— Документы не представляют никакой научной ценности, — заключил наконец Зальцман, бросая собранные листки в разбитый деревянный ящик. — Математические расчеты, которые могут быть применимы к любой теме. Скорее даже они относятся к фундаментальным исследованиям. А нам нужно найти прикладные материалы. Клаусен унес буквально несколько тетрадей или пару папок. Может быть, схемы приборов, которые потом по этим схемам легко восстановить.

— Понятно, — кивнул Шелестов и повернулся к оперативникам.

— Еще есть информация? Сколько убитых из охраны Клаусена?

— Вообще-то шесть, — за всех ответил Коган. — А те, кто нападал, потеряли здесь в перестрелке четырнадцать человек. Думаю, что это все, кто был. Хорошая подготовка у охраны профессора.

— Они их заметили под утро, когда те стали окружать лагерь, — высказал свое мнение Буторин. — Но, наверное, не всех. Нападающие вышли вон оттуда, из рощи, и зашли с трех сторон. Эсэсовцы отошли к камням и встретили их на поляне. Они впустили противника на поляну и перебили всех, как в тире. Но, учитывая, что они и сами шестерых потеряли, все-таки нападавших они заметили поздновато. Тут сразу возникает вопрос, а кто были те, кто напал? Боюсь ошибиться, но мне кажется, что это остатки какого-то оголодавшего подразделения вермахта. Я осмотрел почти все тела. Небриты, одежда и белье запущены, исхудавшие лица. Скорее всего, эти люди даже не собирались нападать и потребовали добровольно поделиться своими съестными припасами, ну и возникла стрельба. Поэтому такие странные потери. Эсэсовцы просто добили всех, кто остался в живых, раненых. И ушли, бросив своих мертвых.

— Они теперь будут осторожнее. Да еще после такого шума, — покачал Шелестов головой, надевая ранец и беря автомат. — Бросьте все, надо торопиться. Плохо, но они нас теперь близко не подпустят, мы выглядим не лучше, чем эти четырнадцать человек. Только Михаил на человека похож. Только его внешний вид и эмблемы СД вызывают доверие. Ну и рана на голове, само собой. Делаем так: Сосновский с Зальцманом — одна пара, мы с Коганом — вторая. Витя, забирай под защиту Марию. Идем тремя группами по следам. Общее направление на северо-запад. Действуем автономно, если не удастся объединиться. Думаю, что люди Клаусена тоже разделились. Задача всем понятна?

Через полчаса оперативники потеряли друг друга из виду среди молодого леска. Следы, по которым они шли, сначала разделились, а потом просто исчезли. Каменистая почва плохо сохраняет след человека. Сосновский, идя рядом с Зальцманом, вдруг замедлил шаг и присмотрелся к какому-то зданию впереди, чья крыша виднелась посреди крон деревьев.

— Там, кажется, несколько каких-то строений, Август. Вы вот что, идите на два шага сзади и правее меня. Я постараюсь избежать боя, но если все-таки начнется стрельба, то вы просто падайте на землю и ползком ищите убежище. Вам в любом случае ничего не грозит, если вас схватит охрана Клаусена. Скажете, что тоже пробираетесь к американцам, да вот всех попутчиков растеряли по дороге. И меня вы не знаете, если меня убьют. Так, знакомство только на словах и со вчерашнего дня.

Ученый кивал и шел, упрямо сжав губы. Сосновскому стало жалко этого человека. Вроде бы всегда был идейным врагом Советского Союза, но вот ведь одумался, раскаялся и упорно хочет самому себе доказать, что он теперь осуждает нацизм и ему за свое прошлое стыдно. Не перед людьми! Нет, Зальцман сам себе хочет доказать, что он не просто стал противником нацизма, но и готов руку приложить к его искоренению и недопущению впредь таких ужасных войн, как предыдущая.

— Ах ты, черт, — проворчал Сосновский по-немецки и сдержался, чтобы не стиснуть нервно пальцами автомат в опущенной руке.

Немец был не полностью в форме. Только бриджи и сапоги, а сверху на нем была брезентовая альпийская куртка-ветровка. Он сразу вышел из-за скалы, подпустив чужаков к себе ближе чем на три метра, и теперь падать Зальцману и искать убежища было негде. Так вот что они тащили тяжелое, понял теперь Михаил, увидев чуть выше на камнях неплохо замаскированный ручной пулемет, который перекрывал эту тропу, ведущую вверх к шале. Какого они черта тут остановились после такого боя и таких потерь? Или Клаусен ранен и не может идти? Сосновский был озадачен, но потом сообразил: да они просто ждут здесь американцев. Вот он «объект 13» — это шале в горах, к которому не подъехать, а только подойти пешком по паре горных тропочек. Уединенный мирок для отдыха, построенный еще до войны каким-то состоятельным человеком.

— Стоять! — приказал немец, наставив на незнакомцев автомат. — Кто вы такие, что вам здесь нужно?

Надо было реагировать правильно. Надо возмутиться. По возрасту ему за тридцать, но он не офицер. Офицера на пост не поставят. Не может быть, чтобы в охране лаборатории были только офицеры. Значит, какой-нибудь фельдфебель или унтер-офицер. А у меня погоны штандартенфюрера, звания, равного армейскому полковнику. И такого обращения я не должен позволять и стерпеть.

— Как вы смеете так со мной разговаривать! — процедил Сосновский сквозь зубы, демонстрируя арийскую спесь.

— Здесь не война, война кончилась там, за перевалами. Здесь другой мир, штандартенфюрер, — устало произнес немец. — Покажите ваши документы, и тот, кто здесь решает все вопросы, сам скажет, будет он вам рад или нет.

Ну, вот и кончилось спокойное путешествие и вежливое обращение нижних чинов, с иронией подумал Сосновский, небрежно забрасывая ремень автомата на плечо. Автомат сейчас скорее помеха. Вон тот пулемет не даст мне развернуться и начать стрелять очередями. Мне бы с этим хамом разобраться. Михаил чувствовал под полой кителя пистолет. Выдернуть его он может очень быстро, но пока автомат нацелен в его живот, лучше не рисковать. Документы, когда немец возьмет их, на пару секунд сделают его менее подозрительным. А вот когда он увидит, кому принадлежат эти документы, тут мирный разговор закончится. Уж этот тип хорошо знал коменданта лаборатории штандартенфюрера Фишера. Может, даже знает, что тот застрелился, видел его тело. Сказать, что у меня нет документов? Он же просто меня расстреляет вот здесь на тропе и глазом не моргнет. Успеть бы оттолкнуть Зальцмана вправо в сторону.

Сосновский достал из нагрудного кармана документы и протянул немцу. Тот взял документы одной рукой, а потом убрал с автомата и вторую руку, чтобы раскрыть документы штандартенфюрера. Придется чем-то жертвовать, подумал Михаил, и одним быстрым движением выхватил из-под полы кителя пистолет и дважды выстрелил в солдата. Одновременно, пока пулеметчик не среагировал, а автоматчик, проверяющий документы, еще закрывал неизвестных от пулеметчика, Сосновский с силой толкнул плечом Зальцмана в сторону и упал сам под прикрытие выступающей возле тропы скалы. Расчет оказался правильным, и пулеметная очередь стеганула по пустому пространству, по тропе и скале, высекая искры, разбивая в мелкую пыль скальную породу.

