Шелестов сбросил скорость, увидев, что идущий сзади «Додж» отчаянно мигает ему фарами. И когда машина догнала его вездеход, когда он увидел, как жестикулируют его товарищи, то остановился совсем.

— Что? — с тревогой спросил Максим.

— Немцы! Колонна следом за нами выехала на серпантин. Они выехали с севера! — быстро заговорил Буторин. — Когда нас заметили, то сразу прибавили скорость. Там есть мотоциклисты.

— Может, мы их не интересуем? — поднявшись в полный рост в открытом вездеходе, спросил Сосновский.

— А если у нас общие цели, но мы конкуренты? — вопросом на вопрос отозвался Коган. — Черт, и взорвать скалу нечем, чтобы устроить небольшой обвал, перегородить им дорогу…

— Другого выхода нет, Максим! — торопливо заговорил Сосновский, но смотрел на всех товарищей, а не только на командира. — Сыграем опять в большого начальника. У меня и документы есть. До первого небольшого грота или кучи камней, где машины можно укрыть. И я выйду навстречу и пошлю их… куда подальше своим приказом. А если не послушаются, тогда открывайте огонь.

— Чем? Этими пукалками? — Буторин невесело усмехнулся, поднимая немецкий МП-40. Хоть бы один пулемет. И гранат кот наплакал!

Другого выхода у группы не было в любом случае. Стоять и разговаривать и ждать, что в любой момент из-за поворота выскочат немецкие мотоциклисты. А за ними легковой «Мерседес» и два трехосных грузовика «Опель». Оперативники снова забрались в машину, и она понеслась вниз по каменистой дороге. Нужно было удобное место, удобное для встречи, беседы, а если придется, то и для боя. И такое место вскоре подвернулось.

— Боря, притормози здесь! — крикнул Буторин, приняв решение. — Этьен, дай две гранаты! Вот здесь, Боря, еще медленнее… И потом гони с ребятами вон за те камни…

Буторин выпрыгнул из «Доджа», упал, прокатился кубарем несколько метров, а потом вскочил и юркнул в какую-то трещину в скале. Из передней машины на него оглядывался Сосновский и что-то говорил Шелестову. Делать нечего, придется принимать бой в этом месте, хотя Буторин не ошибся, место и правда удачное. Нагромождение камней на самом повороте, и можно от одной груды бегать к другой, скрываясь как раз за поворотом. Ну а если немцы к этому повороту прорвутся, тогда уже оперативников ничего не спасет. Но до этого, меняя постоянно позиции, можно нанести врагу приличный урон. И если немцы откажутся от преследования, то можно попытаться и удрать потом вниз по дороге. Когда машины поставили за камни капотом вниз, чтобы в любой момент можно было снять с тормоза и укатить, Шелестов быстро распределил роли. Сосновский в мундире штандартенфюрера должен был ждать преследователей открыто, но иметь возможность укрыться сразу пусть за камнями, если в него начнут стрелять. Шелестов прятался поблизости на тот случай, если разговор состоится, и тогда он поддержит роль Сосновского своим участием. Если нет, то ему вытаскивать раненого Михаила. Если повезет и его только ранят. Коган и Леблан расположились, так сказать, на второй линии обороны: Коган ближе к обрыву за камнями, Этьен ближе к машинам. Марии была поставлена самая сложная задача — не только не подпустить фашистов к машинам и сберечь радиостанцию, но и уехать на этой машине с радиостанцией и Зальцманом, если все члены группы погибнут или будут тяжело раненными. Да-да! Оставить товарищей, когда понятно будет, что оборона не удалась, и просто уехать. И продолжить выполнять задание, сообщив по радио в Москву о сложившейся ситуации. Это сделать могла только она!

Когда Шелестов жестко отдал ей этот приказ, Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами и ничего не отвечала, даже не кивала, соглашаясь. На ее лице отчетливо читалось: «Все, что вы мне говорите, я понимаю, что вы от меня хотите, но я этого сделать не смогу. Я соглашусь, но буду сражаться с вами рядом и умру. Потому что моя совесть не стоит никаких Клаусенов и их разработок. Я же потом жить не смогу, если выполню этот приказ».

Первым понял состояние Маши Коган. Он подошел к девушке и громко заявил:

— А если ты намерена не выполнить приказ и остаться умирать с нами, то имей в виду, что на том свете я тебя найду и такого ремня тебе всыплю, что ты там, на том свете, неделю сидеть не сможешь!

Улыбнулись все, даже Леблан. Маша смутилась, опустила голову и не очень громко, но твердо ответила:

— Я выполню приказ. Честное слово.

