автомашины, когда Коган ругнулся и, не советуясь, вдруг пополз вперед, потом вскочил, перебежал и снова упал, пополз.

— Куда ты? — прошипел со злостью Виктор. — И себя погубишь, и им не поможешь.

Теперь ему одному отвечать за все хозяйство, что осталось, и как-то попытаться помочь Борису. Держа наготове автомат, Буторин обернулся назад и вдруг, к своему ужасу, увидел под скалой только одного немца. Ни Леблана, ни Марии там не было. Только этого еще не хватало. Буторин, прячась за машиной, сразу же повернулся назад и увидел дикую картину — Мария боролась и боролась безуспешно с французом, который уже пытался ее задушить. Каким образом Леблан успел развязать свои руки и попытался убежать, было непонятно, но сейчас у него были все шансы скрыться.

У предателя не было другого выхода. Он понял, что Буторин все понял и его попытка сбежать сорвалась. Он в отчаянии оставил Марию и бросился по дороге назад, намереваясь скрыться за поворотом. У Буторина не было времени бегать еще и за французом, когда вся группа была в смертельной опасности. Оперативник вскинул к плечу автомат, прижал к плечу приклад и нажал на спуск. Сухо прошелестела короткая автоматная очередь, и предатель рухнул на камни. Он еще попытался приподняться, но потом обмяк и, вытянувшись на дороге, затих. Буторин достаточно видел умирающих и мертвых, чтобы понять на расстоянии, что он убил Леблана.

Мария поднималась, трогая свою шею и кашляя. Значит, жива, значит, ничего он ей не сломал.

— Беги сюда, Маша! — крикнул Буторин. — Возьми автомат в машине! Будь здесь!

И с этими словами он бросился на дорогу и быстро пополз вперед, догонять Когана. А оглушенный падением из машины и взрывом Сосновский толком не слышал ни стрельбы, ни криков. Он пришел в себя в тот момент, когда его грубо волокли под мышки по дороге, а потом посадили, прижав спиной к камням. Кто-то плеснул ему в лицо холодной водой, и в мозгах у оперативника стало проясняться. Перед ним сидел на корточках молодой офицер с погонами оберштурмбаннфюрера и нашивкой СД на рукаве. Он смотрел в глаза Сосновского, а чьи-то руки ловко обшаривали карманы пленника. Хотя пленник он или нет, пока утверждать было рано. Михаил все еще надеялся на форму, документы да и на свою немецкую речь, которая помогала много раз в прошлом при выполнении других заданий. Но, судя по всему, на этого офицера все его регалии особого впечатления не произвели.

— Кто вы такой? — прохрипел Сосновский, стараясь смотреть на немца с негодованием. — Что означает это нападение? Вы что, с ума тут посходили?

— Штандартенфюрер Фишер, — прочитал немец, держа в руках документы, которые кто-то достал из кармана Сосновского. — Любопытно! Что вы здесь делаете, штандартенфюрер? Вы ведь командовали охраной лаборатории доктора Клаусена?

— Кто вы такой? — потребовал ответа Сосновский, чтобы выиграть для размышления хоть немного времени. Этот человек знал о лаборатории много. А знал он в лицо Фишера? А знает он, что Фишер не поехал с Клаусеном, а застрелился там в пещере?

— Оберштурмбаннфюрер Мольтке, — наконец представился немец. — Моя задача — охранять Клаусена. Есть информация, что его хотят захватить русские. Прошу вас, штандартенфюрер, приказать своим людям выйти сюда без оружия. Я не люблю сюрпризов, тем более в пустынных горах. И я привык выполнять приказы.

— Какого черта вы начали стрелять? — возмутился Сосновский.

Михаил старался быстро оценить ситуацию. Он не знал, сколько человек с этим Мольтке. Сейчас в поле зрения были четверо. Причем трое лежали за камнями и целились куда-то в сторону дороги, где догорал вездеход, и только один торчал возле своего командира. Это могло означать, что у Мольтке очень мало людей. Будь у него рота или хотя бы взвод, он бы просто остановил этой толпой машину на дороге и проверил у всех документы. Значит, это почти все, что у него есть. Их пятеро, может быть, даже восемь человек, но вряд ли больше. И они в растрепанных чувствах, раз сразу открывают огонь. Ладно, меня взяли, но Шелестов выпрыгнул. Если его не зацепили, если он жив, то находится на мушке и сделать мало чего может. Где Мария, неизвестно, но будем надеяться, что жива. А вот Буторин с Коганом были дальше и не могли попасть под огонь. И от них вам, ребята, не уйти. Надо им помочь, даже если самого меня уже можно со счетов списывать. Главное не я, главное — наша задача, главное — Клаусен. Оптимальный вариант — избавиться от этих попутчиков. С ними мириться нельзя, с ними вместе в одной компании искать Клаусена нельзя. У них вполне может быть приказ уничтожить профессора вместе со всем его научным багажом.