— Лежите и не высовывайтесь! — крикнул Зальцману Сосновский и, не глядя, дважды выстрелил из пистолета в сторону пулеметчика.

Михаил рассчитывал, что его товарищи, двигаясь в этом же направлении разными маршрутами, конечно, услышат стрельбу и будут настороже. Лучшего сигнала об опасности и не придумать. Правда, и немцы будут настороже, но эсэсовцев, которые охраняют Клаусена, скорее всего, осталось не больше шести человек, один уже убит, а второй с пулеметом охраняет тропу. Значит, где-то там их всего четверо.

Буторин, услышав пистолетную стрельбу и пулеметные очереди, все понял правильно. Кто-то нарвался на охрану, но был жив. Значит, в том месте немногочисленная охрана связана боем. Он силой усадил девушку на камень, помогая ей снять с плеч ремни рации. Приказав не высовываться, Виктор решил проверить обстановку впереди. Он видел крышу шале и понимал, что Клаусен где-то там и шале охраняется. Значит, ученый решил здесь ждать американцев. Тогда придется действовать быстро, пока не подоспело подразделение, отправленное на встречу с Клаусеном.

И тут они с Марией попали под такой шквал огня, что Буторину пришлось самому падать за камни и не высовывать головы. Рядом взвизгнула Мария, и Виктор пополз к ней, думая, что девушка ранена. Он подполз и увидел, что Мария лежит между камнями на боку, закрывая собой рацию, а рядом с ней на камнях осколки стекла и обломки корпуса рации.

— Виктор Алексеевич, я не успела! — крикнула Маша. — Они как начали стрелять, и я не успела…

То, что девушка уцелела сама, было просто чудом. В рацию попало несколько пуль, и толку от нее теперь не было. Все, теперь связи нет. Буторин закрутил головой, пытаясь понять, откуда по ним стреляют, и тут же вынужден был упасть и отползти в сторону, он буквально тащил за собой за руку Марию. В голове не укладывалось, откуда столько огня, ведь немцев оставалось всего ничего. Неужели здесь еще одно подразделение, которое их ждало, которое теперь их прикрывает? Не добраться до Клаусена так просто. И ситуация абсолютно не ясна.

А Шелестов с Коганом сразу натолкнулись на солдат в незнакомой форме и с незнакомым снаряжением: глубокие каски, зеленые короткие куртки, высокие ботинки со шнуровкой. Они не стали кричать, предупреждать и предлагать сдаваться. Солдаты сразу открыли огонь на поражение, и Шелестов с Коганом мгновенно откатились вниз по тропе за деревья и камни.

— Какого черта! — Злой Коган менял магазин в автомате и озирался по сторонам, опасаясь, что враг обойдет их с другой стороны. Они сейчас были с Шелестовым открыты со всех сторон.

— Это американцы, Боря! — вжимаясь в землю и медленно отползая назад, крикнул Шелестов. — Не успели мы. Они сейчас вступят в контакт с Клаусеном и отконвоируют его на границу к своей зоне.

— И что делать? — Коган, злой, оскалившийся, крутил головой, ища, откуда стреляют. — Может, договоримся с ними? Хотя, если они узнают, что мы русские, они нас точно перебьют.

— Надо их на себя отвлекать, — предложил Шелестов. — Не роту же они сюда прислали! Имитируем активность, пусть сюда все стекаются, а кто-то из ребят, может, и доберется до Клаусена.

Коган согласился. Сколько может насчитывать бойцов разведгруппа американцев? Ну, десять человек, ну, двадцать. В этом Шелестов прав. Прав был и тогда, когда предложил всем разделиться. Шелестов лежал за валуном, поросшим седым мхом, и смотрел вниз, где среди скал петляла тропа. Рядом, перекатившись по холодной земле, замер Коган. Его лицо было перепачкано гарью и землей.

— Уходят, — одними губами сказал Коган, кивая в сторону перевала. — Если там стрельба прекратилась, то наши с Клаусеном уже минут десять, как ушли.

— А если бой прекратился по другой причине? — спросил Шелестов. — Нет, Боря, будем воевать, пока все не станет ясно. Нет, значит, сами будем прорываться в шале к Клаусену. Нет у нас другого выхода.

— Американцы. — Коган кивнул на противоположный склон. — Цепочка. Человек десять-пятнадцать. Идут быстро, по следу. Минут через двадцать будут здесь.

Шелестов прищурился. Сквозь редкие стволы молодых сосенок он видел серо-зеленые фигуры. Солдаты союзников шли без особых предосторожностей, скорее прогулочным шагом. Для них война закончилась. Они шли забирать трофей, который сам плыл к ним в руки. Передовая группа сцепилась с нами, а те, что идут следом, решили, что бой закончился.

— Значит, так, Боря. — Голос Шелестова стал сухим. В горле першило, но глотнуть воды из фляжки было некогда. — Будем шуметь. Им идти недалеко, нашим нужно дать фору. Мы их тут попридержим.

Коган усмехнулся, блеснув белками глаз.

— Стрелять по союзникам, Максим? Это тебе не фрицев щелкать. Политический инцидент.

— А мы не по союзникам. — Шелестов потянул затвор, досылая патрон в патронник. — Мы по воздуху. По камням. Страху нагоним. Главное, чтобы они залегли, заняли оборону, выслали разведку, послали за подмогой. Пока они будут думать, что тут засада, наши уйдут.

План был прост — двое разведчиков против взвода американцев. Не убивать, не брать в плен — просто сдерживать. Играть в прятки со смертью в этом молодом лесу, где каждый ствол тоньше руки и не спрячет даже ребенка.

Американцы вышли на открытое место, на альпийский луг, усеянный валунами. Они шли уверенно, офицер с кобурой на поясе что-то весело говорил сержанту.

— Давай, — выдохнул Шелестов.

Две очереди хлестнули почти одновременно. Пули взбили фонтанчики земли в десяти метрах от цепи американцев, зацокали по камням, срезали ветки с чахлых сосенок. Эхо заметалось между пиками, множась и усиливаясь.

Эффект был мгновенным. Веселая прогулка кончилась. Американцы рухнули за валуны, раздались команды. Затрещали ответные выстрелы — пока неприцельные, в сторону склона, откуда в них стреляли неизвестные.

— Есть контакт, — довольно крякнул Коган, перекатываясь на другую позицию. — Теперь они у нас тут до вечера провозятся.

Они били одиночными, короткими очередями, постоянно меняя позиции. Шелестов переползал по-пластунски, замирал, слушал, как пули цокают по граниту, и снова стрелял, целя в безопасные, но пугающие места — в валун, за которым укрылся американский пулеметчик, в ствол дерева над головами. Коган был сейчас выше по склону, найдя там удобную позицию среди россыпи камней повыше, и поливал склон свинцом, заставляя американцев прижиматься к земле. Между выстрелами он успевал кричать Шелестову что-то подбадривающее, пересыпая речь крепкими словечками, отчего напряжение чуть отпускало.