Выполнит, решил Шелестов. Ее бы радистом в состав редизентуры в Берлин не послали, будь у нее другой характер и такое вот представление о дисциплине. Выполнит. Оперативники быстро рассредоточились за валунами, приготовив оружие. Долгого боя не будет, для долгого боя нет столько боеприпасов. У каждого по шесть магазинов к автомату, по паре гранат. У оперативников еще и по пистолету и по четыре обоймы к ним. А что такое шесть автоматных обойм? Это 32 патрона в каждом. И при скорострельности в 500 выстрелов в минуту эти 192 патрона на каждого — только пшик и больше ничего. И все же оставался еще шанс договориться, а еще там сбоку, с фланга, незамеченный для врага будет Буторин. А уж боевой опыт этого человека намного больше, чем опыт всех остальных членов группы, вместе взятых. На Виктора Шелестов в этой ситуации надеялся больше всего.

Мотоциклисты выскочили на дорогу, покрутились, не видя машин, и остановились метрах в пятистах. Следом на серпантин сбоку выехал «Мерседес» и два грузовика. Шелестов в бинокль видел, как офицер в легковом автомобиле махнул мотоциклистам перчаткой и те, развернувшись, двинулись вниз по дороге к повороту и нагромождению камней. Это были не новички, это были опытные солдаты, и они сразу поняли, что тут, возможно, скрыта угроза. И сдуру мотоциклисты не стали подъезжать к камням, хотя дорогу им было уже за поворотом видно. Не увидели они только машин. Сосновский больше не стал ждать, видя, что мотоциклисты остановились, не доезжая до камней метров сто. Шесть мотоциклов с боковыми колясками. На двух установлены ручные пулеметы. И пулеметчики насторожены. Приклады прижаты к плечам, стволы пулеметов хищно посматривают на камни.

Сосновский в своем эсэсовском мундире появился неожиданно, он, держа автомат в опущенной руке, ловко перепрыгнул с камня на камень, а потом остановился и поднял руку.

— Кто командир? Я штандартенфюрер Фишер.

А дальше случилось неприятное. Или мотоциклистам был дан приказ убирать с дороги всех, или они хорошо знали фамилию застрелившегося коменданта лаборатории. Но в ответ на суровый приказ Сосновского и его хороший немецкий язык с одного из мотоциклов ударила пулеметная очередь. Каким чудом Михаилу удалось юркнуть за камни под этим ливнем пуль, не получив ни одной из них, было загадкой. А может быть, и везением, природной ловкостью.

Когда пули ударили по камням, с визгом рикошетя, высекая искры и мелкое каменное крошево, Михаил уже упал за камни и мгновенно отполз на несколько метров в сторону. Мотоциклисты соскочили со своих машин и приготовились к стрельбе. Со стороны камней по ним ударили три автомата. Один, потом второй и сразу третий солдат повалились на землю, сраженные пулями. Немцы были на открытом пространстве, и если они сейчас не предпримут решительных действий, то из-за камней их всех перестреляют. Это понимали все оперативники. Да и немецкий командир тоже. Но если немцы сейчас предпримут атаку, то всеми силами обрушат на камни ураганный огонь. Буторин к этому и готовился. Его задачей было нанести быстрый и существенный урон врагу с фланга, чтобы с фронта его товарищи довершили дело. И очень беспокоило Буторина, что в двух грузовиках, которые остановились следом за «Мерседесом», могли оказаться еще человек сорок автоматчиков.

Ответный точный огонь оперативников из-за камней был настолько впечатляющим, что, потеряв чуть ли не половину своих мотоциклистов, немцы стали откатываться, прячась за мотоциклами. Немецкие офицеры тоже покинули свой автомобиль и укрылись за ним. Теперь только мельком глянув на них, Буторин узнал в одном из них того самого гауптмана-тыловика, которого они недавно повстречали в горной деревушке. А вот это сюрприз, со злостью подумал оперативник и достал гранату, потому что по сигналу майора из грузовиков стали выпрыгивать солдаты и по одному занимать позиции за машинами и открывать огонь по обороняющимся. Граната не взлетела высоко в воздух. Чтобы не привлекать к себе внимания, не выдать своей позиции, Буторин рискнул бросить ее вдоль земли в сторону ближайшего мотоцикла, с которого по камням вел огонь пулеметчик.

Граната прокатилась, никем не замеченная под мотоциклом, и взорвалась под ним. Мотоцикл опрокинуло. Один автоматчик был убит, пулеметчик лежал, придавленный краем люльки, и хрипел. Кровь из его рта капала на камни. Решив, что более удобного момента не будет, Буторин лег на землю и быстро пополз к мотоциклу. Никто его не заметил или не успел отреагировать и понять, что происходит. Ведь на нем тоже был немецкий армейский китель. Раненый пулеметчик смотрел на Буторина, хрипел и пытался дотянуться немеющими пальцами до своего автомата, валявшегося на камнях. Оперативник отпихнул ногой автомат и несколькими движениями ослабил винты, удерживающие сошки ручного пулемета на мотоциклетной люльке. Еще несколько секунд, и пулемет в его руках, а сам он скрыт от врага перевернутым мотоциклом.