— Черт с вами, — проворчал Сосновский. — Помогите мне встать. Я отдам приказ своим людям, пока вы тут не устроили еще один Сталинград.

Немец поверил, что «штандартенфюрер» сильно контужен и не может стоять без посторонней помощи. Ему тоже лишняя стрельба не нужна, понимал Михаил. Людей у него и так мало. Теперь Сосновский разглядел рыжего шарфюрера, который его перед этим обыскивал. Парень жилистый, но давно не брился и, наверное, толком не ел. Сосновский навалился на немца всем телом и, с трудом переставляя ноги, позволил повлечь себя к крайним камням, где его будет хорошо видно. Он чувствовал, что офицер топчется за его спиной, боясь, что с дороги начнут стрелять. Но долго он так стоять не будет. Ему нужно будет дублировать мой приказ, усмехнулся Сосновский. Я же после этого взрыва «еле губами шевелю».

Когда Михаил и тащивший его рыжий шарфюрер вышли на дорогу между двумя валунами на обочине, картина открылась не очень радужная. Конечно, остатки вездехода довольно красочно догорали, но вот как Шелестов лежал под стеной на боку, вывернув руку, Михаилу не понравилось. Хотя он явно спасал рацию, и рация стояла аккуратно за камнем, прикрытая от случайных пуль скалой. И Марии не видать, а она второй прыгала из машины. И тут появился Буторин, одетый так же, как и многие беглецы, шедшие через горы: половина одежды форменная, половина гражданская. Кто где и что раздобыл во время отступления. Мольтке кричал, чтобы все вышли без оружия, иначе он прикажет открыть огонь. Виктор… что он задумал? И где Борис?

— Стоять на месте! — громко крикнул Мольтке, выходя сбоку и перестав прикрываться Сосновским и своим солдатом. — Поднять руки!

Правильно, не солидно себя так вести офицеру СД. Ты же должен показать силу и власть. И как только оберштурмбаннфюрер сделал шаг в сторону, сразу же из-за дыма раздался выстрел и Мольтке рухнул на камни, убитый наповал. Точнее, он стал падать, потому что Сосновский чего-то такого и ждал, примерно такого развития событий. Не стал бы просто так Буторин выходить. И после выстрела Михаил сразу же опрокинул шарфюрера на землю сильным броском через себя и рухнул на него сверху, сдавив его горло пальцами. Глаза у немца стали вылезать из орбит, он хрипел и пытался оторвать от своего горла пальцы «штандартенфюрера». Но сил Сосновскому добавила отчаянность ситуации. На кон поставлено не просто многое, а именно все! Хрящи хрустнули под его пальцами в тот момент, когда Буторин швырнул две гранаты, спрятанные в рукавах, за камни, где могли прятаться немцы, упал и откатился в сторону. Шелестов уже не лежал в нелепой позе убитого, он развернул свой автомат и бил короткими очередями по тем целям, которые успел заметить, по коротким вспышкам выстрелов, по мелькнувшим за камнями немецким каскам. Его задачей было прижать врага огнем и не давать ему прицельно стрелять. И этим воспользовались Буторин и Коган, которые были ближе к засаде, чем Шелестов. Максим уже поднялся на одно колено и бил и бил очередями по врагу. А Буторин и Коган зигзагами уже вовсю бежали к камням, где только что взорвались две гранаты.

