Пыль осела. Тоннель поднимался вверх, и потянуло свежим воздухом. Буторин дышал с хрипом — горный воздух обжигал забитые пылью легкие своей стерильной, нездешней чистотой. Майское солнце, равнодушное к человеческой суете, заливало ярким светом горные вершины Альп, растапливая снежные шапки и наполняя воздух свежестью и влагой. Они шли уже несколько минут и понимали, что идут по какому-то бывшему складу. Вдоль каменных стен стояли стеллажи, грубо сколоченные столы с остатками ящиков, упаковок, кожухов какого-то оборудования, мотков кабелей и проводов с наконечниками. Справа открывалось большое пространство, пещера неожиданно расширилась. Шелестов махнул рукой, и они вошли внутрь.

В нос ударил запах — резкая химическая вонь каких-то дезинфекторов и реактивов. А еще перегретой изоляции и паленой бумаги, которая смешалась с запахом мокрой земляной пыли, свежих кедровых и сосновых дров. Эхо шагов гулко отдавалось под сводами, лучи фонарей метались по сторонам, выхватывая картины панического беспорядка. Оперативники двигались осторожно, хотя было ясно — здесь пусто.

Пещера не расширялась людьми. Это были ее природные размеры и очертания. Несомненно, именно здесь и располагалась лаборатория. То, что еще месяц назад было гордостью рейха — «секретная радиотехническая вотчина профессора Клаусена», — теперь походило на вывороченные внутренности гигантского механизма. Везде царил хаос бегства. Тяжелые железные шкафы были опрокинуты, их дверцы, сорванные с петель, валялись на полу, перегородив проход. Буторин, широкоплечий и молчаливый, носком сапога перевернул груду искореженного металла — это был остов осциллографа, чей экран теперь был безжизненным и разбит вдребезги.

— Торопились, — глухо констатировал Сосновский. Оперативник, присев на корточки, провел пальцем по боковой поверхности какого-то прибора. Тонкий слой белесой пыли и стеклянной крошки прилип к коже. Лампы били намеренно и торопливо. Дальше, в самой глубине грота, куда не доставал свет фонарей, чернело большое пятно на каменном полу. Оперативники подошли ближе, но уже издалека по запаху поняли, что это могло быть. Кострище. Но жгли здесь не для того, чтобы согреться. Коган подошел к очагу и поковырял в нем какой-то щепкой. Он осторожно, будто хирург, ковырялся в пепелище, извлекал обгоревшие листы. Серая труха, еще хранящая тепло, рассыпалась в прах от малейшего прикосновения. Верхние слои сгорели дотла, превратившись в невесомые хлопья, похожие на лепестки уродливых цветов. Но нижние… Коган подцепил уголок уцелевшей бумаги. Она была коричневой по краям, ломкой, но текст — столбцы цифр, готические буквы и какие-то схемы — еще можно было различить.

— Немного успели спалить, — тихо, почти шепотом сказал Коган. — Спешили сильно. Схватили основное и бежали. Остальное бросили. Поди теперь разберись — важное оно или нет.

Шелестов стоял в центре этого разгрома неподвижно и только поворачивал голову из стороны в сторону. Он смотрел на верстаки, с которых были сброшены катушки индуктивности, похожие на мотки золотистой проволоки, на раздавленные кварцевые резонаторы, блестевшие в луче его фонарика как осколки драгоценных льдинок. В голове пульсировала одна мысль, тяжелая, как камнепад: «Не успели». Сведения, добытые с таким трудом, вели сюда, в эту дыру. Здесь, по данным перехваченных разговоров и показаний пленных, Клаусен, гений радиотехники, создавал систему наведения, способную перечеркнуть послевоенный баланс сил. Систему, которая нужна была Москве так же остро, как и Вашингтону.

— Сколько? — спросил Шелестов, не оборачиваясь. — Сколько дней прошло?

Коган еще раз осмотрел пепелище, потрогал остывший металл какого-то агрегата, заглянул в банки из-под консервов, приспособленные немцами под пепельницы.

— День или два. — Его голос звучал глухо. — Максимум три. Точнее трудно сказать. Здесь постоянная температура и высокая влажность. Пепел еще сырой, не рассыпался в пыль окончательно. Масло в этих банках не застыло. Ушли они, а вот все ли успели вывезти?

Сосновский выпрямился и пнул пустой ящик из-под приборов. Тот с грохотом отлетел, ударившись в стену, разбудив эхо, которое долго металось по залам. Буторин медленно шел по каким-то следам. Множество ног, следы волочения привлекли его внимание. Он свернул за поворот, а потом позвал оттуда.

— Сюда, ко мне! Тут у них главный выход. И машину загоняли в пещеру. Судя по следам — «Опель». Легковая и грузовая. На колесах они далеко ушли. Может быть, они уже у американцев. Опоздали мы…

В этой фразе прозвучал приговор. «К американцам». Шелестов представил себе, как этот проклятый профессор, прихватив расчеты, чертежи и, возможно, готовый образец, сейчас трясется по серпантину где-то в получасе езды отсюда навстречу патрулям союзников. А может, он уже там. Уже пожимает руку какому-нибудь улыбчивому майору из OSS, который тут же сажает его в транспортный самолет до Штатов.

В груди у Шелестова закипала глухая, бессильная ярость, которую он привык подавлять стальным усилием воли. Они прошли пол-Европы, они первыми ворвались в это проклятое логово, но главный приз ускользал. Лаборатория была мертва. Это была не просто пещера с разбитым железом — это был их проигрыш. Время, которое они так отчаянно преследовали, обыграло их.