Как они и предполагали, американцы не стали лезть на рожон, а действовали осторожно. Противник наконец-то организовался, командир американцев принял какое-то решение, и пули засвистели чаще, прицельней. Перебить нападавших во время короткого боя им не удастся. Наверняка там опытный командир и понимает это. Значит, отвлекают, прижимают их огнем, а какая-то группа будет обходить с фланга и тыла. Это же азбука! Одна пуля ударила в камень прямо перед лицом Шелестова, осыпав его крошкой. Другая, взвизгнув, впилась в ствол дерева.

— Слышь, Максим! — крикнул Коган. — А если они в обход пойдут? У них сил побольше.

— Не пойдут, пока будем активно поливать их огнем, — ответил Шелестов, протирая слезящиеся глаза. — А когда сообразят, что нас двое всего, что мы — заслон, тогда возьмут в клещи. Подберутся и забросают гранатами. Следи за правым флангом, там им удобнее нас обойти.

Они держались почти час. Солнце поднялось выше, в воздухе парило. Пороховая гарь смешалась с запахом нагретой хвои и камня. У Шелестова кончилась предпоследняя обойма. Он посмотрел на Когана. Тот лежал ничком, уткнувшись лицом в мох, и не шевелился. Холодок пробежал по спине командира. Он пополз, пригибаясь, цепляясь за корявые стволики.

— Коган! Боря!

Оперативник пошевелился, приподнял голову. Лицо его было серым, сквозь пальцы, зажимавшие плечо, сочилась кровь.

— Зацепило, — просипел он. — Пустяк, вскользь. Рука работает.

Шелестов быстро, на глаз, оценил рану. Кровь надо было останавливать, но времени не было. Внизу американцы, осмелев, снова пошли вверх.

— Уходим, — скомандовал Шелестов. — Ползи. Я прикрою.

— Куда уходить? — Коган попытался усмехнуться, но вышла гримаса боли. — Наши где? Клаусена… взяли? Нет! Значит, надо держать американцев здесь!

И Борис, приподнявшись, со стоном снова опустился на траву. Вот это уже хуже. Кажется, он вывихнул ногу. Или просто порвал связки? Рассуждать было некогда. Шелестов взвалил товарища на плечо, крякнул от напряжения. Коган был сухим и жилистым, но вес у него казался непомерным. Шелестов, пригибаясь, потащил его вверх, в обход гребня, туда, где лес становился гуще и начинался настоящий сосновый бор. Сзади раздались крики. Американцы поняли, что огонь прекратился, и бросились вперед. Шелестов шел, останавливался, стрелял короткими очередями из автомата и снова шел. Когда в магазине кончились патроны, он достал пистолет и, стреляя одиночными, снова шел. Пот заливал глаза, дыхание рвало грудь. Коган молчал, только тихо постанывал, когда Максима бросало в сторону.

Они продирались сквозь молодую поросль, царапавшую лица. Погоня была где-то совсем рядом. Еще немного — и их бы нагнали. Но американцы не хотели рисковать, не поняв до конца, сколько было противников и не готовят ли они им ловушку. Шелестов нашел расщелину, заваленную камнями, почти берлогу. Туда они и втиснулись, затаив дыхание.

Американцы протопали в двух шагах, громко переговариваясь. Когда шаги стихли, Шелестов выглянул. Солнце уже перевалило за полдень. Тишина стояла необыкновенная, горная, звенящая. Где-то высоко прокричала птица.

— Отбой, — выдохнул он, опускаясь рядом с Коганом. — Отбой, Боря. Давай теперь твою ногу посмотрим. И плечо перевяжем.

Коган разлепил глаза, посмотрел на него мутным взглядом. В расщелину сверху попадало достаточно солнечного света, чтобы было хорошо видно. Первым делом Шелестов сложил у самого входа весь их оставшийся арсенал. Автомат Когана с тремя магазинами, свой пистолет. Порывшись в ранце, он достал два индивидуальных пакета. Они стали осторожно стягивать с Когана куртку. Борис шипел от боли, кусал губы, но в голос не застонал. Перевязав Борису плечо, Шелестов помог ему снять сапог. Судя по тому, как легко удалось это сделать и товарищ не потерял сознания, ни перелома, ни вывиха не было. Это успокаивало. Наложив тугую повязку на щиколотку, Шелестов снова помог Борису надеть сапог.

Достав флягу с водой, Максим протянул ее раненому, потом сам сделал несколько глотков. Они сидели среди камней, два потрепанных, измученных человека, и наслаждались тишиной. Короткие минуты покоя, все, что они могли себе позволить. Надо было выходить искать своих, разобраться в том, где немцы, а где американцы. И вдруг где-то недалеко с новой силой разгорелся стрелковый бой.

Это стреляли Буторин и Мария, которые, бросив бесполезную теперь рацию, стали подбираться к Сосновскому и Зальцману. Михаилу удалось вытащить автомат убитого им часового, и теперь они вдвоем отбивались от… от кого, они не понимали сами. Получалось, что с одной стороны в них стреляли немцы, а с другой американцы. Что это группа американских солдат, Сосновский понял довольно быстро. Понял он и то, что их самих щадить никто не будет. Даже если американцы и узнали бы, что это русские, переодетые в немецкую форму, это их не остановило бы. Ненужные свидетели того, что немецкий ученый попал к ним в руки со своими ценными разработками.

Зальцман тоже пытался стрелять, но Сосновский попросил его экономить патроны. Неизвестно, где Клаусен, неизвестно, где Шелестов с Коганом. Буторин подозвал Сосновского и стал кричать ему в ухо, чтобы тот расслышал его на фоне перестрелки.

— Миша, мы когда сюда к вам пробивались, я видел там на территории неподалеку от шале какой-то сарай. То ли для мотоцикла, то ли для уличного инструмента. Если пулеметчика здесь снять, то мы можем за камнями проскочить туда. Клаусен в доме, больше ему быть негде.

— Надо отвлечь пулеметчика, только не знаю как. Если вот туда чуть повыше подняться, то я его сниму одним выстрелом. — И Сосновский указал на груду замшелых валунов.

— Давайте я попробую докричаться до него, — предложил Зальцман. — Скажу, что я немецкий ученый, что я хочу тоже к Клаусену, хочу отправиться с ним на запад к американцам. Думаете, не поверит?

— Даже слушать не будет, — покачал Сосновский головой.

— Я могу, — вдруг бойко заговорила Мария, которая до этого внимательно разглядывала камни слева от тропы. — Если проскочу тропу, то там внизу есть лаз между камнями. Я окажусь сбоку от пулеметчика. Он вынужден будет повернуться ко мне со своим оружием и стрелять в меня.

— И попадет, — проворчал Буторин.

— А вы поторопитесь, — улыбнулась Мария, вытирая потное лицо грязной рукой.