Сосновский успел освободиться от своего конвоира, сломав ему шею, и схватил автомат убитого. Несмотря на то что лицо заливала кровь и левый глаз ничего не видел, Михаил начал стрелять. Ведь не видел левый глаз, а значит, не надо его и зажмуривать, когда целишься. Метнувшись через камни, Сосновский в падении успел заметить двух солдат, которые, отстреливаясь, отходили дальше к скале. В него они не выстрелили, потому что их смутил немецкий мундир. Но самого Сосновского это не остановило: одна очередь, вторая. Первый солдат упал, сраженный наповал, так и не успев удивиться, а второй ответил очередью в сторону Михаила и бросился куда-то, где виднелась крыша и брезент кузова грузовика. Еще одна очередь со стороны, и этот солдат тоже повалился на камни. Сосновский оглянулся и увидел Буторина. Тот, бегая глазами по сторонам и поводя стволом автомата, подошел к товарищу и присел рядом с ним.

— Эх, вот это тебя и разукрасило! — без улыбки сказал он и полез в карман за индивидуальным пакетом.

Мимо пробежал Шелестов с автоматом. Он мельком глянул на Виктора и Михаила и только спросил:

— Живой?

Сосновский махнул в ответ рукой. Мол, беги, беги, не останавливайся. Бой закончился довольно быстро. Скорее всего, потому что немецкие солдаты не сразу поняли, что их враги тоже в эсэсовской форме. Они были не готовы к такому маскараду и каждый раз медлили стрелять, пытаясь разобраться, кто перед ними. И когда Сосновский, частично умытый и с перевязанной головой, вышел за поворот, сопровождаемый Марией и Зальцманом, то увидел своих товарищей, которые топтались возле немецкого грузовика и только что не чесали озадаченно в затылках.

— Сколько их было? — поинтересовался Сосновский. — Восемь?

— Девять, — недовольно ответил Шелестов и кивнул на солдата, который лежал возле переднего колеса автомашины, а потом обернулся к Буторину и Марии.

— А где Леблан? Что у вас там за стрельба была?

— Он говорил про Монмартр, художников, уличные кафе и аккордеон, — глядя на трупы, сказала девушка.

— Я не понял, — нахмурился Шелестов еще больше. — Что случилось? Вы можете прямо сказать?

— Он звал меня замуж, Максим Андреевич, — серьезно отозвалась Мария. — А потом попытался задушить. Вот и вся любовь, и вот и все доверие к мужчинам.

— Он как-то умудрился развязать руки, когда началась заварушка, — пояснил вместо Маши Буторин. — Я, когда увидел, он уже пытался удрать, а в него наша Маша вцепилась как клещ. Ну, мне до него было немножко — тут вы в переделку попали. В общем, другого выхода у меня не было да и времени на размышления тоже. Застрелил я его.

— Ну и черт с ним! — махнул рукой Шелестов. — У нас проблема посерьезнее. Мало того, что у «Доджа» два ската пробито пулями, так еще и в мотор этого вот грузовика кто-то сумел удачно попасть. Пуля расколола блок цилиндров и картер, а другая пробила радиатор. Пробоину в радиаторе можно еще попробовать заткнуть деревянной пробкой, а вот картер… масло все на дороге. Ну и блок цилиндров, сами понимаете.

— Тихо! — Коган поднял вверх палец, а потом бросился назад за камни.

Сосновский оперся на крыло грузовика и медленно опустился на подножку. Он поморщился, потрогал перевязанную голову и посмотрел вниз, туда, где под серпантином в долинах уже буйствовала зелень, а здесь, среди каменных громад Австрийских Альп, весна лишь робко трогала лиственницы первой нежной дымкой. Вот ведь несправедливость какая, подумал он с грустной улыбкой. Для них там внизу война кончилась неделю назад. Где-то там, за перевалами, уже гремел салют Победы, но здесь, в этом вымершем каменном мешке, время словно остановилось. Он чувствовал эту неестественную тишину каждой клеткой. Тишина была хуже любой канонады. В ней таилась опасность, не желающая признавать капитуляций. Вот и эта засада, которая оставила их без транспорта, была тому ярким подтверждением. До сих пор им невероятно везло — они без документов, только переодевшись в немецкую форму, дошли до этого места, пытаясь найти след Клаусена, но вот, кажется, везение закончилось.

— Надо осмотреть тут все! — скомандовал Шелестов и двинулся следом за Коганом, не опуская оружия.

Буторин тоже пошел между камнями, нагибаясь над каждым убитым, собирая оружие и боеприпасы. Через минуту они увидели, куда так поспешил Коган. Все же остался в живых один из немцев, устроивших им тут засаду. Они нашли его. Немец, молодой обер-егерь с нашивками «Мертвой головы», лежал на спине, глядя в бездонное синее небо расширенными от боли и удивления глазами. Живот его был перебит осколком гранаты, серая ткань мундира намокла и почернела.