Шелестов не надеялся на легкий успех, а когда немцы открыли огонь по Сосновскому в форме своего же штандартенфюрера, он перестал надеяться на успех вообще. Они начали стрелять в ответ, и на камни обрушился плотный огонь немецких автоматов и двух мотоциклетных пулеметов. Максим перебегал от камня к камню, стреляя короткими точными очередями. Коган и Сосновский отвечали так же. И несмотря на то что они убили или ранили уже человек шесть мотоциклистов, враг не намеревался отступать. Сколько их еще там в грузовиках, неизвестно. А вот уже и начали выпрыгивать новые автоматчики и разбегаться по дороге, рассредоточиваясь, занимая позиции. Сейчас пойдут в атаку, и отбить ее не удастся. Расстояние слишком маленькое, и в ход скоро пойдут ручные гранаты. Только бы Маша выполнила приказ, спасая Зальцмана, рацию. И доложила бы в Москву обо всем.

Август Зальцман лежал возле автомашины, и его придерживала за плечо русская девушка. Пули свистели так густо над головой, что немец уже не сомневался, что следующая ударит в него, и все, на этом конец его жизни. Он лежал, судорожно вжимаясь в камни, и от всей души ненавидел Германию, эсэсовцев, вообще немцев. И в том числе ненавидел себя за все содеянное немцами, за то, что они ничего не поняли и продолжают сеять смерть, зло по этим землям, по мирным поселкам. Маньяки, кровавые маньяки, которые никак не могут перестать убивать, они опьянели от крови, это безумие… Они безумны! Ученый не понимал, что это не мысли, он произносил эти слова вслух, почти выкрикивал, а русская девушка успокаивающе поглаживала его по плечу, глядя, как сражаются ее товарищи. И скоро умрут.

Когда Буторин схватил пулемет, он понял, что самое важное и заметное, что можно сделать, — это нанести удар по тем автоматчикам, которые сейчас покидают грузовики. Стреляя туда, он выведет из строя больше врагов. Опустошить остатки ленты в грузовики, а там будь что будет. Скорее всего, эсэсовцы сразу поймут, откуда стреляют, и накроют его шквалом огня вместе с перевернутым мотоциклом. Ну, хоть минута, а моя, подумал Виктор и улыбнулся злой кровожадной улыбкой. Положив ствол пулемета на край мотоциклетной люльки, оперативник нажал на спусковой крючок, и немецкий «косторез» — MG-42 хлестнул по кабине грузовика, по брезенту его кузова, по людям, прятавшимся за ним. Полетели щепки, осколки стекла, брезент рвануло так, будто его рвали крюками. И, самое главное, под огнем пулемета падали вражеские солдаты. Буторин жал и жал на спуск, поводя стволом, и ждал своей пули, каждую секунду она могла найти его. Но тут случилось невероятное и неожиданное.

Вдруг на месте крайнего грузовика разверзлись врата ада. Вспышка огня, клубов серого дыма и ошметков грузовика вместе с фрагментами тел солдат вдруг полыхнула на дороге. И когда рассеялся дым, Буторин успел увидеть, что на том месте, где стоял грузовик, валялась лишь его передняя часть с горящими передними колесами и изуродованной рамой. Кузова не было, а по дороге летели, скакали и перекатывались какие-то детали, остатки оружия, немецкие каски. Буторин не сразу понял, что увидел он эти последствия чудовищного взрыва не прячась за мотоциклом, а лежа в нескольких метрах от него на камнях.

В голове все грохотало и перекатывалось, хрипело и дрожало. И когда оперативник поднялся на ноги, озираясь по сторонам, то понял, что грохочет и дрожит сама земля. С гор, со склонов над дорогой катилась и летела страшная масса обломков, камней и земли. С ужасающим грохотом все это обрушилось на дорогу в том месте, где только что стояли фашистские грузовики, где бежали и стреляли солдаты. Пыль, грохот, земля ходила ходуном до такой степени, что Буторин снова упал и стал отползать, отбегать на четвереньках в сторону. Ему повезло, и ни один большой камень, ни один валун до него не докатился. Сразу вспомнился обвал в пещере, где он недавно взрывал решетку, и тогда Буторина стал разбирать смех. Второй раз, товарищи, это же второй раз, и так повезло. Нет, мне точно суждено утонуть, а не умереть в горах.

— Витя, ты что? Приди в себя! — Шелестов шлепал Буторина по щекам, а тот продолжал в голос хохотать, прерываясь на грудной страшный кашель.

— Да все, все, — отмахивался Виктор, опираясь на руку командира и поднимаясь. — Цел я, Максим. Просто приятно, когда и природа за нас воюет. Что же там так рвануло? Сколько они взрывчатки с собой везли?