И тут Мария, которая обходила пещеру вдоль стен, вдруг отскочила в сторону, чуть не сбив с ног стоявшего рядом Зальцмана. Немец закрыл рот рукой и стоял, глядя куда-то вниз с ужасом. Оперативники подбежали, опасаясь, что девушка по неопытности могла натолкнуться на что-то заминированное. Но картина, открывшаяся им, была скорее трагичная, чем опасная. На полу, прижавшись спиной к каменной стене, сидел мертвый мужчина в форме с эмблемами СД и погонами штандартенфюрера. В его руке, безвольной и мертвой, еще был зажат пистолет. А на виске и вниз по щеке — подсохший и потемневший ручеек крови.

— Он застрелился, — пробормотал Зальцман, глядя на тело. — Понимаете, для него лучше смерть, чем поражение.

— Это естественно, — ответил Сосновский. — Член НСДАП, ответственный сотрудник СД. Для него честь офицера — это честь рейха…

— Перестаньте! — вдруг выкрикнул Зальцман. — Хватит лгать, хватит играть мной! Я уже понял, что вы не немцы. Вы русские, и вы ищете профессора Клаусена, чтобы завладеть его мозгами, чтобы они не достались никому, только вашей стране.

— Послушайте меня, Август, — начал было Сосновский, но профессор только отмахнулся от него рукой, как от назойливой пчелы, и побрел, по-стариковски шаркая ногами, в сторону ворот. Опущенные плечи, поникшая голова. Для всех крушение надежд — это трагедия. Некоторые вон даже стреляются, думал Шелестов. Только нам сдаваться нельзя, запрещено нам сдаваться, биться головой о стену и сотрясать воздух рыданиями. Нам надо думать, думать и думать. Он шагнул было за немцем, но его остановил Коган.

— Погоди, Максим, дай я попробую.

Коган догнал немца на просторной площадке перед воротами, залитой ярким весенним солнцем. Здесь было много следов машин, обрывков бумаги, обломков ящиков. Немцы не таились больше, они удирали, стараясь забрать с собой самое ценное. Теперь здесь было тихо. И здесь, и там, где недавно гремели бои и гибли люди. Эта тишина звенела в ушах, пугая больше, чем недавний гул бомбардировщиков. Где-то в долинах еще дымились развалины, а здесь, среди вечных снегов и острых скал, царил ледяной, равнодушный покой. Август Зальцман сидел на пустом деревянном ящике у каменной отвесной стены и, зябко кутаясь в свой грязный пиджак, смотрел на долину внизу. Он все еще не мог прийти в себя. Еще неделю назад он был военнопленным, тупым и покорным номером в лагере для интернированных. Потом русские им заинтересовались и перевезли в старый австрийский замок. А теперь он сидит здесь, в горах, «спасенный» людьми, которые выдают себя за немецких офицеров. Но Зальцман больше не верил в этот спектакль. Он слишком хорошо знал немецкую военную машину, чтобы не заметить фальшь. Эти люди были русскими. Русскими, которые разыграли целую пьесу с его похищением, чтобы он, Зальцман, помог им найти Клаусена.

Борис Коган стоял рядом и молчал, вглядываясь в голубую даль. Он чувствовал тяжелое дыхание немца, его страх и зарождающееся упрямство. Теперь уж точно пора было кончать с игрой в группу офицеров СД, которые работали по личному приказу Гиммлера. И Коган начал говорить. Его голос был тихим и почти печальным.

— Герр Зальцман, вы неглупый человек. Вы уже все поняли. Мы не СД, не СС. Мы не гестапо. И мы не освобождали вас из чувства милосердия или исходя из вашей ценности для рейха, который перестал существовать вместе со своими кровавыми главарями. — Коган говорил по-немецки чисто, но с той особенной, чужой интонацией, которая и выдает иностранца. Зальцман вздрогнул, услышав правду, о которой старался не думать, но которая незримо и упрямо преследовала его все эти годы, когда у власти в Германии были нацисты. Он сжался, ожидая угроз. Но Коган не двигался. Он смотрел на немецкого ученого в упор, да и не было в его взгляде ненависти.

— Вы знаете Клаусена, — продолжил Борис. — Вы работали с ним. Он гений. А его исследования — это не просто формулы. Это будущее. Будущее войны. Тот, кто первым поймет, что он изобрел, получит власть, перед которой померкнут все армии мира. Сейчас он бежал. Он хочет продать свои знания американцам. Этого нельзя допустить. — Зальцман поднял голову, и в его глазах блеснула злость.

— Нельзя допустить, чтобы знания достались американцам? А русским, значит, можно? Вы обманули меня. Вы играли со мной как с пешкой! Почему я должен вам помогать? Вам, а не им?

Коган подвинул другой ящик и сел напротив Зальцмана. Он сцепил свои пальцы, стараясь подбирать слова нужные, простые и правдивые. Это так сложно — переубедить человека, когда он в отчаянии, переубедить его, что не все потеряно и что впереди его ждет счастье. Наверное, так же трудно, как попытаться переубедить человека сытого и всем довольного в том, что завтра все это кончится и он окажется сирым и голодным, всеми презираемым.