Коган присел рядом, ловко расстегнул ему ворот. Немец попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только розовый кровавый пузырь. Его взгляд метался по лицам склонившихся над ним людей, по их форме, и в этом взгляде ужас медленно сменялся непониманием.

— Воды… — прошептал он по-немецки.

Буторин протянул флягу. Немец жадно глотнул, закашлялся. И вдруг, схватив Когана за рукав костлявой, уже холодеющей рукой, спросил с мучительной, почти детской обидой:

— За что? Мы же свои… Почему вы стреляли в нас? Мы все ищем этого проклятого Клаусена!

Шелестов, сидевший на корточках рядом, напрягся.

— Ну, это же вы напали на нас, а мы не знали, кто вы, вот и… так получилось. Прости, солдат. Вы ищете Клаусена? — спросил Максим.

— Да… — выдохнул умирающий. — Моя группа… приказ из Берлина… еще от рейхсфюрера… Ликвидировать. Чтобы он не достался ни американцам, ни… русским. Он и его формулы должны быть уничтожены в горах. Мы шли по пятам… — Его речь становилась все более бессвязной. — А вы… вы переоделись? Свои же… ублюдки… эсэсовцы… стреляли в своих… — В глазах немца застыл немой вопрос: мир сошел с ума?

— Где он? Где Клаусен? — жестко спросил Шелестов, понимая, что времени почти нет.

— Не знаю… — Голос немца стал тише. — Мы потеряли след… у ледника… три дня назад… Думали, вы из его охраны… хотели уйти на запад… все вместе… а вы… — Он затих на мгновение, потом снова открыл глаза и посмотрел прямо на Шелестова. В этом взгляде уже не было ненависти, только ледяное, всепоглощающее удивление перед абсурдностью происходящего. — Немцы… стреляли в немцев… Зачем?

Он умер тихо, так и не дождавшись ответа. Коган осторожно сомкнул ему веки и вытер руки о мох.

Шелестов поднялся. Да, негодование этого парня понять можно. Кто-то уже празднует победу, кто-то просто радуется тому, что наконец наступил мир. А здесь, среди вечных снегов и молчаливых скал, война продолжалась. Она приняла новый, изощренный, чудовищный облик. Ну что же, теперь они знали, что в этих горах не только они, не только, возможно, американские специальные подразделения, высланные навстречу Клаусену. Здесь бродила третья сила — те, для кого война не кончилась, те, кто не мог допустить, чтобы знание ушло к кому-то, кроме их уже мертвого рейха. И все они были одеты в одну и ту же форму, говорили на одном языке и в упор не видели лиц друг друга до самого последнего мига.

Шелестов посмотрел на запад, где за острыми пиками угадывалась граница Австрии, где уже, возможно, шел Клаусен со своей охраной. Потом перевел взгляд на восток, откуда пришли они сами, где стояла их последняя, теперь уже разбитая автомашина. А потом посмотрел на мертвого немца, который так и не понял, за что умер.

— Идем, — бросил он своим. — Нам нужно подготовиться, определиться с маршрутом. Соберите боеприпасы и НЗ, если он был у немцев. Черт, мне кажется, что это не последняя стычка. Так что патроны нам очень нужны. Как там Михаил? Сможет идти?

— Нормально, — ответил Буторин, расстегивая ремень убитого немецкого солдата и снимая с него подсумок с полными обоймами. — У него только бровь рассечена, поэтому и крови много. А так он цел. Дойдет! Лишь бы Зальцман нас не подвел. Ему тяжелее.

Штабной вездеход, точнее, все, что от него осталось после взрыва гранаты и канистры с бензином, дымился и догорал, потрескивая. Шелестов окинул взглядом группу. Шестеро, если считать Зальцмана. Немецкий ученый, сутулый, с глубокими морщинами у рта, стоял, опираясь на суковатую палку, и смотрел вверх, на седловину перевала, припорошенную снегом даже в мае. Лицо его, всегда бледное, сейчас приобрело землистый оттенок. Он понимал, что им предстоит. По серпантину им идти в несколько раз дольше, а через этот перевал всего двадцать километров. К вечеру они будут на той стороне.