Он смотрел, как Коган, Сосновский и Леблан обходят площадку, на которой перед камнями разгорелся смертельный бой. Живых не было. Когда произошел обвал, немецкие солдаты заметались на дороге и все полегли под автоматным огнем. Прагматичный Коган собирал подсумки с автоматными магазинами, Леблан снимал со второго мотоцикла пулемет и доставал коробки с пулеметными лентами. Немецкий майор тоже был убит, но вот чудо — Сосновский за шиворот выволок из-за легковой машины гауптмана и подвел его к Шелестову.

— Есть у меня подозрения, Максим, что с этим экземпляром мы не так давно встречались! И расстались вполне дружелюбно. Откуда такая нелюбовь к нам? Как ты полагаешь?

Пока другие собирали оружие и боеприпасы, Шелестов и Сосновский допрашивали пленного. Гауптман был не столько испуган, сколько подавлен. Возможно, что он и догадывался, что перед ним люди, которые просто выдают себя за немецких офицеров, а может быть, слишком поверил, что война закончена, все ужасы и страдания со страхами позади. Сосновский раскрыл офицерскую книжку и вслух прочитал:

— Гауптман Йозеф Кюхле, заместитель командира батальона… Слушайте, Кюхле, что вы делали в этой машине? Мы ведь с вами расстались давно в той самой деревушке?

— Меня заставили, — пробормотал гауптман. — Я не хотел вообще иметь какие-то дела с… У меня на руках были больные и раненые с медиками. Я обязан был заботиться о них. Но когда тебе приставляют пистолет к голове, то приходится подчиняться.

— Кого они ищут? — спросил Сосновский. — Вот эти, что напали на нас. Я ведь представился и хотел узнать, что им нужно, когда меня обстреляли. Пришлось отвечать тем же.

— Они искали вас, — ответил немец и, повернувшись к трупам эсэсовцев, нахмурился и опустил голову.

— Ну-ка, подробнее! — приказал Шелестов ледяным тоном. — Я не люблю, когда в меня стреляют, и редко это прощаю. Они называли меня или еще что-то?

— Они ищут группу ученого Отто Клаусена, которая покинула лабораторию в этих горах и уходит на запад в американскую зону. Я так это понял. Они решили, что вы тоже ищете Клаусена.

— Это повод, чтобы в нас стрелять? — рассмеялся Шелестов. — Мы могли бы искать Клаусена вместе!

— Они хотят помешать Клаусену уйти к американцам, — совсем упавшим голосом ответил гауптман. — Они ищут его, чтобы уничтожить документы и его самого. Чтобы он не достался никому.

— Значит, мы только что спасли Клаусену жизнь, — покачал Сосновский головой. — Ладно, Кюхле, вы поедете с нами. Вам здесь оставаться нельзя да и смысла нет. Умрете от холода и голода.

— Вы меня убьете? — Немец поднял глаза на Сосновского, потом посмотрел на Шелестова.

— Идите в машину, Кюхле, — махнул рукой Сосновский. — Зачем нам вас убивать? Вы же не опасны, вы же не хотите нашей смерти?

Немец опустил голову и побрел в сторону машин. Шелестов развернул карту на камне. К ним подошли Буторин и Коган.

— Вот что, ребята, — Шелестов посмотрел на своих оперативников. — Эти шли по следу Клаусена. И очень просто поняли, что мы тоже идем за ним. Судя по рассказу гауптмана и по тому, как в нас сразу начали стрелять, цель у этой группы была одна — уничтожение Клаусена, чтобы он не достался американцам. Патриоты, мать их! Придется нам поторопиться. Боря, посмотри, нет там в «Мерседесе» канистры с бензином, а то скоро нам придется одну машину бросить…

Максим не успел договорить, как раздалась короткая автоматная очередь. Оперативники обернулись и схватились за оружие. Гауптман Кюхле стоял на камнях завала, выгнувшись, а затем медленно перевалился через гряду, и его тело рухнуло в пропасть. Невдалеке стоял Леблан с автоматом. Он опустил оружие, повернулся к русским и громко заявил:

— Собаке собачья смерть. Хорошо, что я вовремя заметил, как он попытался сбежать.

— Этьен, какого черта вы стали стрелять? — развел руками Буторин. — Он бы все равно не перебрался через этот завал на дороге.

— Да, в сильном отчаянии был человек, — вздохнул Коган. — Он уже никому не верил. Тут чудом жив остался, а все равно…

Мария села в заднюю машину, чтобы во время движения машины от ее генератора подзарядить батарею радиостанции. Француз сел рядом и принялся помогать девушке. Машину снова повел Коган, а Буторин на переднем сиденье сжимал руками голову и тихо о чем-то разговаривал с товарищем. Зальцмана Шелестов с Сосновским забрали к себе, о чем-то им нужно было поговорить с немецким ученым, и никто теперь не мешал французу здесь на заднем сиденье «Доджа» поговорить с Машей о том, что его волновало.