— Хорошо, — тихо сказал Борис. — Давайте будем говорить просто, понятными словами и образами. Вы хотите знать, кто я такой на самом деле? Моя фамилия Коган. Я еврей. Я родился в Москве, в семье сапожника. А здесь, в рейхе, ваш фюрер, которого вы, возможно, еще вчера уважали, объявил меня «недочеловеком».

Зальцман смотрел на него с изумлением. Этот человек, офицер советской разведки, который вел себя так властно и уверенно, был евреем? Тем, кого пропаганда Геббельса рисовала жалким и трусливым?

— Да, — усмехнулся Коган, заметив его удивление. — Смешно? Меня, еврея, ваши соотечественники с собаками травили бы на улицах Берлина. Но сегодня я здесь, и я прошу вас о помощи. И я хочу, чтобы вы поняли, Август, одну простую вещь. Я не горжусь тем, что мы вас обманули. Это грязная работа. Но скажите мне, Август, — голос Когана стал жестче, — вы знаете, сколько таких, как я, таких, как моя семья, ваших соседей, ваших коллег, которые вдруг стали «не теми», было уничтожено в газовых камерах? Сколько цыган сгинуло в болотах? Сколько славянских женщин и детей расстреляно в оврагах под Киевом, в белорусских деревнях, под Ленинградом?

Каждое слово падало в тишину как тяжелый камень. Зальцман побледнел и отводил глаза, а Коган упрямо пытался заглянуть в них, увидеть, что там внутри у этого человека. Ученый помнил. Он не мог не помнить. Вспомнил, как в тридцать восьмом его дядю, старого заслуженного солдата-ветерана, уволенного из университета, увезли в Дахау. Как соседка-еврейка, фрау Гольдштейн, бесследно исчезла. Он старался не думать об этом, опьяненный парадами и победными реляциями, но сейчас, здесь, в горах, под пронизывающим взглядом этого русского еврея, пелена спадала.

— Я знаю, — прошептал Зальцман.

— Миллионы, Август, — продолжал Коган. — Не десятки, не сотни. Миллионы. Сожжены, задушены, расстреляны. За то, что они другой национальности. Вы были все эти годы частью машины, которая это делала. Может, вы и не стреляли, но вы работали на нее. А теперь вы говорите мне о честной и нечестной игре? Я не хочу сказать, что всегда цель оправдывает средства. Но у нас не было иного выхода. Мы слишком поздно узнали о том, где находится эта лаборатория, чем в ней занимается Клаусен. Погибли люди, которые должны были сделать это. И послали нас. Да, мы вас обманули, но это, согласитесь, мизерная плата за то, чтобы остановить новое мировое зло.

Борис подался вперед, и в его глазах Зальцман увидел не ярость палача, а боль человека, пережившего ад.

— Я прошу вас, Август, помочь не Сталину и не коммунистам. Помогите мне, Борису Когану, еврею, не дать повториться этому кошмару. Помогите нам найти Клаусена не для того, чтобы завоевать мир, а для того, чтобы тот, кто придет после Гитлера, не смог уничтожить его одним ударом. Чтобы следующая война, если она случится, не стала последней. Во имя тех миллионов, кто уже никогда не проснется.

Наступила долгая, тягучая тишина. Слышно было только, как скатываются по склону камешки, как в пещере оперативники разбирают брошенные вещи. Зальцман закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он плакал. Плакал впервые за много лет. Он плакал от стыда, от страха, от страшной ясности, которая вдруг открылась ему. Он вспомнил лицо своего дяди, умного, доброго человека, который учил его физике. Вспомнил, как они гордились своей «арийской наукой», как презирали всех остальных. Какими же слепцами они были! А этот русский, этот враг, которого он должен был ненавидеть, сейчас говорил ему правду. Самую горькую, но правду.

Зальцман отнял руки от лица. Оно было мокрым от слез, но в глазах появилось новое выражение — твердость.

— Я… я не знал… вернее, я не хотел знать. Я опьянел от всего этого. От формы, от маршей, от сознания собственного превосходства. Простите меня… если это слово вообще уместно.

Он шумно выдохнул и выпрямился.

— Хорошо, господин Коган. Борис. Я помогу вам. Я не хочу, чтобы то, что сотворил Гитлер, повторилось снова. Я помогу найти Клаусена. Для вас. Для тех, кого убили. И… может быть… для моего дяди, для фрау Гольдштейн.

Коган кивнул. Он не стал улыбаться, не стал хлопать его по плечу. Он просто кивнул, принимая это решение как должное, как единственно возможное для человека, очнувшегося от наваждения. Война заканчивалась. Но начиналась другая битва — битва за будущее, и в ней союзниками становились самые неожиданные люди, связанные общей памятью об ужасах прошлого. Коган поднялся и вернулся в пещеру, где принялся складывать в коробку обрывки документов. Сосновский в это время обыскивал труп штандартенфюрера. Извлек из его кармана документы и подошел к Шелестову.

— Смотри, штандартенфюрер Фишер. Тот самый, что должен был принять груз, который так и не пришел сюда. Еще одно подтверждение, что мы нашли то, что искали. И судя по состоянию тела и физическим условиям окружающей среды, я думаю, что ушли они не больше двух суток назад. Может, лишь вчера.

Увидев Когана, вернувшегося в пещеру, оперативники пошли к нему, с беспокойством посматривая на ворота, за которыми остался немецкий ученый.

— Все нормально, — спокойно ответил Борис. — Он нам поможет. Он все понимает правильно и без истерик.

— Ну и хорошо, — кивнул Шелестов. — Что дальше? Как будем искать Клаусена?