— Если Клаусен идет тем же маршрутом, что мы и предполагали, и учитывая, что они вышли на день раньше, — негромко произнес Шелестов, сверяясь с картой, которую держал на коленях, прикрывая от ветра. — На машинах, автобусе, но дороги тут крутые, серпантин. Быстро не поедешь. Да и останавливаться наверняка им приходится, радиаторы остужать. Где тут холодной воды найдешь? Если перейдем через этот перевал, то можем выйти им наперерез у развилки, у каменного плато, от которого начинается этот массив Гнаден-Вальд.

— Если не сломаем ноги, — буркнул Сосновский, косясь на крутой подъем.

— Если не сломаем, — согласился Шелестов. — Дороги здесь — одно название. Тропы для скота, для местных, для контрабандистов. Машинам тут не пройти. Значит, и нам придется по-скотски. На своих двоих.

Мария молча поправила лямку рации, висящей за спиной. Она была в горных ботинках, в брюках, заправленных в шерстяные носки, в куртке, которая делала ее похожей на мальчишку. Только темные глаза выдавали усталость, но в них читалась злая решимость, которая рождается, когда цель уже так близка, что отступать нельзя.

— Профессор, — обратился Сосновский к Зальцману по-немецки, но мягко, — вы сможете? Если что, мы поможем, но идти придется быстро. Очень быстро.

Немец поднял на него глаза. В них не было страха. Была усталость человека, слишком много повидавшего за эту войну, и горечь от того, что приходится выслеживать коллегу, немца, но все же врага. Как это горько, когда соотечественники становятся врагами. Еще страшнее, когда врагами становятся друзья, родственники. А это война провела и такие водоразделы через человеческие судьбы.

— Я дойду, герр командир, — ответил он тихо. — Я должен посмотреть ему в глаза. Он не должен уйти к ним с тем, над чем работала его лаборатория. Система машинного шифрования, система наведения, доверенная человеком машине. Машина, которая будет принимать решение о нанесении удара. Это… это нельзя отдавать никому. Ни им, ни нам. Это слишком опасно. Но если выбирать… — Он замолчал, не договорив.

Шелестов кивнул. Выбирать им не приходилось. Их задача была проста и чудовищна: перехватить, не дать уйти. А что делать дальше — покажет время. И они пошли. Тропа сразу полезла вверх без предупреждения крутым каменистым горбом. Дышать становилось тяжело с каждым десятком метров. Воздух, чистый и прозрачный, казался жидким, его не хватало легким, привыкшим к равнинным низинам. Высота почти в две тысячи метров брала свое.

Они шли гуськом. Впереди Шелестов с автоматом на изготовку, зорко вглядываясь в каждый выступ, в каждую расщелину. За ним — Коган и Мария. Потом Зальцман, Сосновский, готовый в любую минуту подхватить ученого под локоть, и замыкал колонну Буторин. Горы встретили их неласково. Солнце, яркое и обманчивое, слепило глаза, отражаясь от снежных пятен, но ветер на открытых участках пронизывал до костей. Приходилось то накидывать куртки, то снова снимать их, когда заходили в подветренные, нагретые солнцем распадки.

Зальцман шел тяжело. Он несколько раз оступался на осыпях, и тогда мелкие камни с сухим шелестом уносились вниз, в пропасть, заставляя сердце пропускать удар. Шелестов заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих палку. Но ученый не жаловался. Ни разу. Только останавливался иногда, переводил дух, глотая воздух открытым ртом, и снова кивал: «Идем, идем».

— Профессор, — Мария поравнялась с немцем на коротком привале у крохотного горного ручья, где они наполняли фляги. — Вы правда думаете, что он пойдет к американцам? Клаусен?

Зальцман долго смотрел на струящуюся воду, прозрачную и холодную, как сама смерть.

— Он всегда боялся русских, фрейлейн, — наконец ответил ученый. — Боялся, что они заставят его работать на себя. А американцы… они умеют быть обходительными. Они дадут ему дом, лабораторию, обеспечат безопасность. Он наивный человек в этом смысле. Думает, что сможет диктовать условия. Но те, кто с ним… эсэсовцы… — Он покачал головой. — Они не дадут ему диктовать. Они поведут его как козла на веревочке, а потом, когда он станет не нужен… — Зальцман сделал жест, будто перерезает горло.

— И поэтому мы должны его перехватить? — тихо спросила Мария.