Дорога узкой лентой петляла по серпантину, то ныряя в прохладную синеву еловых лесов, то выскакивая на открытые, залитые солнцем участки, где глазам открывались головокружительные перспективы: внизу, в долинах, уже буйствовала яркая, сочная зелень, а над ней, вздымаясь к небу, высились громады гор, чьи вершины всё еще хранили в своих складках ослепительную белизну вековых снегов. Воздух здесь, на высоте, был особенно чист и пьянил, смешивая запах нагретой хвои, оттаявшей земли и далекого холодного льда.

Две трофейные машины — видавший виды штабной вездеход и мощный американский «Додж» — медленно, с осторожностью преодолевали подъем. Группе теперь было понятно, что она напала на след Клаусена, что он где-то впереди и он точно стремится попасть в американскую зону. Война закончилась всего несколько дней назад, тишина стояла непривычная, звенящая, нарушаемая лишь шорохом шин по гравию да редким птичьим пересвистом.

Леблан сидел рядом с Машей на боковом сиденье и смотрел сбоку на ее лицо, на ее руки, которые зябко запахивали на груди брезентовую куртку. Мария — невысокая, ладно скроенная девушка с туго заплетенной русой косой, уложенной короной вокруг головы. Ее глаза цвета балтийской волны сейчас были задумчивы и устремлены на проплывающие мимо пейзажи. Этьен смотрел на нее и не мог наглядеться. Еще две недели назад в суматохе подготовки группы «Химера» он знал ее только как Марго — радистку из группы советского разведчика в Берлине, невероятно собранную и холодноватую девушку с пронзительным взглядом. И только здесь, в тесном пространстве машины, петляющей по горным дорогам, пришло это щемящее открытие. Марго оказалась Марией. Машей, как ласково называют ее русские. Это имя звучало для него теперь словно музыка, от которой странно и сладко сжималось сердце. Война, сводившая людей и разлучавшая их с чудовищной несправедливостью, вдруг сделала ему подарок — свела его с ней.

Этьен в свои тридцать с небольшим был высок, худощав, с резковатыми, но благородными чертами лица и руками человека, который больше привык держать перо, чем оружие. Леблан всех убеждал, что в Сопротивлении он оказался из-за ненависти к нацизму, а не из-за природной воинственности. Он был поэтом и журналистом в мирной жизни, и сейчас, глядя на эту первозданную красоту вокруг, он чувствовал, как слова, копившиеся в нем все эти долгие страшные годы, рвутся наружу. Ему хотелось говорить ей о красоте, о жизни, о будущем, о том, что переполняло его душу.

— Мари… Маша, — тихо начал он по-немецки, инстинктивно понижая голос, чтобы его не слышал водитель. Он сожалел, что она не понимает французский язык. — Посмотри. Это невероятно. Это победа не только над врагом, это победа жизни над смертью. Этот снег на вершинах и эта зелень внизу… Весна, которая не сдается.

Мария чуть повернула голову, взглянула на него. В ее взгляде не было кокетства, только спокойное внимание.

— Да, Этьен, красиво, — просто ответила она. — У нас на Урале тоже есть такие места. Суровые, но красивые.

— Урал, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Я слышал, это край камней и стали. Но ты… ты не похожа на камень, Маша. Ты похожа на эту реку внизу — светлую и быструю.

Девушка чуть заметно улыбнулась, но промолчала, глядя на дорогу. Этьен воспринял это как разрешение продолжать. Он глубоко вздохнул, набираясь храбрости. Машина, взревев мотором, одолевала очередной крутой подъем, и на миг в окно ворвался запах талого снега и хвои.

— Маша, — голос Этьена дрогнул, но он заставил себя говорить твердо, глядя на ее тонкий профиль. — Послушай меня. Война кончилась. Скоро мы выполним это задание, и наши дороги разойдутся. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю, что чувствую сегодня. Я думал, что за эти годы во мне умерло все человеческое, что осталась только злость и усталость. Но когда я увидел тебя… настоящую тебя… я понял, что ошибался.

Мария замерла, ее пальцы чуть крепче сжали ремень рации. Она не поворачивала головы, но Этьен видел, как дрогнули ее ресницы.

— Я полюбил тебя, — сказал он просто, без тени пафоса, с той мужественной нежностью, на которую способны только сильные и искренние люди. — Я понимаю, это безумие, так мало зная… Но я знаю главное: ты чистая, ты добрая, ты смелая. Я не хочу тебя терять. Поедем со мной во Францию, когда все закончится.

Мария наконец повернулась к нему. В ее глазах, глубоких и серьезных, отражалось удивление и что-то похожее на боль. Она открыла рот, чтобы ответить, но он мягко, но настойчиво остановил ее, подняв руку.

— Нет, не отказывай сразу. Просто послушай. Ты не представляешь, что такое Париж весной. — Он заговорил быстрее, увлекаясь. — Ты видела горы, они величественны, но они пустынны. А Париж — это сердце мира, Маша. Представь себе вечер на набережной Сены. Ты и я. Мы идем вдоль старых каменных парапетов, а под нами вода отсвечивает золотом и серебром от тысячи фонарей. Воздух там мягкий, чуть влажный, пахнет кофе и каштанами.