— Может, по следам? — предложил Буторин. — Дорога здесь одна, техника тяжелая, далеко не уйдут. Это первое. Второе, мы знаем направление. Клаусен не пойдет назад к Зальцбургу. Там он рискует столкнуться с советскими войсками, хотя и была договоренность между союзниками остановиться на линии боевого соприкосновения. Он пойдет к Инсбруку. А там, если не ошибаюсь, единственная дорога, по которой можно проехать на машине.

Шелестов медленно обвел взглядом лица товарищей. В их глазах он видел то же, что чувствовал сам: усталость, горечь, но и стальную решимость идти до конца. Он последний раз окинул взглядом разгром. На верстаке, заваленном мусором, одиноко и нелепо стояла наполовину пустая бутылка рейнского и граненый стаканчик. Немцы уходили так быстро, что не успели даже допить. Шелестов шагнул к выходу, на свет. Солнце резануло по глазам, заставив зажмуриться. Внизу, в долине, зеленела трава. Ну, ей можно зеленеть и радоваться солнцу, а им…

— Собираемся! Выходим через пятнадцать минут! — приказал Максим.

Когда на бегу Сосновский попросил Шелестова, чтобы тот посадил Зальцмана в «Додж» вместе с Коганом, Максим не сразу понял, что это пришло в голову Михаилу. Но когда тот переоделся в мундир застрелившегося штандартенфюрера с еле застиранным от крови плечом, то Шелестов только покачал головой. Сейчас было не время перебирать все плюсы и минусы. Такого рода операции, когда в активе только множество неизвестных, приводят к успеху уже не на логике понимания ситуации, а на кураже, на эмоциях, на прошлом опыте, интуиции, которая подсказывает действия в каждую секунду.

Так они и ехали. На армейском немецком штабном вездеходе впереди Шелестов и Сосновский, более или менее экипированные по-офицерски, а сзади в «Додже» Буторин с Коганом, а за их спинами на боковых сиденьях Зальцман, француз и Мария. Задача была простая — ехать как можно быстрее на запад в общем направлении на Инсбрук и по дороге любыми доступными способами выяснять, не появлялась ли под охраной эсэсовцев колонна с оборудованием и архивом Клаусена. Как выяснять? Никто представления не имел, как именно. Да и как могла эта колонна выглядеть, тоже никто не знал. Ситуация подскажет. И она подсказала через пару километров, когда машины группы выскочили с серпантина в очередную альпийскую деревню. Тут происходило что-то непонятное. В середине деревни и на дороге до самого ее конца столпились несколько десятков человек, гужевые повозки, грузовики самых разных марок, несколько легковых автомашин. Шум стоял страшный и от рева моторов, и от крика людей, причем не только мужчин, но и женщин. Сосновский поднялся в полный рост, придерживаясь за лобовое стекло, а Шелестов продолжал гнать вездеход, не сбавляя скорости. Они подъехали к тому, что по-русски можно было назвать форменным бардаком при бегстве поверженной армии. Судя по всему, какое-то тыловое хозяйство вермахта, подчиняясь общему приказу отступать на запад через горы, не спеша, насколько позволяло состояние авто и гужевого транспорта, двигалось в указанном направлении. Замедляло движение некоторое количество раненых и пожилые солдаты, набранные в последний месяц войны в рамках тотальной мобилизации. Да и женщины из числа семей кого-то из офицеров и хозяйственников тоже смертельно устали, оголодали и не могли уже двигаться. Понуро стояли и лошади, пытаясь найти губами хоть какую-то растительность на каменистой дороге.

Шум и крики, как оказалось, были из-за того, что какой-то гауптштурмфюрер с перевязанной головой, возможно, и крепко контуженный, размахивая пистолетом, пытался организовать оборону деревни и приказывал всем занять позиции на окраине, копать окопы и таскать бревна для блиндажей. С гауптштурмфюрером было около двух десятков эсэсовцев с такими же безумными глазами волков, загнанных охотниками к линии красных флажков. Бесполезно ему пытались объяснить, что у солдат нет патронов, что они не в состоянии обороняться. Какой-то майор медицинской службы, толстый и запыленный, увещевал гауптштурмфюрера, но Шелестов и Сосновский почему-то поняли, что, скорее всего, эсэсовец его сейчас пристрелит и погонит всех, кто может ходить, на окраину деревни. А там или его самого пристрелят, или начнется бойня между солдатами вермахта и эсэсовцами. Результат был очевиден. Почти безоружные солдаты-тыловики не выдержат такого боя. Эти головорезы перестреляют и раненых, и женщин.

Сосновский смотрелся колоритно: в расстегнутом запыленном эсэсовском мундире с погонами штандартенфюрера, небритый, с окровавленным плечом мундира и автоматом в руке. Когда Шелестов затормозил прямо возле эпицентра нарастающей трагедии, Сосновский на ходу соскочил с подножки «Доджа» и заорал на всю улицу на хорошем немецком языке:

— Прекратить! Вы почему тут собрались, почему ничто не готово к обороне?

Эти интонации да и сама тема совпадали с настроением контуженого гауптштурмфюрера. Эсэсовец с перевязанной головой с готовностью вытянулся перед Сосновским, а тот продолжал орать, активно жестикулируя правой рукой, держа в левой автомат.

— Советский десант на подходе! Нужно остановить врага любой ценой! Все, кто может держать оружие…

Последние слова про всех не очень тронули солдат тылового подразделения и медицинских работников. Но не они были сейчас главной угрозой. Реальность боя должна была возбудить и так до крайности возбужденного командира эсэсовцев, и Сосновский напирал на это.