— Поэтому мы должны его перехватить, — подтвердил Шелестов, подходя к ним. — Чтобы он сам выбирал. Или чтобы никто не выбирал.

Максим не стал договаривать. Все и так понимали. И снова путь. Дальше пошли еще тяжелее. Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась по карнизу над пропастью. Местами она сужалась до полуметра, и приходилось прижиматься к холодной стене спиной, чувствуя, как под ногами осыпается щебень, и слыша далекий, угрожающий рокот горной реки где-то глубоко внизу.

Сосновский, идя за Зальцманом, поймал себя на мысли, что смотрит только на его спину, на то, как вздымаются лопатки под мокрой от пота курткой, и мысленно подталкивает его: «Давай, профессор, еще шаг, еще». Он боялся не за себя. Он боялся, что старик сорвется. И тогда все — если в нужный момент некому будет опознать Клаусена, то он уйдет, и миссия провалится.

Один раз Зальцман все же поскользнулся на мокром камне и с тихим вскриком начал заваливаться наружу, в пустоту. Сосновский не думая бросился вперед, схватил его за ремень и рванул на себя, вжимая в скалу. Они замерли так на мгновение, прижавшись друг к другу, слушая, как стучат сердца. Вниз, крутясь, улетела палка Зальцмана, ударяясь о выступы и исчезая в зеленой мути ущелья.

— Держу, профессор, держу, — выдохнул Михаил. — Вы только не спешите так.

Зальцман, бледный как мел, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Шелестов, оглянувшись, только крепче сжал зубы. Времени не было даже на то, чтобы испугаться.

К вечеру они вышли на перевал. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой цвета. Открылся невероятный вид — внизу, в долине, зеленели луга, виднелась деревушка с острой колокольней, а дальше, на западе, угадывались новые гряды, за которыми была свобода для Клаусена и конец для них.

Любоваться было некогда. Шелестов подошел к краю, всматриваясь в противоположный склон. Там, далеко внизу, по едва заметной тропе, двигалась маленькая, похожая на муравьев, цепочка фигур. Они шли медленно, но упорно. Их было около десятка. С навьюченными мулами.

— Миша, — негромко позвал Шелестов.

Сосновский уже стоял рядом, вглядываясь в сумерки. В руках у него был немецкий бинокль.

— Это могут быть они, — сказал Сосновский. — Я насчитал двенадцать человек. Двое не в форме — в штатском. Один из них по возрасту, наверное, и есть… Клаусен. И мулы. Много вьюков. С материалами. Могли же они сообразить и бросить машины и, как и мы, — напрямик.

Шелестов кивнул. Сердце забилось чаще, как у охотника, который наконец увидел зверя. Это может быть кто угодно, но группе придется нагнать и убедиться в том, Клаусен это или нет. Вполне может быть, что это остатки лаборатории.

— Значит, не опоздали, — тихо сказал он, оборачиваясь к своим. Группа стояла, тяжело дыша, но в глазах у всех горел тот же огонь. Даже Зальцман, обессиленный, смертельно уставший, смотрел вниз с какой-то странной смесью облегчения и ужаса. — Ночуем здесь, под скалой. Без костра. На рассвете — выходим к развилке. Мы перережем им путь на краю плато. А там… — Он помолчал. — Там будем действовать по обстоятельствам.

Они отошли под нависающий козырек скалы, где ветер был не так страшен. Уселись на камни, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. Мария достала сухой паек, разделила поровну. Зальцман жевал сухарь, глядя в темнеющее небо, где уже загорались первые, не по-земному яркие звезды.

— Знаете, — вдруг тихо сказал он, обращаясь к Шелестову, уже давно поняв, что именно он здесь старший. — Мы с ним двадцать лет уже знакомы. Встречались на конференциях, читали труды друг друга в научных журналах. Как-то, помню, на одной встрече, кажется в Швеции, смеялись, спорили, пили кофе в одном кафе при отеле. А теперь я должен смотреть, как вы будете в него стрелять.

Шелестов не ответил. Он смотрел на звезды и думал о том, что война не кончается салютом. Она кончается здесь, в горах, на высоте две тысячи метров, когда ты идешь по следу человека, которого никогда не видел, но которого должен остановить. Любой ценой.

