Утро в горах встретило их холодным, колючим туманом, который стелился по ущелью, делая скалы похожими на призраки. Чтобы не привлекать лишнего внимания, группа прибыла на место, откуда ей предстояло двинуться в горы, еще затемно. И теперь, при свете бледного утреннего майского солнца, им открылась суровая красота Австрийских Альп. Для четверых оперативников Главного управления НКВД это была работа. Для Марии и француза Леблана, единственных выживших из предыдущей группы, это был долг перед погибшими товарищами. И только профессор Зальцман шел вместе со всеми, так до конца и не понимая, что же он делает в этих горах. Сосновский, которого ученый принимал за командира этой «зондеркоманды СД», чаще других беседовавший с ним, видел перемены в этом человеке. Михаил старался держаться рядом, вовремя улавливать сомнения, беседовать с немцем, не оставлять его наедине со своими сомнениями и страхами. «Все хорошо, герр профессор, все прекрасно идет, герр Зальцман! Мы скоро будем у цели и потом все вместе переберемся к союзникам, и у вас будет сытая спокойная жизнь и возможность заниматься наукой и больше никогда и ничего уже не бояться». Примерно в таком ключе и проходили их беседы. Точнее, уверенные монологи самого Сосновского.

Солнце поднялось уже высоко, оно нещадно палило, а группа так и не нашла ни одного мало-мальски значимого признака пещеры, в которой могла бы разместиться электротехническая лаборатория. Шелестов стянул с головы берет, вытер им лицо, а потом, присев на камень, развернул карту. Сличив ее с местностью, он заговорил:

— Профессор Клаусен — математик, электротехник. Ему не нужен грот, куда только ветер задувает. Ему нужна энергия. Вода. Генераторы. Значит, ищем ручьи, перепады высот и следы дороги. Пусть не на машинах, а на ишаках или мулах ему должны же доставлять бензин для генераторов, провизию.

Они разделились, но держались в пределах видимости. Первые часы прошли в изнурительном подъеме. Ноги скользили по мокрой траве и осыпающемуся щебню. Леблан, высокий, чуть сутулый француз с обветренным лицом, то и дело поглядывал на Марию. Она шла легко, по-кошачьи цепко ставя ноги на камни, и только плотно сжатые губы выдавали напряжение. Он порывался подать ей руку, помочь перебраться через расщелину, но она, лишь благодаря, кивала, справляясь сама. Леблан ловил себя на мысли, что восхищается ею, этой русской девушкой, нашедшей в себе силы вернуться сюда, в этот каменный ад.

— Смотрите! — крикнул Коган, указывая на узкую тропу, почти незаметную под слоем осыпавшейся породы.

Тропа вела к высохшему руслу ручья. Шелестов опустился на корточки, провел рукой по земле.

— Старая колея. Грузовик здесь прошел, и не раз. Давно, но прошел. — Он поднял голову, взглянув на скальную гряду. — Вода была. Значит, и генераторы могли быть.

— Осыпь позади еще прошлогодняя, — указал рукой Буторин. — Машина проходила здесь в прошлом году. Но несколько месяцев лаборатория не продержалась бы без снабжения. Хотя давайте пройдем дальше.

Цепочкой, держась ближе к скале, они двинулись вдоль русла. Проверяли каждую трещину, каждый грот. В одном из них, неглубоком и сыром, Буторин нашел пустую гильзу. Немецкую. Патрон 9×19, «парабеллум». Он молча протянул ее Шелестову. Тот повертел в руках и спрятал в карман: не гильза, а примета. Рядом кто-то был, охранял что-то… или кого-то.

Время перевалило за полдень. Ноги гудели от усталости.

Они осмотрели три пещеры, которые оказались естественными, дикими — со следами медведей, но не человека. Отчаяние еще не пришло, но его тень уже легла на лица бойцов. Сосновский, чертыхаясь, потер ушибленное о выступ колено. Мария присела на камень, закрыв глаза.

Леблан, стараясь не думать о том, что они ищут иголку в стоге сена, подошел к ней, протянул флягу.

— Мари, вы держитесь молодцом, — сказал он по-русски, и в его голосе слышалась та особенная нежность, которую он не решался проявлять при других.

— Мы должны его найти, Этьен, — ответила она тихо, беря флягу. — Ради тех, кто не вернулся в первый раз.

К вечеру, когда тени удлинились и горы налились густой синевой, группа разбила лагерь у подножия скалы, в ложбине, защищавшей от ветра. Здесь было тихо, журчал ручеек, сбегая по отполированным веками камням. Леблан всех удивил, мастерски разведя небольшой костер. Перекусили сухим пайком, оперативники, сидя с жестяными кружками у огня, наслаждались крепким душистым чаем. Никто не произнес вслух главного: первый день потерян.