— Гауптштурмфюрер, ко мне! — гаркнул Сосновский и, не дожидаясь, когда немец подойдет, сам шагнул к нему.

Вообще-то Сосновский рисковал. Этот гауптштурмфюрер мог и не подчиниться, учитывая общее состояние отступающих на запад частей, степень падения воинской дисциплины и идеологические шатания. Поэтому Михаил не стал ждать немца. Если бы тот не подчинился и не подошел, несмотря на приказ старшего по званию, справиться с этой толпой было бы сложнее. Или невозможно. И поэтому Сосновский использовал весь арсенал воздействия на потерявшего ориентиры во всех смыслах немецкого командира: тут и наступающие русские, и помощь в организации обороны с этими непослушными тыловиками.

— У вас есть карта, дайте вашу карту!

Кто-то из нижних чинов сунул карту штандартенфюреру и тут же отскочил назад. Сосновский разложил карту на капоте своей машины и стал говорить немцу тоном, не терпящим возражений. Если это все сработает хоть на первых порах, тогда успех гарантирован.

— Мы с вами находимся вот здесь, — ткнул Сосновский пальцем в деревню на карте. — Остатки моей роты держат оборону в районе перевала Гросглокнер, сдерживая русские танки и пехоту. Нас слишком мало, гауптштурмфюрер! Нужна ваша помощь! Вот здесь в трех километрах в пещере склад боеприпасов, который заранее организовали для боя. Скорее туда, мой друг, во имя рейха! А я соберу эти отбросы нации, построю в колонну и приведу к вам. Торопитесь, гауптштурмфюрер, и рейхсфюрер от меня узнает о вашем героическом поступке. Спешите! Спешите же!

— Я буду там, штандартенфюрер! — вытянувшись и отдавая честь старшему по званию, заявил немец. — Германия будет гордиться нами!

Эсэсовцы прыгнули в два грузовика, которые с ревом развернулись на площади и поползли назад на восток. Сосновский и Шелестов поймали за рукав одного из эсэсовцев, который заметно хромал и не успел еще забраться в кузов. За его спиной висела на ремнях коротковолновая радиостанция.

— Обершутце, стойте! — приказал Сосновский. — Снимите вашу радиостанцию и оставьте ее мне. У моих людей там есть рация. Мы будем на связи с вами и вовремя придем на помощь. Поторопитесь!

Они с Шелестовым чуть ли не насильно стащили с плеч солдата ремни и поставили рацию на сиденье в свою машину. Им даже показалось, что этот уставший хромающий человек даже с облегчением вздохнул, выполняя приказ. И только теперь оперативники увидели, с какой тревогой смотрели на них тыловики и тот самый майор медицинской службы, которого едва не застрелил контуженый эсэсовец.

— Поговори с ним, — велел Шелестов, а сам пошел к «Доджу», позвал Марию и велел ей садиться за радиостанцию и слушать эфир.

Девушка кивнула и побежала выполнять приказ. Она хорошо понимала, о чем идет речь. Именно по радио были перехвачены передачи охраны лаборатории Клаусена, поэтому и удалось примерно вычислить место ее расположения. По косвенным признакам, методом пеленгации определить треугольник выхода в эфир немецкой радиостанции. Слишком приблизительным был результат, но все же и он помог. Сосновский обернулся к своим товарищам, заметил, что Шелестов сразу же посадил Марию за рацию, пошел к тыловикам и медикам. Колонна стояла: вперемешку санитарные фургоны, пара грузовиков с ящиками и крытые повозки, запряженные измученными лошадьми. Пахло карболкой, мокрой шерстью и дымом костров.

Майор медицинской службы, пожилой мужчина с усталыми глазами и пенсне на шнурке, протянул штандартенфюреру флягу. Рука его слегка дрожала — сказалось напряжение только что пережитой сцены, когда тот психованный гауптштурмфюрер с безумным взглядом орал про «панцерфаусты» и чуть не продырявил ему голову за «трусость перед лицом врага».

— Благодарю вас, штандартенфюрер, — хрипло сказал майор. — Вы не просто спасли мне жизнь. Вы спасли колонну. Этих раненых… им осталось всего несколько километров. Там, за перевалом, американцы. Там больница, плен, но не Сибирь. — Он покосился на восток, где небо начинало розоветь.

Гауптман тыловой службы, коренастый мужчина с нагрудным знаком за ранение 2-й степени и затравленным взглядом, суетливо поддакнул:

— Если бы не вы, мы бы сейчас с простреленными головами лежали в кювете, а эти психи вели бы бой с призраками. Странно, что вы вообще оказались здесь, в такой компании. — Он кивнул на разбитую дорогу. — Ваши части обычно отходят другими маршрутами.

Сосновский взял флягу. Лицо его под лакированным козырьком фуражки оставалось спокойным, даже отстраненным. Он сделал маленький глоток — шнапс обжег горло — и вернул флягу.

— Служба, господа, — ответил он с легкой, едва уловимой хрипотцой. — Я ищу не своих. Я ищу других. — Он пристально посмотрел на майора. — Меня интересует небольшая колонна. Должна была пройти здесь сегодня утром или вчера вечером. Несколько закрытых грузовиков, может быть, автобусы. Охрана — части СС. С ними следует ценный груз. Гражданские специалисты, оборудование в ящиках. Вы не могли их видеть?