Сосновский только, соглашаясь, махнул рукой, понимая, что другого выхода у них нет и не скоро появится. Сейчас все решало время. Еще немного, и американцы разберутся в ситуации, поймут, кто с кем воюет, и все будет кончено. Буторин приготовился, стоя за камнем и приложив металлический приклад немецкого автомата к плечу. Он ждал момента, когда девушка отвлечет пулеметчика, чтобы сразить его одной очередью. У всех сжалось сердце, когда гибкое девичье тело мелькнуло на тропе и сразу исчезло слева за грядой. Пулеметная очередь опоздала, стегнув только по камням, вырывая пулями молодую траву. Еще минута, вот уже и ноги Марии исчезли в узком лазе, куда она чудом пролезла. И вот долгожданные очереди, пулеметчик тут же развернул на сошках свой MG и дал несколько коротких очередей туда, откуда в него стреляла Мария. Буторин тут же сделал шаг влево, показавшись из своего укрытия лишь наполовину корпуса. Короткая очередь, и пулеметчик затих, а его пулемет упал на бок.

— Давайте за Клаусеном! — крикнул Сосновскому Буторин и побежал вверх по тропе к мертвому пулеметчику. Несколько пуль ударились в камни рядом с ним, но Виктор лез вверх. Цепляясь пальцами за выемки в камнях, трещины, он поднялся на двухметровую высоту, подтянулся на руках и влез на плоскую площадку. Пулеметчик был мертв. Лента опустошена наполовину, рядом коробка с еще одной полной лентой. Несколько пуль снова ударились в камни, ветку над головой Буторина срезало как ножом, и он поспешно упал, разворачивая пулемет в другую сторону.

Что? Американцы? Оперативник ошарашенно смотрел поверх мушки на перебегавших от камня к камню солдат в необычной форме. Союзники, значит? А вот вам здесь делать совсем нечего! Буторин дал длинную очередь по земле прямо перед перебегавшими американцами, и те послушно залегли, стали отползать назад. Отлично, так я вас смогу долго держать. Только не злите меня, а то я ведь могу и нарушить свой союзнический долг и начну стрелять на поражение. Еще очередь, еще и еще! Американцы заметались и отползли метров на пятьдесят назад под защиту скал. Опытный у них командир, похвалил Буторин. Понимает, что здесь они все как на ладони. А если умный, то послал бы пару групп обойти меня. Виктор обернулся назад, глянул по сторонам, прикидывая, как он мог бы сменить позицию, когда станет совсем горячо.

Когда Буторин поднялся на площадку пулеметной позиции, Сосновский подтолкнул Зальцмана и побежал по тропе в сторону сарая, расположенного рядом с шале. Они пригибались и пробегали открытые участки, надеясь, что им повезет не натолкнуться на эсэсовцев. Но избежать этой встречи не удалось. Здоровенный солдат с автоматом стоял как раз у сарая и целился в кого-то по другую сторону поляны. Он не стрелял, но там явно была опасность. И когда перед ним появился «штандартенфюрер» в окровавленном мундире, а с ним какой-то невзрачный штатский, немец не раздумывая развернулся с автоматом, но нацелить его на незнакомцев и нажать на спуск он не успел. Сосновский быстро отбил в сторону оружие немца. Солдат выронил из рук автомат, который в рукопашной схватке был только помехой, но Сосновский был готов к этому. Он выдернул из-за голенища офицерского сапога финку. И как только немец попытался схватить его за горло, всадил ему лезвие под ребра. Немец захрипел, его хватка ослабла. Сосновский выдернул из тела нож и еще раз расчетливо нанес удар снизу точно в сердце.

Немец еще падал, цепляясь за своего противника, а Сосновский торопил Зальцмана:

— Август, бегите скорее в шале. Я вас догоню. Если там Клаусен, убедите его не уходить к американцам, сделайте последнюю попытку. Выясните хотя бы, где его материалы…

Зальцман сумел добежать до стены шале. Он заглянул в дверь и увидел Клаусена. Он сразу узнал его, несмотря на то что прошло несколько лет с момента их последней встречи. Ученый стал сухощавее, волосы на голове поредели, черты лица заострились, стали какими-то хищными. А ведь раньше он был душевным человеком, любил рассуждать о музыке, поэзии. И только теперь Зальцман вспомнил, что оставил автомат там внизу. Он провел рукой по пиджаку, нащупав в кармане «вальтер», который ему недавно передал русский разведчик. Стрельба слышна была с двух сторон, и она приближалась. Ученый понимал, что ему нужно торопиться, иначе приедет охрана Клаусена, придут американцы, и все, на этом его миссия окончится.

Отто Клаусен стоял у окна своего убежища — небольшого шале, затерянного среди елей и каменных осыпей, и смотрел в окно. Его глаза бегали по ландшафту, а пальцы рук в нетерпении сжимались и разжимались за спиной. Американцы должны были прийти с минуты на минуту. Непонятно, что там за бой идет внизу, в долине. Там были эсэсовцы, которые должны встретить американцев, и его инженер Краузе, который знал пароль, переданный американцами по радио. Столько дней, столько опасностей, трудностей перехода по Альпам, риск нарваться на фанатиков из «вервольфа». Знания, расчеты, формулы — в обмен на жизнь, лабораторию и контракт. Все честно. Война проиграна, и глупо тащить за собой в небытие то, над чем работал двадцать лет.

Ученый вздрогнул, когда за спиной скрипнула половица. Он резко обернулся и с удивлением уставился на мужчину с удивительно знакомым лицом. Они определенно были знакомы с этим человеком в штатском костюме, запыленным, забрызганным грязью, с растрепанными волосами.

— Вы не заперли дверь, Отто, — сказал мужчина по-немецки. — Это неосмотрительно.

Клаусен медленно покивал, узнав этого человека. Конечно, это знаменитый математик, его коллега Август Зальцман. В глазах коллеги горел тот лихорадочный, нездоровый огонь, который Клаусен видел у многих в последние дни апреля.

— Август. — Клаусен сказал это без удивления в голосе. Он лишь поправил очки в тонкой оправе. — Ты, я вижу, тоже решил не разделять участь рейха? Пешком через перевал? Это безумие.

— Я шел не за американцами. — Зальцман шагнул внутрь. От него пахло потом и сырой землей. — Я шел за вами, Отто.

Клаусен усмехнулся углом рта и отвернулся к окну.

— Вы не опоздали, Август. С минуты на минуту здесь будут «джипы» с белыми звездами. Я уезжаю. Если хотите, то я могу замолвить за вас словечко. Математик вашего уровня… им пригодится.

— Отто, вы не понимаете того, что вы делаете, — торопливо заговорил Зальцман. — Одумайтесь, откажитесь от этой затеи.

— Что? — опешил Клаусен. — Отказаться? Какого черта я должен отказываться? Вы не в себе, Август! — Голос Клаусена стал жестче. — Война закончилась, Август. Закончилась. Фюрер мертв, Берлин в руинах, наши города — груда щебня. А мы? Мы — товар. Самый ценный товар на этом пепелище. И я не намерен гнить в лагере для перемещенных лиц или сидеть в тюрьме по приказу какого-нибудь мстительного коменданта.

— Ваши исследования… — начал Зальцман, но Клаусен оборвал его:

— Мои исследования — это моя жизнь.