Где-то внизу, в темноте, спал Клаусен со своей охраной. Спал, не зная, что за ним уже идут. Идут через перевал, через ледники, через невозможное. Идут, чтобы встретить рассвет. Да, конец войны чем-то напоминает рассвет.

Солнце уже ушло за зубчатую стену пиков, и их длинные синие тени на склонах сменились черной непроглядной тьмой, заполнившей ущелья. Коган, дежуривший первым, почти не отрывал от глаз бинокля, пытаясь разглядеть хоть что-то. Внизу, на небольшом зеленом плато, прилепившемся к скале как ласточкино гнездо, горел костер. Четыре палатки, несколько ящиков, фигуры людей у огня. В бинокль было видно, как поблескивают на мундирах эсэсовские «мертвые головы». Охрана была злая, отборная — те, кто не бросил своего поста даже теперь, когда рейх рассыпался в прах. Борис очень сомневался, что штандартенфюрер Фишер застрелился в лаборатории сам. Много непонятного там произошло и происходило, кстати, и теперь. Коган разглядел ученого. Клаусен сидел чуть поодаль, сутулый, в длинном плаще, и что-то писал в большом блокноте, положив его на колено. Иногда он отрывался от него и подолгу смотрел на огонь так, будто видел в нем что-то свое, недоступное другим.

Лагерь был как на ладони, но спускаться в темноте по крутому, осыпающемуся склону значило обязательно нашуметь, но, кроме этого, еще и переломать ноги. Да и рисковать, ввязываясь в ночную перестрелку с головорезами, которые зажмут ученого в кольцо и будут отстреливаться до последнего патрона, было глупо. Шелестов, конечно, все это понимал и принял единственно верное решение: ждать рассвета. Завтра можно будет попытаться догнать группу Клаусена и атаковать в удобных условиях, сведя риск к минимуму. Сорвавшаяся операция нападения на Клаусена, гибель группы Шелестова — это не просто гибель нескольких человек, это срыв важнейшей операции.

Ночь тянулась бесконечно долго. Луна то выныривала из-за туч, заливая холодным светом седые от осыпей скалы, то пряталась снова, погружая мир в такую темень, что, казалось, можно было потрогать ее руками. Разведчики дежурили по очереди. Лежа на холодных камнях, укрывшись шерстяными одеялами, они не сводили биноклей с чужого лагеря. Там тоже, видимо, не спали: иногда мелькал огонек папиросы, доносился приглушенный расстоянием кашель, фигура часового маячила на фоне костра, то появляясь, то исчезая в пляшущих отсветах пламени.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке только-только начало наливаться свинцовой синевой, а звезды стали крупными и яркими, тишина взорвалась звуками выстрелов. Шелестов, чья очередь была дежурить, так и не понял, откуда взялись нападавшие. Он даже сначала решил, что бой завязался внутри группы охраны Клаусена. Но потом стал различать, что эсэсовцы стреляют куда-то в сторону пологого южного склона. Очереди немецких МП сливались в сплошную какофонию смерти. Стрельба была яростной, плотной — так бьют не в воздух, а на поражение. Она длилась минуту, две, потом стихла так же внезапно, как и началась. Лишь эхо долго металось между скал, затихая где-то в ледниковых трещинах.

Группа проснулась сразу, и все бросились к склону смотреть. Но в полутьме ничего было не различить. Все, ни костра, ни движения. Оперативники складывали вещи в трофейные немецкие ранцы, закидывали их за плечи, проверяли автоматы. Все делалось торопливо и деловито.

— Вперед! — скомандовал Шелестов, и разведчики, скатываясь по крутому склону, цепляясь руками за колючий кустарник и острые выступы, бросились вниз.

Путь, который они наметили пройти на рассвете, теперь пришлось преодолевать в стремительном, сумасшедшем темпе. Сердце колотилось где-то в горле не столько от нагрузки, сколько от дурного предчувствия. Они опоздали. Они прозевали. Немцы могли перебить друг друга, могли уйти, могли… Вариантов было много, и все они скверные.

До лагеря они добрались только через три часа, когда солнце уже поднялось и теперь заливало плато ярким, каким-то равнодушным светом.

То, что они увидели, было страшным и необъяснимым. На месте аккуратного бивака царил хаос. Кострище еще дымилось, но рядом валялись опрокинутые котелки и раздавленный фотоаппарат. Бумаги — целые вороха бумаг, чертежей, исписанных готическим почерком, — были разбросаны по всей поляне, словно кто-то в спешке перебирал их, отбрасывая ненужное. Несколько деревянных ящиков с научным оборудованием были разбиты прикладами, из них торчало разбитое стекло и погнутые металлические детали.