Майор медицинской службы на мгновение замер, его пальцы коснулись воротника кителя. Он посмотрел на гауптмана. Тот отвел взгляд. Возникла пауза, слишком длинная для простого «нет».

— Мы видели их, — наконец тихо сказал майор. — Сегодня на рассвете. Они обогнали нас, когда мы стояли у развилки внизу, возле разрушенного моста. Им пришлось объезжать по старой лесной дороге.

Гауптман заговорил торопливо, словно оправдываясь:

— Это были «Опели», три или четыре, с брезентовым верхом. И один штабной автобус, серый, с затемненными фарами. Охрана — звери. Эсэсовцы из дивизии «Принц Евгений», судя по нашивкам. Они даже не стали спрашивать у нас дорогу, просто проехали, обдав нас грязью. У них на капотах были какие-то знаки… не войсковые, а какие-то треугольники, кажется.

Сердце Михаила сделало лишний удар, но ни одна мышца на лице не дрогнула.

— Направление? — спросил он ровно.

Майор махнул рукой на запад, но не прямо, а чуть севернее, туда, где заснеженные пики уходили в облака.

— Они свернули на Зальцбургскую трассу, но не основную. Есть старая дорога через Имст. Она хуже, но короче, если идти к перевалу. Если они не сунулись в туннель, который, говорят, завален, то к вечеру будут у американских аванпостов в районе Вергля или Шваца. Но если они свернут на Кицбюэль, тогда дорога их ждет непростая. Там, говорят, прошли сильные дожди.

Оперативник кивнул, запоминая каждое слово.

— Хорошо, господа. Вы очень помогли рейху.

Майор медицинской службы вдруг порывисто схватил Сосновского за рукав кителя. Глаза за стеклами пенсне лихорадочно блестели.

— Послушайте, штандартенфюрер… Я не знаю, кто вы на самом деле, и знать не хочу. — Он говорил быстро, пока гауптман не слышал, отойдя к повозке. — Но тот, кого вы ищете… эти ученые… если вы их догоните, это сделает их счастливыми? Или… — Он запнулся. — Или остановит?

Сосновский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом аккуратно высвободил рукав и ответил:

— Лечите раненых, майор. Это ваш долг. А мой долг… он там, впереди.

Он козырнул четко, по-уставному и направился к вездеходу, который стоял на обочине. Майор смотрел ему вслед.

— С ума сойти, — пробормотал гауптман, подходя к майору. — Нашел время искать каких-то штатских. Война проиграна. Какой смысл?

Майор смотрел, как армейский вездеход и трофейный американский «Додж» объехали по обочине колонну с ранеными и скрылись за холмом. Он покачал головой. И видя, что гауптман не понимает его, все же ответил:

— Вы знаете, я работал в госпитале, куда поступали эсэсовцы. Это, я вам скажу, не просто другая категория людей, это иное явление природы. Хотя… — Майор покачал головой и ткнул рукой в ту сторону, куда уехал гауптштурмфюрер со своими солдатами. — Хотя разницу вы только что видели. А этот штандартенфюрер, если он кого-то ищет, чем-то занят важным, хотя война для всех уже кончилась, кроме сумасшедшего. Не похож ведь штандартенфюрер на сумасшедшего? Но если такие люди, люди холодного рассудка и железной воли, продолжают работать, несмотря на то что война кончилась, мне становится страшно. Те люди в грузовиках и автобусе, их охрана из СС. И еще этот штандартенфюрер… Я просто надеюсь, что он ищет их не для того, чтобы объединить усилия.

Направление было понятным, Шелестов с Сосновским с удовлетворением переглянулись. Дорога там тяжелая для обычных грузовиков и автобуса, но если Клаусен пошел тем путем, значит, для него главное не скорость, а скрытность. Или его ждут именно в том районе, труднодоступном, куда по своей воле никто не поедет, когда есть хорошая дорога на Инсбрук.

— Мы можем их догнать, ведь у нас две машины-вездехода, — уверенно заявил Сосновский, а Шелестов странно посмотрел на него и задумчиво сказал:

— Ты уверен? Кто охраняет Клаусена? Горные егеря из «Принца Евгения»? А у тебя нашивка какая, штандартенфюрер? Как-то этот майор медицинской службы не очень хорошо отзывался вообще об эсэсовцах и о головорезах из горных егерей в частности. Я не увидел в его глазах симпатии к тебе, хотя ты и спас ему жизнь. Этот контуженный его запросто пристрелил бы.

Машина карабкалась вверх по мокрому серпантину, и с каждым витком дороги мир внизу казался все более игрушечным. Крытый брезентом трофейный «Додж», который вел Коган, тяжело ревел на подъемах, его двигатель надрывался от долгой нагрузки. Буторин перебрался на заднее сиденье, а Зальцман уселся рядом с Борисом. Коган заметил, что после их откровенного разговора там, у входа в пещеру немец стал держаться к нему ближе. Оперативник сидел за рулем, вцепившись в баранку так, будто это был штурвал самолета, попавшего в штопор. Глаза его, красные от бессонницы и едкого ветра, неотрывно следили за дорогой — мокрой, скользкой, местами еще заваленной обломками скал и военной техники, которую некому пока было убрать. На заднем сиденье, сжимая немецкий автомат, сидел Леблан. Странно, но у француза, как говорится, ни в одном глазу сна, хотя все в группе вымотались до предела. Зальцман, сидевший рядом с Коганом, выглядел плохо. Он был, как и все, небрит, от него пахло потом. Волосы с заметной сединой были растрепаны ветром, очки на переносице сидели криво, но он не поправлял их. Он смотрел вперед, на бесконечную ленту дороги, и иногда — вниз, в пропасть, где еще дымились остовы немецких грузовиков.