Зальцман подошел ближе. «Вальтер» тяжело оттягивал карман, но он пока даже не думал об оружии. Он хотел достучаться. Достучаться до человека, с которым сидел в одной лаборатории еще в Гейдельберге, с которым пил пиво и до хрипоты спорил о квантовой физике во время конференции в Швеции.

— Вы отдадите им «Голем»? Вы отдадите им то, что мы прятали от них четыре года? Они используют это, Отто! Не пройдет и десяти лет, как они начнут воевать с русскими. Или с китайцами. Им все равно, их интересуют только ресурсы. И мир снова вспыхнет! Только с вашим «Големом» война будет еще более разрушительной, жертв будет на порядок больше, потому что бомбы и ракеты станут падать точнее, а военные машины благодаря вам будут соображать без человека в тысячи раз быстрее. А если эти машины с вашим «Големом» вообще откажутся от человека, будут «думать» сами? Это будет ад, какой нам и не снился! Вы понимаете, что ваши формулы… они убьют миллионы?

Клаусен снял очки, протер стекла и снова водрузил на нос. Движения его были спокойными, почти сонными.

— Август, я устал. Я устал от пафоса, от идеалов, от великой Германии и великой миссии. Мы проиграли. Проиграли всё, оставив этому народу только вековое осознание своей вины перед человечеством. Но мне на это плевать. Теперь каждый выживает как может. Мне нужно признание. Мне нужен университет, а не подвал с картошкой. Мне нужно, чтобы коллеги аплодировали моим статьям, а не плевали вслед. Мне все равно, на каком языке будет написана табличка на моем кабинете. Немецкий, английский, испанский — это просто звуки. Деньги, лаборатория, безопасность — вот единственный язык, который я теперь понимаю.

— Вы продаете душу, — полным безнадежности голосом ответил Зальцман.

— Моя душа умерла вместе с рейхом, — отрезал Клаусен. Впервые в его голосе мелькнуло что-то живое. — И ваша тоже. Не стройте из себя святого, Август. Вы работали на них так же, как и я. Просто сейчас у вас проснулось что-то похожее на совесть. Удобное время для совести — когда все уже сгорело дотла.

Зальцман стоял, сжимая кулаки. Доводы иссякли. Слова разбивались о стену чужого цинизма как волны о гранит. Перед ним стоял не друг, не коллега, не немец. Перед ним был индивидуум, который выбрал жизнь. Любой ценой.

— Значит, вы не передумаете? — тихо спросил Зальцман.

Клаусен устало махнул рукой.

— Идите, Август. Прячьтесь в горах. Молитесь. Или уходите со мной. Американцы оценят ваш характер, ваши знания. Можете им даже сказать, что вы антифашист. Я подтвержу, хотя американцам плевать на наши с вами убеждения. Они не убеждения покупают, а мозги.

Зальцман вынул руку из кармана. В ней был пистолет. Черный, маслянисто блестящий в скупом свете альпийского солнца. Клаусен испугался. Он даже вздрогнул, уставившись на ствол пистолета, потом в глаза Зальцману.

— Ты дурак, Август, — охрипшим голосом прошептал Клаусен. — Это ничего не изменит.

— Изменит. — Голос Зальцмана дрогнул. — Ты не уйдешь к ним. Твои формулы умрут с тобой.

На миг лицо Зальцмана исказила гримаса боли и бессильной ярости. Мир рушился окончательно. Идея, жертва, этот тяжелый переход через горы — все оказалось тщетным. Враг стоял перед ним и смотрел на него с жалостью. Выстрел хлопнул неожиданно громко. В тесном пространстве шале он прозвучал как удар бича. Клаусен дернулся, опрокинулся на спинку стула и медленно сполз на пол, заливая свежие, пахнущие смолой доски кровью. Очки его упали и жалко звякнули о каменный пол.

Зальцман смотрел на тело. Секунду, две, три. Потом пистолет выпал из его руки и со стуком упал на пол. Он сейчас сделал такое, на чем заканчивается жизнь. Он впервые убил человека. Убил во имя жизни? Какая нелепая фраза. Ветер с ледника ворвался внутрь, шевельнул бумаги на столе. За окном, где-то далеко внизу, уже слышался натужный рев моторов — наверное, это американские «Виллисы» карабкались вверх по серпантину. Ученый забыл, что нужно взять бумаги, найти и забрать их, а еще искать образцы, какие-то ящики. Вот они стоят в углу. Ему не суждено было понять, осознать, что он только что убил не просто человека. Он убил свое прошлое, свою науку и, кажется, саму надежду на то, что в этом мире можно остановить будущее одним выстрелом.

Выстрелы слышались все ближе. Одна пуля влетела в окно и прошила деревянную стену. Еще несколько щепок упали на пол из-за попадания пуль. Зальцман ощущал себя будто во сне. Он опустился на корточки возле крайнего ящика и поднял крышку. Там лежали не механизмы, не бумаги. В них ровными рядами был уложен тротил. Он не успел понять, что одна пуля угодила в ящик, потому что весь мир вспыхнул вокруг и исчез вместе с самим доктором Зальцманом.

Сосновский и Буторин даже присели, когда неподалеку от них шале взрывом разнесло в щепки, разбросав обломки здания на десятки метров вокруг. Тряся головами, стряхивая с волос и плеч мелкие щепки и пыль, оперативники переглянулись.

— Зальцман? — коротко спросил Буторин.

— Он ушел туда, — с грустью кивнул Сосновский. — Жалко старика. Он многое понял, он был бы полезен новой Германии. Вот только… он сам или что-то случилось?

— Ладно, давай выбираться. Считай, что задание мы выполнили. Где Маша?

Американцы появились неожиданно и сразу открыли огонь. Сосновский и Буторин стали отползать в сторону пожара. Догорало все, что осталось от шале. Сейчас вообще не было никакого смысла стрелять, отбиваться. Успокаивало, что девушка была в гражданской одежде и ей не грозила смерть. Не станут же американские солдаты стрелять в гражданских. Перебегая от камня к камню, оперативники умудрились уйти с поляны, когда Буторин вскинул автомат и повернулся на движение за деревьями.

Шелестов шел, придерживая навалившегося на него Когана. Борис сильно хромал, и все плечо у него было в крови. Но он был живой, они все были живы. Сейчас важно было выбраться отсюда и подумать, где искать Марию. Израненная и измотанная группа Шелестова отступала в горы, оставляя за собой горящее шале и уничтоженные секреты Третьего рейха. Коган первым повалился на траву, когда его отпустили руки товарищей, а потом они попадали вместе с ним. Как же это хорошо — ощущать, что не надо никуда спешить. Внизу американцы безуспешно пытались что-то потушить на поляне, где раньше красовалось шале. Уже никто ни в кого не стрелял, и только плечистый военный с бритым черепом ходил по поляне и приказывал солдатам что-то искать, что-то подбирать.

Шелестов посмотрел на своих товарищей. Ему показалось, что никто из оперативников не чувствует особой радости, только испытывает тяжесть выполненного долга. А ведь они считали, что задание невыполнимо, что это задание смертельно опасное. А вот выжили и дело сделали. Шелестов снова стал смотреть на дым, поднимающийся к небу, и заговорил:

— Горячая война заканчивается, а наша война только началась. Она теперь всегда будет, только неявная, а война в тени.