…Утро началось с пронизывающего ветра. Он задувал под куртки, выстуживал разгоряченные сном тела. Сегодня предстояло забраться выше, туда, где, судя по карте, находилось плато, с которого могла бы открываться дорога к возможной цели. Снова разложив карту, группа обсудила план предстоящего дня.

— Слух должен работать, — напутствовал Шелестов перед выходом. — Клаусену связь нужна. Антенна. Где антенна? На ровном месте, с хорошим обзором. А антенна — это путь к лаборатории…

Они карабкались почти три часа. Леблан старался держаться рядом с Марией, подсказывал, где лучше поставить ногу, а когда она, оступившись, едва не сорвалась вниз, он, в долю секунды подхватив ее за руку, прижал к скале. Она на мгновение замерла, чувствуя его крепкую хватку, и в ее глазах мелькнуло что-то иное, кроме обычной сдержанности.

— Merci, Этьен, — выдохнула она.

— Пожалуйста, — ответил он одними губами.

Наконец они достигли плато. Внизу, далеко-далеко, открывалась долина, и ветер здесь гулял с особенной, торжествующей силой. Буторин, обладавший самым острым зрением, вдруг замер, вглядываясь в противоположный склон ущелья.

— Максим, — позвал он негромко. — Глянь. Вон там, за осыпью. Какая-то площадка. Срезанная.

Шелестов приставил к глазам бинокль. Действительно, ровная, словно выровненная человеком терраса, частично скрытая нависающим карнизом скалы. Место, идеальное для установки антенного поля. И для погрузо-разгрузочных работ, кстати, тоже.

— Спускаемся в ущелье и пробуем зайти оттуда, — скомандовал он, чувствуя, как в нем шевельнулся охотничий азарт. — Здесь мы облазили все, что можно. Здесь больше нет пещер.

Спуск был еще тяжелее подъема. Ноги дрожали от напряжения, каменная крошка летела из-под подошв. Приходилось хвататься за выступы скалы, почти у всех были ободраны пальцы, колени. Тяжелее всех приходилось Зальцману. Он был старше, да и физические данные ученого не годились для таких горных походов. Буторин и Сосновский не отходили от немца, помогая ему на каждом участке перехода. В ущелье, куда они спустились, царил сырой полумрак. Солнце сюда заглядывало лишь на пару часов в день. И тут они услышали ровный мощный гул. Гул падающей воды.

— Водопад! — воскликнул Коган и многозначительно поднял указательный палец.

Они пошли на звук и вышли к небольшому, но бурному потоку, который срывался с пятидесятиметровой высоты в каменную чашу. Рядом с водопадом зиял черный провал еще одной пещеры. Вход в нее был сухим, и это насторожило. Группа собралась на площадке, и каждый приготовил оружие. Шелестов включил фонарь и вошел внутрь. Буторин последовал за ним, держась в паре шагов сзади. Стены внутри были влажными, но пол — ровным, словно присыпанным гравием. Они прошли метров двадцать вглубь, пока проход не уперся в глухой каменный завал.

— Тупик, — выдохнул Шелестов, и в его голосе прозвучало разочарование. — Или завал искусственный? — добавил он после паузы.

Буторин поднял с земли камень и постучал по завалу. Звук был глухим, не дающим ответа. Разочарованный Виктор отбросил камень. А на что он рассчитывал? На то, что звук покажет пустоту под камнями, как тайник в кирпичной или деревянной стене? Даже если завал и был делом рук человеческих, то сделан он был на совесть — с помощью взрывчатки, чтобы похоронить тайну навсегда. Они провозились здесь несколько часов, пытаясь найти лазейку, подняться по завалу к самому потолку пещеры, но все было безрезультатно — скала была непробиваемой.

— Пробовать взрывать даже и не стоит, — сказал Шелестов. Отчаяние, настоящее, горькое отчаяние, вползло в души, когда они, измотанные и злые, выбирались из ущелья. Вторая ночь у костра была тяжелой. Никто не спал. Каждый смотрел на огонь и думал о том, что они, возможно, ходят по кругу. Неожиданно заговорил Коган. Как всегда, бывший следователь особого отдела НКВД со своим нестандартным мышлением, а может, наоборот, своеобразной логикой оценки фактов, предложил новый путь. Поставив на камни жестяную кружку, он полез в карман за немецкими сигаретами, достал пачку и недовольно повел своим большим носом. Сейчас бы «Беломорчика» настоящего, было написано на его лице, или «Казбека». Борис закурил сигарету и, задумчиво глядя на огонь костра, тихо сказал по-русски:

— Теряем много времени на поиск с помощью ног. А нам бы уже научиться головой думать.

Шелестов недовольно посмотрел на Когана, потом на спящего в машине Зальцмана и решил, что немец их не расслышит, даже если он и не спит. Вымотался профессор сильнее всех за эти два дня.

— Ты давай не умничай, а предлагай, — проворчал Максим.