Коган заговорил не сразу. Он дал машине выровняться на коротком прямом участке, бросил взгляд в зеркало заднего вида — пусто, только серый камень и зелень альпийских лугов, которая уже начинала пробиваться сквозь грязь и гарь войны.

— Вы уверены, герр доктор? — спросил он по-немецки. — Вы хорошо знаете Клаусена. Уверены, что он рванул сразу к американцам? Что он попытается вообще укрыться ото всех в какой-нибудь глуши?

Зальцман вздрогнул, будто очнувшись от глубокого забытья. Он повернул голову, и Коган увидел его глаза — выцветшие, водянисто-голубые, но с какой-то странной, болезненной решимостью во взгляде.

— Я не очень близко знаком с Клаусеном, — сказал Зальцман тихо, почти шепотом, но в тишине работающего мотора его было слышно отчетливо. — Но из того, что я о нем знаю, — это то, что он педант. Он не бросит расчеты. Он не бросит образцы. Это его детище. Его смысл жизни. Он скорее отдаст жизнь, чем позволит кому-то другому открыть его сейф.

— Жизнь он как раз отдаст, — криво усмехнулся Коган, входя в очередной вираж. Колесо машины прошло в сантиметре от осыпавшегося края дороги. — Вопрос — кому достанутся сейфы?

Зальцман промолчал. Он снова уставился вперед. Коган покосился на его профиль — острый, птичий, с крупной каплей пота, стекающей от виска к подбородку.

— Вы ведь хорошо знаете его работы, — продолжил Коган, не повышая голоса. — Вы были таким же, как и Клаусен, пока… пока не случилось это все.

Зальцман дернулся как от удара.

— Я… я верил, — выдохнул он. — Мы все верили. В технику. В прогресс. В то, что мы — лучшие умы и наш долг — создавать.

— Создавать что? — Коган резко крутанул руль, объезжая сгоревший мотоцикл с распластанным рядом телом в мышино-сером мундире. Труп уже начали клевать птицы, и Зальцман отвернулся, зажмурившись. — Бомбы для Лондона? Ракеты для детей? Вы создавали смерть, герр доктор. И только когда смерть пришла в ваш дом, когда ваши города превратились в пепел, вы что-то поняли?

— В отличие о Клаусена, я понял раньше. — Голос Зальцмана дрогнул. — Я понял, когда увидел, что мы делаем с людьми. Не с англичанами. Не с русскими. Со своими. С теми, кто не подходил под их расовые стандарты. Я понял, что мы построили не заводы. Мы построили конвейер смерти. И Клаусен… ему было все равно. Ему нужны были цифры. Точные цифры. Угол наклона, тяга двигателя, скорость сгорания топлива. А о том, что топливом служат люди, он предпочитал не думать.

В машине повисла тишина. Только ветер свистел в ушах и шуршали мелкие камешки под колесами. Буторин на заднем сиденье заворочался, что-то пробормотал про философов, которым неймется, и снова затих.

— Я почему заговорил на эту тему, Август. У нас приказ, — сказал Коган после долгой паузы. Голос его стал жестче, суше. — Клаусена и материалы взять любой ценой. Если не возьмем живым — уничтожить. Вместе с материалами. Чтобы ни один листок не уплыл за океан. — Оперативник выдержал паузу, давая Зальцману осознать услышанное.

— Вы понимаете, что это значит, доктор? Если Клаусен заартачится, если попытается сдаться американцам с этими ящиками, мне придется стрелять. На поражение. И не только в него. В машину. В груз. Во все, что там будет.

Зальцман медленно повернул к нему лицо. В глазах его плескался ужас, смешанный с чем-то похожим на облегчение.

— Вы убьете его? — переспросил он. — Без суда? Как собаку?

— А он заслужил, чтобы его судили? — Коган усмехнулся, и усмешка эта не предвещала ничего хорошего. — Суд уже был. В Нюрнберге скоро будет суд. Но если его материалы попадут к тем, кто захочет начать все с начала, — считайте, что суда не было. Что не было ничего. Ни лагерей, ни пепла, ни нашей крови. Они просто спишут это на ошибки молодости и начнут новую гонку. Уже против нас.

Зальцман молчал, вцепившись руками в колени. Костяшки его пальцев побелели.

— Вы согласились, вы добровольно пришли к нам, — продолжал Коган, не глядя на него. — Я вас понимаю, я вам верю. А вот другие? А вы сами себе верите, вы приняли решение. Ведь могут подумать, что вы решили, что с победителями быть выгоднее?

— Нет! — Зальцман выкрикнул это так громко, что француз на заднем сиденье вздрогнул. — Не выгоднее! Я… я не хочу, чтобы это повторилось.

Он перевел дыхание, заговорил тише, но с какой-то отчаянной горячностью:

— Вы думаете, я не понимаю, что вы со мной сделаете после того, как я укажу вам Клаусена? Допросите, проверите, может быть, расстреляете? Я все понимаю. Но Клаусен… он продаст документы американцам. А американцы не знают, что это такое. Они не видели, как горят города. Как люди превращаются в тени. Они думают, что это просто новая игрушка. Новая пушка. Они захотят иметь самую большую пушку. Тем более что она может наводиться без помощи человека, только математически, образно говоря. И тогда…

Ученый замолчал, сглотнул. Ветром ему бросило в лицо прядь седых волос, но он не убрал ее.