— Разберемся, — проворчал Сосновский. — Сейчас эти вояки уберутся, и надо спуститься да поискать Машу. Скорее всего, она там где-то прячется.

— Зальцмана жаль, — неожиданно добавил Буторин. — Он только начал становиться человеком. Не успел…

— А может, как раз и успел, — возразил Сосновский. — Сколько мы шли вместе, я все наблюдал за ним. В муках рождался. И если бы не родился, он бы не погиб. Хотя, конечно, лучше родиться и жить, но это уж кому как на роду написано.

— Не двигаться! — раздался за спиной окрик на немецком языке с чудовищным английским акцентом. — Руки вверх!

Американская поисковая группа, уставшая после многочасового подъема, замерла на каменистом уступе напротив шале. Здесь должна была состояться встреча с профессором Отто Клаусеном, которого Мерфи и его группа должны были доставить в Инсбрук. Но странный бой смешал все планы американцев. Кто стрелял в них? Немцы, но охрана Клаусена из состава солдат войск СС знала о встрече с американской группой. Другие немцы? Но зачем? Ведь все, кто прорывался на запад через Альпы, искали спасения в американской зоне. Домик, сложенный из темного, выветренного камня и хорошо оструганных бревен, еще минуту назад был частью этого идиллического пейзажа — символом уединенной горной жизни, но сейчас от него к небу поднимался жирный черный столб дыма, раздираемый изнутри багровыми языками пламени. Фактически взрывом его разнесло на части, и вряд ли кто-то из находившихся в нем уцелел. Неудача, приказ будет не выполнен.

— Черт возьми, мы опоздали. — Капитан Мерфи сплюнул горечь, скопившуюся во рту.

Клаусен, гений-математик, очень заинтересовал разведку. Он должен был достаться им, американцам, а не русским, но лежал сейчас где-то под этими обломками. Или все, что от него осталось, лежало там. Обыск местности ничего не дал. Только пепел и головешки. Но когда группа уже собиралась спускаться, сержант О’Брайен, отличавшийся зоркостью горца, заметил движение внизу, у козьей тропы, огибающей скалу.

— Сэр! Там люди. Четверо. В форме…

Четверо мужчин, одетых в мундиры офицеров СС, не пытались бежать. Тем более что один из них был ранен и не мог стоять без посторонней помощи. Один с погонами штандартенфюрера, другой с погонами штурмбаннфюрера, а у двоих не было военных кителей. Только армейские бриджи и сапоги, а выше свитеры, гражданские куртки. Хотя многие немцы выходили на запад одетыми кто во что горазд. Или форма пострадала во время перехода через горы, или не хотели, чтобы в них распознали офицеров СС. И вот четверо офицеров СС без солдат стояли плотной группой, глядя на дым над шале, и даже когда их окликнули и взяли на прицел, не выказали удивления. Только один из них, тот, что был ранен, пошатнулся и присел на камень, прижимая руку к левому плечу, где рукав кителя был пропитан кровью. Другой, шедший с ним рядом, с седым ежиком волос на непокрытой голове, поддерживал его, и было в этом жесте что-то непрофессиональное для эсэсовцев, что-то человеческое, что сразу кольнуло Мерфи.

Их привели к уцелевшей стене сарая, служившей укрытием от ветра, где уже стояли догнавшие группу автомашины. Четверо пленных стояли перед американцами, не выражая ни страха, ни отчаяния. Было на их лицах что-то странное, кроме усталости. Снисхождение? И это у офицеров армии, которая проиграла войну, проиграла страну?

Мерфи говорил по-немецки бегло, с американским акцентом, отчего его слова звучали еще более чужеродно в этой альпийской тишине.

— Итак, господа эсэсовцы. Вы шли на запад. Хороший выбор. Все бегут на запад. Но почему именно здесь? Дым над шале вас заинтересовал?

Сосновский, взявший на себя роль старшего, ведь его звание было выше остальных, ответил ровным усталым голосом человека, который прошел тысячи километров:

— Мы услышали взрыв. Подумали, что прибыли американцы. Мы хотели сдаться. Русские расстреливают эсэсовцев на месте. Мы не хотим умирать.

— Русские расстреливают эсэсовцев, — эхом повторил Мерфи, прищурившись. Он внимательно разглядывал их мундиры. Сидели они ладно и были не слишком чистыми. Не было в немцах той затравленной, звериной усталости, которая бывает у настоящих беглецов из разгромленной армии. Даже раненый не скулил, не просил о помощи, а только молча, с ненавистью к собственной слабости, зажимал рану.

— Вы знаете, кто находился в этом шале? — внезапно спросил О’Брайен, ткнув стволом карабина в сторону догорающих развалин.

— Мы никого не знаем, — так же ровно ответил Буторин, впервые подняв глаза. Взгляд у него был тяжелый, как у медведя, вышедшего из берлоги.

Американцы переглянулись. Интуиция подсказывала офицеру разведки Мерфи: эти четверо знают больше, чем говорят. Слишком спокойны, слишком слаженны. Они не похожи на сломленных войной эсэсовцев. Они похожи на солдат, выполняющих задание. Но легенда была простой и надежной, как камень: бегут от русских. Кто их проверит? И Мерфи решил сменить тактику. Он подошел к раненому Когану, присел на корточки.

— У вас кровь. И нога опухла. Вы далеко не уйдете. Мы, конечно, можем передать вас русским. Это нетрудно организовать. Или… — Он выдержал паузу. — Или мы можем решить вашу судьбу прямо здесь. Сами. Знаешь, парень, война закончилась, но в горах до сих пор стреляют. Случайно. Сорвался камень, обвал… Никто и не спросит.

В глазах Когана мелькнула искра — не страха, а какой-то отчаянной, обреченной решимости. Он стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. Шелестов сделал полшага вперед, загораживая собой раненого. Жест был мгновенным, рефлекторным, и Мерфи его не пропустил. «Они прикрывают своих. Своих, а не фюрера».

— Капитан! — Голос Шелестова дрогнул впервые, но не от страха, а от сдерживаемого гнева. — Мы солдаты. Немецкие солдаты. Мы имеем право сдаться в плен по законам войны. Вы не можете нас расстрелять.

— Могу, — просто ответил Мерфи, вставая. — Если вы не те, за кого себя выдаете. Если вы русские диверсанты, переодетые в немецкую форму, чтобы охотиться за немецкими учеными. Если это вы устроили взрыв, чтобы Клаусен не попал к нам. Тогда, — он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину как камень в воду, — тогда вы мои враги. А с врагами, которые мешают моей стране получить технологии будущего, я буду разговаривать на том же языке, на котором вы разговаривали бы с нами. Вон там, за камнями, глубокий распадок. И никто никогда не найдет ваши кости.