Он перевел дух, видя, что она слушает, завороженная не столько словами, сколько той страстью, с которой он говорил.

— А утром мы пойдем на Монмартр. Это высокий холм, как эти перевалы, только вместо снега там виноград и старые домики. Там улицы такие узкие и крутые, что кажется, будто взбираешься по ним прямо к небу. А на самой вершине стоит белая-белая базилика Сакре-Кер, она видна отовсюду. Мы будем пить кофе в маленьких кафе, где за соседним столиком художник рисует прохожих и никто никуда не спешит, Маша. Никто не стреляет. Никто не кричит.

Машину тряхнуло на ухабе, но Этьен даже не заметил.

— А Нотр-Дам! — Глаза его горели. — Ты увидишь его, огромное каменное чудо, величественное и красивое, с химерами, которые смотрят на город сотни лет. Это самая настоящая сказка из камня. И широкие Елисейские Поля… А вечером мы можем просто сидеть на траве под Эйфелевой башней, смотреть, как на ней зажигаются огни, и слушать, как где-то играет аккордеон. Там все поют, Маша. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда я снова смогу петь.

Он замолчал, обессиленный и счастливый от того, что наконец высказал все это. Мария смотрела на него, и в ее взгляде, в этой бездонной синеве, таяла привычная настороженность. Она видела не врага, не союзника по оружию, а мужчину, который открывал ей дверь в другой, немыслимый, мирный мир. Мир, где главной опасностью было выбрать, куда пойти гулять вечером. Ее губы дрогнули в робкой, несмелой улыбке.

— Париж… — тихо, почти про себя, повторила она. Звук этого слова на ее языке показался ему самым прекрасным звуком на свете. — Это так далеко, Этьен. И так странно… После всего этого… Просто сидеть на траве и смотреть на огни.

Она посмотрела на его взволнованное лицо, на руки, которые он нервно сжимал в кулаки, и ее сердце, закаленное работой в подполье, вдруг пропустило удар. Впервые за долгие годы она почувствовала себя не бойцом, не радисткой Марго, а просто женщиной Машей, которой кто-то хочет подарить мир.

— Там правда так красиво? — спросила она шепотом, боясь спугнуть это хрупкое видение.

Этьен не ответил. Он только взял ее руку, сжимавшую ремень рации, и осторожно, словно она была сделана из самого тонкого альпийского стекла, поднес к своим губам и поцеловал. И в этом жесте не было вызова, не было наглости — только благоговение и обещание. Машина тем временем выбралась на очередной перевал, и перед ними в разрыве между скал открылась бескрайняя, залитая майским солнцем даль, где горы встречались с небом. Им обоим на миг показалось, что там, за этим перевалом, их ждет не просто долина, а та самая новая, мирная жизнь, о которой он только что говорил.

Мария смутилась, ее щеки покрылись румянцем. Как давно она не слышала таких слов, не чувствовала к себе такого отношения со стороны мужчины. Девушке было уже двадцать четыре года. Три года она проработала в резидентуре в Берлине. Почти полгода заняла ее переброска в столицу нацистской Германии через третьи страны. А до этого почти год интенсивной подготовки. У Марии было два важных качества — великолепное, практически свободное владение немецким и английским языками. Английским, конечно, похуже, но вот немецкий Маша знала просто отлично. С ней еще в средней школе занималась Марта Карловна, учитель немецкого языка, которая уловила особенность речи девочки, практически берлинский акцент. Она проводила много времени с Машей Сорокиной, наслаждаясь ее произношением и вспоминая свою молодость.

Мария включила радиостанцию, убедилась, что батарея подзарядилась, и принялась, как и велел Шелестов, прослушивать эфир на тех частотах, на которых удалось в свое время поймать передачу лаборатории Клаусена. Приложив к уху один головной телефон, девушка не спеша крутила верньер, вслушиваясь в треск и помехи эфира. Она была далека от армейских частот, поэтому почти ничего не могла поймать. Несколько раз ей попадалась музыка, в том числе и французская. Она узнала голос Эдит Пиаф, и сразу же щеки девушки снова вспыхнули. Мысли вернулись к словам Этьена, его признанию.

— «Валгалла», «Валгалла»! Ответьте, я группа «Алсос»!

Рука Марии дрогнула, и она едва не ушла с этой волны. Пальцы вцепились в рифленую поверхность колесика верньера. Опять вызывали «Валгаллу» — так американцы именовали лабораторию Клаусена. Она их нашла! И снова этот голос, говоривший по-немецки, но, хорошо зная и английский язык, девушка сразу уловила, что по-немецки говорил англичанин или американец.

— Виктор Алексеевич! — громко позвала Мария, не отрываясь от передатчика. — Остановитесь! Есть связь! Американцы вызывают «Валгаллу».