— Тогда — новая война, — закончил за него Коган. — Вы это хотите сказать?

— Да. — Зальцман посмотрел на него в упор. — Ваша страна потеряла миллионы. Вы не захотите новой войны. Вы захотите отстроиться, захотите жить. А они — они ничего не теряли. Они не знают цены. Они будут гнаться за превосходством. Этого нельзя допустить.

Коган сбавил скорость, входя в крутой поворот следом за вездеходом, в котором ехали Сосновский и Шелестов. Дорога здесь сужалась, скала нависала над ними серой громадой, влажной и холодной. Где-то высоко, в разрывах облаков, блеснула снежная вершина, ослепительно-белая на фоне бледно-голубого неба.

— Значит, — медленно проговорил Коган, — если я не смогу взять его живым и мне придется его уничтожить… вы готовы на это смотреть? Готовы принять, что ваш коллега, ваш друг, ваш единомышленник сгорит в собственной машине вместе с чертежами?

Зальцман долго молчал. Так долго, что Коган уже решил, что ответа не последует. Но когда машина выползла на очередной прямой участок дороги, немец заговорил тихо, с трудом выговаривая слова:

— Он не друг. Он никогда не был другом. Он был машиной. Идеальным механизмом для производства смерти, как я теперь понимаю. Если его нельзя остановить по-хорошему — значит, надо остановить по-плохому. Я сам приложил руку к созданию нацистской идеологии уничтожения других рас. Мне и отвечать.

Коган бросил на него взгляд. Что-то дрогнуло в его обветренном, усталом лице. То ли уважение, то ли горькая усмешка.

— Вас никто не собирается после этой операции ликвидировать, уничтожать. Глупости какие-то вам в голову лезут. Вы нам поможете, и вернемся назад. А потом вы будете строить новую Германию, новую науку, — сказал он. — Мы не мстим народу, мы хотим наказать только тех, кто совершал преступления против человечности, против нашего народа, народов Европы. За преступления нацистов должны отвечать сами нацисты, а не немцы. Я хочу, чтобы вы это понимали.

Зальцман побледнел еще больше, но не отвел взгляда.

— Я понял, — выдохнул он. — Я сделаю.

В этот момент Леблан на заднем сиденье стал указывать вперед рукой, едва не задевая голову Когана.

— Смотрите, там не дорога, а сущий ад. Видите, как вездеход таскает из стороны в сторону?

Коган впился взглядом в дорогу. Теперь каждый поворот был опасен, каждое мгновение могло стать последним. Но останавливаться было нельзя.

— Держитесь, профессор! — рявкнул Коган. — И вы там сзади, Этьен!

Зальцман судорожно вцепился в поручень. Его трясло. Но в глазах, устремленных на убегающую вверх ленту дороги, не было страха. Было что-то другое. Обреченность. И надежда…

Машина взревела, входя в очередной вираж. Под колесами взвизгнул гравий. Внизу, глубоко в долине, блеснула зеркальная гладь горного озера — спокойная, равнодушная, вечная. А наверху, за острыми пиками скал, уже клубились тяжелые облака, предвещая скорый дождь или низкую облачность, которая закроет перевал. На той стороне, на спуске, станет легче, но через этот перевал, которым здесь мало кто пользуется, надо как-то умудриться проехать.

— Надо остановиться и воды долить в радиатор, — предложил Коган, когда перевал остался позади и дорога медленно стала идти под уклон. — Шелестову посигналить, что ли? У них там радиатор не кипит еще?

Буторин проворчал что-то нелестное, касающееся радиаторов, серпантинов, перевалов и беспокойной жизни, которая спокойнее не стала после окончания войны. Они решили не сигналить, а подождать, когда дорога пойдет резче вниз и удастся выехать из облачности и видимость станет лучше. Зевнув несколько раз так, что хрустнуло что-то в челюсти, Буторин поежился и уселся на боковом сиденье напротив француза. Леблан улыбался. Он часто улыбался, чувствуя, наверное, что и в его стране многое изменится. Французские войска вышли к западным границам Швейцарии, к горам Шварцвальда. Франция освободилась от нацистской оккупации, и на Монмартре снова можно гулять с девушками, покупать цветы и слушать уличных музыкантов. И никаких немецких мундиров, немецкой грубой речи. Этьен часто любил поговорить об этом.

Буторин мысленно приготовился потерпеть еще немного мечтательных монологов Леблана, когда лицо француза вдруг изменилось и он, нагнувшись, стал указывать через плечо Зальцмана вправо. Немец тоже закрутился на переднем сиденье, пытаясь понять, что увидел Леблан. Но увидел и даже понял всю опасность первым Буторин. Он выругался на самом настоящем русском языке и резко сказал Когану:

— Боря, газу! Там справа к спуску с перевала примыкает еще одна дорога с севера, и по ней идет немецкая колонна с мотоциклами.

— Проскочим? — стиснул зубы Коган, вдавливая в пол педаль акселератора.

— Должны… — проворчал Буторин. — Газуй, газуй. Надо будет посигналить Максиму. Только скроемся за поворотом, и сигналь.

— Может, им дела до нас нет? — предположил Этьен, который перестал улыбаться.

— Они нас увидели и прибавили ходу… Мать вашу!