В воздухе возникло напряжение как перед грозой. Четверо русских стояли молча. Сосновский нервно облизнул губы. Буторин медленно сжал огромные кулаки, готовясь, видимо, к последней драке. Коган, превозмогая боль, выпрямился, стараясь стоять наравне с остальными. Шелестов смотрел прямо в глаза Мерфи, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Нет, не расстреляют, это хорошо понимал Максим. Это только угрозы, попытки сломать.

— Мы не знаем никакого Клаусена, — наконец произнес Шелестов, чеканя каждое слово. — Мы шли сдаваться. Мы эсэсовцы. Хотите — верьте, хотите — нет. Но если вы нас убьете, вы ничем не будете лучше тех, от кого мы бежим. Вы будете такими же палачами.

Он сказал это по-немецки, но фраза «такими же палачами» прозвучала с такой внутренней силой, что Мерфи понял: этот человек не врет, он бросает вызов. Но о чем именно он не врет? О том, что они не знают Клаусена? Или о том, что готовы умереть, но не скажут ни слова? В любом случае эти люди знают много, и они те, кто нужен американской разведке. Мерфи снял каску, провел рукой по вспотевшим волосам. Ветер донес запах гари от догорающего шале. Где-то далеко внизу, в долине, залаяла собака. Четверо пленных стояли перед ним — живое воплощение загадки, которую предстояло разгадать. Они молчали. И это молчание было красноречивее любых криков о пощаде.

— В машину их, — приказал капитан. — О’Брайен, останешься здесь, обыщите все вокруг, каждый куст, каждый камень.

В Инсбруке всех четверых разместили в лагере для военнопленных, но в административном бараке. Каждого содержали в отдельной комнате. Они мало походили на камеры, но охрана была серьезная. Двое суток офицеры разведки допрашивали «немцев», пытаясь понять, имеют они отношение к гибели Клаусена или нет. Или они оказались в районе «объекта 13» на окраине лесного массива Гнаден-Вальд случайно.

Майор Томпсон, допрашивавший задержанных, подолгу курил, стоя у окна после каждого допроса. Мерфи, которого он послал узнать, каково состояние четвертого задержанного немецкого офицера, доложил, что немец в очень плохом состоянии. Томпсон вместе с капитаном решил сам посетить больничный блок. Врач Юзеф Ковальский, этнический поляк и гражданин США в третьем поколении, провел офицеров к кровати, на которой лежал Коган.

— Смотрите сами, — сказал доктор. — Ничего удивительного в его состоянии нет. Порваны связки на ноге, но воспаление отсутствует. Глубокая пулевая рана на плече, но она не проникающая, воспаления тоже удалось избежать. Но он почти не приходит в себя, бредит, говорит невнятно. Это больше похоже на результат стресса, тяжелого нервного напряжения.

— Может, он разыгрывает это болезненное состояние? — спросил Томпсон.

— Может быть, — пожал плечами доктор. — Но долго он разыгрывать не сможет. Ему придется или умереть, или выздороветь. Любой понимает это. А без веских признаков опасного для здоровья состояния врать нельзя. Ни температуры, ни воспалительных процессов. Но я не об этом вам хотел сказать. Вам не кажется, что этот офицер СС очень похож на этнического еврея. Странно, правда?

Трое оперативников упорно стояли на своем: никакого Клаусена мы не знаем, бежали на запад от советских войск, искали убежища у американцев. Чем все это закончится, они не знали. Беспокоила больше судьба Когана, о котором его товарищи ничего не знали, кроме заверения Томпсона, что от лежит в госпитале и его здоровью пока ничего не угрожает. Но еще больше волновала всех судьба Марии. Что же с ней случилось, почему и при каких обстоятельствах она исчезла. Неужели погибла?

Голодная, уставшая Маша стояла на перекрестке Инсбрука и ждала. Ее чуть покачивало от голода, но она упорно ждала эти две машины. Одна крытая — немецкий «Мерседес», а вторая — открытый американский «Додж» с охраной из автоматчиков. Это были офицеры советской миссии. И здесь им придется остановиться, потому что немецкие военнопленные ремонтировали дорогу. Главное, чтобы машины остановились хоть на минуту, хоть на несколько секунд. Там старший офицер с погонами полковника, надо успеть сказать ему несколько слов.

Машины появились из-за угла в обычное время. Советские офицеры ехали на встречу с американцами для решения каких-то своих союзнических вопросов, но это было для Маши не главным. Главное — успеть подойти и сказать. Машины стали сбавлять скорость, увидев ремонтные работы. Двое американцев из военной полиции предупреждающе подняли руки, останавливая машины, и принялись торопить пленных, чтобы они поскорее освободили проезд. И тогда Маша решилась. Оторвалась от угла здания и быстро подошла к первой машине. Автоматчики в «Додже» насторожились. Мария подошла к «Мерседесу» и постучала в стекло, глядя на советского полковника. Она улыбнулась, и тогда офицер чуть опустил стекло.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться, — как и положено по советскому военному уставу, выпалила Маша. — Сержант Мария Сорокина. У меня важные сведения для Москвы. Прошу вас! Они касаются особой оперативной группы Главного управления НКВД СССР. Нужно доложить лично наркому Берии.

— Что? — Полковник был удивлен и, конечно же, не поверил девушке. Слишком нелепо звучали эти слова здесь, в австрийском Инсбруке, в американской оккупационной зоне после окончания войны. — Сумасшедшая?

Последнее слово полковник сказал кому-то в машине. Но кто-то, сидевший на заднем сиденье, отозвался коротко:

— А если нет?

— Кто вы такая и что вы здесь делаете? — строго спросил полковник.

Мария увидела, что американская военная полиция смотрит на них и двое сержантов направились, наверное, чтобы освободить дорогу советским машинам и убрать посторонних. В частности, эту женщину. Все-таки в американской зоне именно они отвечали за безопасность советской военной миссии.

— Умоляю вас, товарищ полковник, — еще быстрее заговорила Маша. — Возьмите меня с собой, и я отвечу на все ваши вопросы. Поверьте, речь идет о выполнении важной секретной операции.

Задняя дверь «Мерседеса» открылась, и молодой майор с тронутыми сединой висками негромко приказал кому-то в «Додже»:

— Федоров, возьмите девушку к себе в машину. Глаз не спускать. Отвечаете за нее головой.

…Через час Марию завели в комнату, где за столом сидел тот самый полковник и майор с седыми висками.

— Ну, мы вас слушаем.

— Товарищ полковник, немедленно сообщите в Москву по тому каналу связи на той частоте, которую я вам назову. Зашифровать можете сами. Адресовать шифровку следует наркому Берии и комиссару госбезопасности Платову. Кодовые слова «группа „Химера“», «Голем» и «операция выполнена».

— Так, понятно, — задумчиво произнес полковник и повернул голову к майору. Тот смотрел, сузив глаза, на девушку, о чем-то напряженно думая. — Я так понимаю, что вы не в одиночку выполнили какое-то важное и секретное задание?

— Это вторая часть моей просьбы, — устало улыбнулась Маша. — Группа, выполнившая задание, находится у американцев под видом офицеров СС, которых они задержали в лесном массиве Гнаден-Вальд.

— Вообще-то это территория Швейцарской республики, — усмехнулся майор.