Буторин с удивлением оглянулся на девушку, а Коган замигал фарами, сигнализируя передней машине, и стал останавливаться, съезжая на край дороги, ближе к скалам. Мария слушала, рука нащупала не глядя блокнот и карандаш. Она стала записывать сведения, которые удавалось расслышать. Через минуту, сдав задом, к «Доджу» подъехал и вездеход. Шелестов с Сосновским выскочили и подбежали к машине. Маша предупреждающе подняла руку, чтобы пока ничего не говорили и не мешали. Потом она медленно опустила руку с головным телефоном и улыбнулась оперативникам.

— Американцы их ждут. Какая-то группа «Алсос». Они знают, что Клаусен двигается на запад. Их будут встречать. Точка — Гнаден-Вальд, объект тринадцать.

— Маша! — Шелестов еле удержался, чтобы не полезть в машину прямо через Буторина, сидевшего на переднем сиденье, чтобы ее расцеловать. — Ребята, карту! Гнаден-Вальд, где это… что-то знакомое.

— Это лесной массив севернее, северо-восточнее Инсбрука, — подсказала Мария и ткнула пальцем в карту. — Вот здесь. Но что за объект тринадцать?

— Разберемся на месте! — решительно заявил Шелестов. — Теперь нам их просто надо догнать. Хотя бы в пределах прямой видимости. Какой у них символ на машинах — черный треугольник с белой серединой на белом фоне? Ребята, проверьте машины, воду, колеса, всем оправиться, пардон, не при дамах будет сказано!.. Что у нас с бензином, Боря?

— Сейчас посмотрю, — ответил Коган, вылезая из машины. — В принципе, теперь дорога только вниз будет. Километров на триста хватит.

Отвернувшись, оперативники позволили Маше сходить за крайние скалы и сами сбегали в укромные места, чтобы справить нужду. Теперь остановок может и не быть. Маша будет постоянно слушать эфир, а им нужно смотреть по сторонам, не отнимая от глаз бинокля. Все собрались у машин, и Шелестов стал проявлять первые признаки нетерпения:

— Черт, куда Борис запропастился?

Оперативники переглянулись, сообразив, что Коган почему-то еще не вернулся. Но тревога оказалась напрасной. Коган появился из-за скалы и двинулся к машине торопливым шагом. Он виновато улыбался, разводя многозначительно руками. Шелестов махнул рукой, и они двинулись было к своему вездеходу, но Коган их остановил:

— Секундочку, друзья мои, секундочку. Не спешите.

— Ты чего, Боря? — удивленно спросил Буторин. — Живот скрутило, что ли?

— В какой-то мере, — улыбнулся Борис. — В переносном смысле!

Он вдруг вытащил из-за ремня пистолет и, взведя курок, прижал дуло к шее Леблана под скулой. Француз побледнел, но стоял не шевелясь. А Коган, продолжая держать пистолет возле шеи Этьена, достал из кармана две свернутые в маленькие квадратики бумажки и две полоски ткани, видимо, оторванные от носового платка.

— Что случилось? — Шелестов уставился на Когана, на француза. — Объяснись?

— А вы почитайте, почитайте, что в этих записочках. А заодно по карманам пошарьте у Этьена. Вы увидите, что он полосочки от носового платка отрывал. И спросите зачем. И зачем, кому он записки оставлял на всех наших остановках, помечая место закладки приметной полоской ткани, которая на ветру хорошо видна на фоне серых скал.

— Этьен? — Буторин угрожающе нахмурился и, подойдя к французу, вывернул карманы его куртки, а потом и брюк. Нашелся и блокнот, и карандаш. И, конечно, порванный носовой платок. Мария хмуро смотрела на француза. Тот поймал взгляд девушки и опустил голову. Шелестов и Сосновский развернули обе записки и молча стали читать.

— Значит, время и направление? А в последней еще и точку встречи указал! Этьен, что это значит? Ты на кого работаешь?

Француз молчал, с тоской глядя на горные вершины. Коган и Буторин молча связали Леблану руки за спиной шпагатом, а потом развернули его лицом ко всем остальным. Пистолет, который он убрал за ремень, Коган снова достал, подойдя к французу вплотную.

— Советую говорить, а то я очень злой. И терпение у меня может лопнуть вместе с твоей головой.

— Что ты молчишь, Этьен? — спросил Шелестов. — Ведь все же ясно. Это ты навел на нас группу СД. И следом идет еще одна, только она не будет сейчас нападать, да? Она дождется, когда мы найдем Клаусена, догоним его? А потом что?

— Вы же знаете, — хриплым от волнения голосом ответил француз. — Они хотят, чтобы он не достался американцам.

— Как ты попал в группу «Химера»? — спросила Мария, идя на француза с вытаращенными от гнева глазами. — Ты уже тогда был предателем, да?