И трупы. Много трупов. Эсэсовцы лежали там, где их настигла смерть. Один у самой воды, раскинув руки, уткнувшись лицом в ледяной ручей. Двое — у палаток, сжимая в окоченевших пальцах оружие. Еще несколько — у валуна, служившего, видимо, последним рубежом обороны. Но среди убитых были и другие. Люди в серо-зеленых мундирах, не похожих на эсэсовскую форму. Кто они? Такие же немцы? Переодетые американцы? Или, может быть, диверсанты из числа власовцев? В пылу скоротечного ночного боя смешались все. Кровь на камнях уже успела почернеть, запеклась на стволах оружия, валяющегося тут же. Главное, чего не было среди тел. Самого Клаусена. Ни среди своих, ни среди чужих. Его плащ, тот самый, длинный, валялся у костра, изрешеченный пулями, но сам ученый исчез.

— Увели. — Буторин со злостью пнул котелок. — Успели, гады. Или свои, или те…

Коган, не говоря ни слова, опустился на корточки. Он смотрел не на трупы, не на разбросанные бумаги, а на землю. Он искал следы. Отпечатки ног на влажной траве, сломанные ветки, направления, куда смотрели стволы убитых. Картина начинала складываться, но была сродни головоломке. Борис подозвал товарищей. По его мнению, нападавшие пришли с юга, оттуда, где склон был более пологим, поросший молодым редким леском. Там трава была примята, виднелись следы нескольких групп. Они окружили лагерь и ударили одновременно. Но эсэсовцы, судя по позам убитых, приняли бой и отстреливались яростно, прикрывая отход… Кого? Самого Клаусена? Тогда куда он делся?

— Слушайте, а ведь вопросов больше, чем ответов и подсказок, — постояв на краю поляны, заявил Сосновский.

Шелестов подошел к нему и посмотрел на траву, на рыхлую землю, не успевшую высохнуть после дождя, который прошел тут пару дней назад. Тропа, ведущая на запад, в американскую зону, была чиста. А вот на север, в еще более дикие и непроходимые скалы, уходили несколько едва заметных цепочек следов. Каждая — двое, максимум трое людей. Следы были глубокие, словно люди несли тяжелую ношу или… вели кого-то, кто не хотел идти. Или был ранен.

Шелестов поднял голову и посмотрел на Михаила. Тот пожал плечами:

— Может, он ушел с нападавшими? А может, они отбили атаку и остатки отряда ушли дальше. Может, это его люди, которые пришли выручать? Или… — он кивнул на трупы в серых мундирах, — те, кто охотился за ним, но эсэсовцы их перебили, а ученого, пока шел бой, увели свои? Разберись тут, кто нападал, кто выручал.

Версий было много, и все они тонули в кровавой каше, оставшейся на этом альпийском лугу. Ясно было одно: Клаусен ушел. Ушел буквально у них из-под носа. И теперь, глядя на залитое солнцем плато, на дымящийся костер и мертвых людей в серой форме, оперативники понимали, что их работа только начинается заново. Там, впереди, были скалы, снег и неизвестность. А позади — лишь горький запах пороха и десятки не дающих ответа вопросов.

— Август, вы точно никого не знаете из убитых? — спросил Шелестов. — Никто вам не знаком?

— Нет, я никого не знаю, — покачал головой ученый. — Это все военные. Я вчера в бинокль смотрел на этот лагерь и рядом с Клаусеном видел человека в гражданской одежде. Вот тот мне показался знакомым. Его имени я не знаю, но он был, как мне кажется, правой рукой Отто. Его главный инженер-электротехник. Здесь среди убитых его тоже нет.

— Мы сейчас соберем бумаги и относительно уцелевшее оборудование, а вы посмотрите потом эти трофеи и скажите — они представляют какой-то научный, военный интерес или нет.

За работу принялись все, кроме Сосновского. Он все-таки после травмы был еще слабоват, и Шелестов поручил ему наблюдать за окрестностями, быть настороже и вовремя заметить посторонних, если те появятся. Может, кто-то из нападавших еще жив, а может, они не догнали Клаусена и вернутся за бумагами.