На следующий день пришел ответ из Москвы с приказом любой ценой добиться освобождения оперативной группы и предоставить канал связи сержанту Сорокиной. Вечером в лагере для военнопленных появилась группа советских офицеров с представителями швейцарских властей и военных. Среди офицеров выделялась невысокая, с бледным лицом девушка в советской офицерской форме, которую американцам представили как переводчика. А еще через два часа упорных, но продуктивных переговоров и убеждений четверых «эсэсовцев», которых разыскивали советские органы военной прокуратуры за страшные злодеяния на советской территории, передали советской стороне. Как акт союзнического долга.

Когда пленных доставили в военную миссию, Борис Коган наконец обрел дар речи и стал выглядеть вполне вменяемым, хотя наступать на больную ногу было еще сложно. А потом в комнату ворвалась Маша.

Оперативники бросились к ней, пытаясь обнять, прижать к себе. Она была жива, и этот факт был важнее того, что именно Маша вытащила их из американского плена.

— Товарищи! — Майор у двери смотрел на эту сцену с улыбкой. — Сейчас мы организуем для вас помывку, и вы переоденетесь. Возвращаться на Родину вам лучше в гражданской одежде. Может быть, хотите поесть? Вас там как кормили?

— Товарищ майор, — Буторин с улыбкой посмотрел на советского офицера и покачал головой. — А не могли бы вы организовать нам просто водки? Хоть по глотку простой советской водки?

Самолет шел на восток. Тяжелая машина, грузовой «Дуглас», переоборудованный на скорую руку, теперь вез не боеприпасы и не консервы, а самый драгоценный груз — живых людей. Тех, кого уже успели похоронить, но кто чудом, через ад допросов и унижений, вернулся домой. Вдоль борта, на откидных скамьях, сидели пятеро. На них была обычная гражданская одежда, подобранная работниками советской военной миссии в зоне союзников перед самым вылетом. В американском плену их держали не как солдат союзной армии, а как сбежавших зверей — в лагере для перемещенных лиц, но под замком, в отдельном блоке, обнесенном колючей проволокой. Американцы смотрели на них с брезгливым любопытством: на допросах их упорно называли «эсэсовцами», переодетыми, чтобы спасти шкуру. Бывшие союзники так и не добились, так и не удостоверились, что эти четверо имели отношение к исчезновению профессора Клаусена. Немецкий ученый так и не прибыл к месту встречи. Их освободили только после того, как из Москвы пришел глухой, но жесткий запрос, подкрепленный неопровержимыми данными. Обменяли, как в старину обменивали монету, на какого-то американского полковника, задержанного в Берлине за спекуляцию валютой. Равноценно ли? Для политиков — возможно. Для этих людей это была цена жизни.

Самолет слегка покачивало на встречных потоках воздуха. Оперативники смотрели вниз не отрываясь. Больше всех волновалась Маша Сорокина, которая не была дома четыре года.

Там, глубоко под крылом, плыла Европа. Уже не та, воюющая и мечущаяся в агонии, а залитая утренним солнцем, мирная, зеленая. Леса, аккуратные, словно вычерченные тушью, сменялись лоскутами полей, где уже не было видно воронок. Мелькали крыши деревушек — черепичные, красные, серые. Живые крыши. Война ушла отсюда дальше на запад, а теперь и вовсе закончилась. Там, внизу, люди, наверное, уже садятся завтракать, не вздрагивая от гула моторов, не пряча детей в подвалы.

— Смотри, — тихо сказал Буторину Коган. — Живут…

Он видел, как за кормой самолета уплывает тонкая нитка реки, игрушечный мост, стадо коров, рассыпавшееся по склону. Обычная, мирная, довоенная картина, которой они не видели, казалось, тысячу лет.

— А ведь они нас, наверное, даже не благодарят, — глухо сказал Буторин.

— Кто не поблагодарит? — не понял Шелестов. — Платов, Берия?

— Те, внизу, — кивнул на иллюминатор Буторин. — Французы, немцы, прочие. Не знают, какой ценой… Или знают, но не захотят помнить.

Шелестов ответил не сразу. Он смотрел на проплывающий внизу городок с островерхой кирхой. Для кого-то это была родина, а для него — просто географическая точка, над которой они пролетали, уносясь прочь, на восток. Он думал о том, что этот самый городок, может быть, год назад встречал немецкие танки аплодисментами, а теперь на его улицах — американские «джипы». Пришли новые победители.

— Оценит ли? — наконец спросил он, отрываясь от иллюминатора и поворачиваясь к товарищу. — Знаешь, когда мы там сидели, в этом их лагере для перемещенных, под замком, я много думал. Европа, она ведь как женщина, которая всю войну просидела в подвале. Она благодарна тому, кто выломал дверь и выпустил ее. Но пройдет время, она отряхнется, поправит прическу, наденет новое платье… И ей будет неприятно вспоминать, что она сидела в подвале, в грязи и страхе, и что кто-то видел ее такой. Ей захочется забыть, кто именно выломал дверь и какую цену за это заплатил.

Он помолчал. Внизу леса кончились, поползли квадраты полей, пересеченные лентами дорог.

— Они скажут, что освободили себя сами, — продолжил он негромко. — Что мы просто выиграли битву, но не войну за их умы. Мы отдали миллионы. Самых лучших. Самых молодых. Сложили головы под Москвой, Сталинградом, Курском, гнали их до самого их логова. А они? Они будут писать книги и снимать кино о том, как американцы высаживались в Нормандии. Как французское Сопротивление боролось. Им будет выгодно забыть, кто раздавил хребет зверю в его собственной берлоге.

Самолет слегка тряхнуло, когда они вошли в облачность. Белая пелена за стеклом скрыла землю. Европа исчезла. Остался только гул моторов и безмолвное небо.

— Но мы-то помним, — тихо, но твердо сказал Сосновский. — Мы и те, кто остался там, в земле, от Бреста до Волги. Мы заплатили. И эта цена исчисляется не долларами и не рейхсмарками — кровью. Ее не отмерить и не забыть.

Все снова прильнули к стеклу. Облака кончились так же внезапно, как и начались. Внизу, уже не аккуратными европейскими лоскутками, а широко, привольно раскинулись русские просторы. Леса, поля, перелески, а там, на горизонте, — темная живая ниточка: большая река.

— Свои, — выдохнул он.

Земля под крылом была родная. Израненная, выстрадавшая, но живая. Где-то там, внизу, бабы еще донашивали черные платки, пахали землю, голодные, разутые, но свободные. Свободные потому, что они, эти люди в самолете, и миллионы таких, как они, не позволили врагу пройти.

Оценит ли Европа? Вряд ли. Но сейчас это было не важно. Важно было то, что с каждой минутой все ближе становилась Москва, что внизу плыла своя прекрасная земля и что война, проклятая война наконец осталась позади, где-то там, за грядами облаков и государственными границами, которые они только что пересекли.

Самолет медленно заходил на посадку, и в мягком вечернем свете внизу уже можно было разглядеть огни — сначала редкие, потом все гуще, все ярче. Огни Москвы. Живые, теплые огни дома, который ждал их и верил в них.