— Меня удалось к вам внедрить в самый последний момент, — кивнул Этьен.

— Так это ты все устроил, из-за тебя группа погибла? Это ты?

Мария бросилась к Когану, пытаясь вырвать из его руки пистолет, но Борис вовремя понял намерения девушки и не дал ей убить Леблана. Шелестов взял за плечи Марию и отвел в сторону.

— В машину его. Витя, охраняй как зеницу ока. Мы еще поговорим, а сейчас нам надо отрываться от преследователей. Пусть они поищут нас без записочек.

— Подонок, какой-же ты подонок, — зашипела Маша. — Париж, Монмартр, Эйфелева башня! Ты и Париж свой продал, и всю Францию. Ты сколько людей погубил, мерзавец? Ты же специально этого гауптмана застрелил, потому что он знал, что ты среди нас предатель?

— Маша, хватит, возьми себя в руки, — приказал Шелестов. — Бери рацию и в переднюю машину. По коням, ребята, трогаемся!

Ночь сгустилась над горами, плотная и беспросветная, как та черная тоска, что поселилась в груди Марии. Рация пока молчала, машины шли в темноте почти на ощупь, чтобы не выдавать себя, но в ушах у девушки до сих пор стоял не шум эфира, а тот самый голос. Голос Этьена.

Он звучал снова и снова, прокручиваясь в памяти помутневшей пластинкой. Его мягкий, чуть хрипловатый тенор с обволакивающим акцентом, с которым он говорил по-немецки, слова, которые она приняла за правду. «Мари, ангел мой… Когда все это кончится, я увезу тебя в Париж…» Тогда, всего несколько часов назад, он сидел рядом, когда он смотрел на нее своими бездонными глазами, эти слова согревали. Она чувствовала, как заходится сердце не только от опасности, но и от близости этого странного, молчаливого обычно француза.

А теперь ее тошнило от этих воспоминаний. Физически тошнило, до спазма в горле. Мария сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на брезенте. Там, за этой тонкой тканью, ночь и эсэсовцы, которые идут по их следу. Там в задней машине спит и он. Притворяется. Играет свою роль с тем же актерским мастерством, с каким всего несколько часов назад клялся ей в вечной и самой красивой любви. Человек, который погубил всю группу «Химера», который готов убить и других.

Первой пришла не злость. Сначала пришло ледяное, парализующее изумление, когда Коган показал записку, когда рассказал, что давно стал подозревать Леблана. Сначала показалось ей глупой шуткой, ошибкой. Она даже хотела рассмеяться, защитить его, сказать, что это невозможно, что она знает его, слышала его сердце, его голос честного человека. Но она промолчала. Потому что в ту же секунду картинка в голове сложилась как кусочки разбитого зеркала. Его внезапная осведомленность о маршрутах. Его «случайные» отлучки. Вопросы, которые он задавал якобы от незнания, но которые выдавали в нем человека, ищущего подтверждения своим данным. И это признание в любви… Боже, какая же она дура! Это же был не порыв души, это был приказ. Страховка. Обычный трюк любой разведки, трюк, чтобы усыпить бдительность глупой радистки, привязать ее к себе крепче, чем веревками. Чтобы она, ослепленная чувством, ничего не замечала.

Злость пришла потом. Горячая, обжигающая волна стыда. Стыд был самым страшным. Стыд перед товарищами, которые, возможно, догадывались о ее симпатии и теперь, наверное, посмеиваются или сочувствуют. Стыд перед памятью отца, который учил ее разбираться в людях, стыд перед своими инструкторами в разведшколе. Стыд за свою женскую слепоту, за то, что позволила себе расслабиться, позволила себе чувствовать в мире, где чувства — это роскошь, а роскошь — это всегда ловушка.

Она сжалась в комок, пытаясь унять противную дрожь. Хотелось закричать. Или разбудить его, вцепиться ему в лицо, посмотреть в эти лживые глаза и спросить: «Зачем? За какие деньги ты продал свою душу и нашу кровь?» Но она знала, что не сделает этого. Командир приказал молчать. Этьен пока нужен живым. Впервые в жизни она пожалела, что не мужчина. Мужчине, наверное, легче. Он может ударить, может выпустить пар в драке.

Как много изменилось сразу за эти пару часов. Мир жил своей обычной, равнодушной жизнью. А Мария сидела, глядя в темноту, и училась ненавидеть новой ненавистью. Училась по-настоящему, той холодной, расчетливой ненавистью, которая сильнее любых взрывов. Она чувствовала себя сломанной, испачканной, но посреди этого хаоса вдруг родилась удивительная ясность. Теперь она знала, что на войне нельзя верить никому. Даже собственному сердцу. Потому что сердце — самый легкий путь для диверсанта. И завтра она начнет новую партию. Где ее пешка — она сама, раздавленная, но не сломленная, пойдет в атаку на чужого короля.

— Возьми себя в руки! — шепотом приказала себе Маша.