— Эмоции — это хорошо, — тихо рассмеялся Коган. — А то сидят все, как будто слабительного наелись, и ждут неприятностей изнутри.

— Борис Михайлович, — с холодной вежливостью улыбнулся Сосновский. — Между прочим, у нас тут дама.

— Да ладно вам, — рассмеялась Мария. — Какая я вам дама? Смешное же сравнение!

— Ближе к делу, Боря, — спросил Шелестов. — Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю искать правильно. Мы ищем как? Предполагаем большой вход в пещеру, какой-то грот. А такие выходы очень редки. Мы за два дня нашли всего два таких входа. Мы ищем водный поток, а вот это уже правильно. Откуда берутся пещеры в горах? Вода вымывает те породы, которые легче растворяются в воде. Растворяются и вымываются, выносятся наружу. А когда они выносятся, то что остается на этом месте? Конус выноса это называется. Заметное количество рыхлой породы, часто поросшей травой на фоне окружающих скальных пород. Это первое. А второе — признаком наличия под нами пещеры или цепи пещер — что более ценно будет? Цепочка небольших провалов, промоин, глубоких трещин.

— Это слова, а ты на карте можешь показать? — проворчал Буторин. — Философствовать и я могу. Читал и я когда-то книжки по природоведению.

Третий день выдался на удивление ясным и теплым. Альпы, словно издеваясь, явили свою безмятежную красоту: снежные шапки вершин сияли в лазурном небе, внизу зеленели альпийские луга. Но группе было не до красот. Лица осунулись, глаза воспалились от недосыпания и напряжения. Мария заметно побледнела, но держалась с каменным спокойствием, которое пугало Леблана больше, чем если бы она заплакала. Зальцман утром еле поднялся, а когда подошел к костру, Сосновский глянул на его ноги и только покачал головой. Немец где-то умудрился изодрать свои брюки, не приспособленные для лазания по горам. Хуже того, сквозь прореху в штанине пониже колена виднелась глубокая ссадина с запекшейся кровяной коркой.

— Профессор, что же вы вчера промолчали?

Коган полез за аптечкой, а Маша поставила на огонь котелок с водой, чтобы вскипятить воду. Она усадила ученого на камень и стала по-немецки уговаривать его, чтобы он разрешил осмотреть ногу и обработать рану. Когда Борис с девушкой закончили процедуру обработки ссадины, Шелестов поинтересовался:

— Ну, ваши выводы, санитары? Как профессор у нас будет ходить? Или уже не ходок?

— Я бы пощадил его ногу, — переглянувшись с Марией, сказал Коган. — Откроется кровотечение, занесем заразу. Пусть посидит в машине, а если он там понадобится, то мы его позовем. Думаю, что Марии лучше подежурить с профессором, пока мы лазим по горам.

— Я не слабее каждого из вас, — насупилась девушка. — Я вполне могу…

— Выполнять приказ! — оборвал ее Шелестов и поймал на себе странный взгляд немца. Максим сбавил тон и добавил: — Поменьше болтаем и побольше делаем.

Снова все склонились над картой. Но то, что вчера Коган предлагал и что казалось простым и логичным, на карте и на местности никак не выделялось и не отличалось от других элементов. Не увидели оперативники ни «конусов выноса», ни промоин наверху, ни трещин, которые подсказывали бы, что под ногами обширная пещера. Единственная подсказка, которую следовало проверить, это ручей, который вчера проглядели. Точнее, до него просто не дошли.

— Вот с него и начнем, — сворачивая карту, сказал Шелестов.

Он принял решение обследовать южный склон, куда еще не забирались. Самый крутой, самый опасный. Там не было видно ни троп, ни признаков дороги, но логика подсказывала: если Клаусен хотел спрятаться, он выбрал бы самое неприступное место. Но тропа все же нашлась, она там была, просто незаметная снизу, тропа вилась между скалами, поднимаясь все выше и выше. Местами на рыхлой земле, набившейся между камнями, виднелись следы копыт. Сюда уже этой весной что-то привозили на вьючных лошадях. Оперативники, не сговариваясь, прибавили шагу. Леблана отправили вниз, чтобы они с Марией помогли профессору подняться по этой тропе. Интуиция подсказывала, что они у цели. Но француз оступился и захромал. Обругав его, Сосновский поспешил за немцем сам.

В общей сложности они шли уже четвертый час. Цеплялись за выступы, переползали через каменные «бараньи лбы». Леблан чувствовал, как силы покидают его, а тут еще эта изматывающая боль в перетянутой бинтом щиколотке. Он смотрел на Марию, которая шла снизу к ним, и его сердце сжималось от боли и нежности. Он хотел для нее только одного — чтобы происходящее закончилось. Чтобы они нашли эту проклятую лабораторию, а потом… Что будет потом, он не хотел думать. Пусть закончится хоть что-то, эти отголоски войны…

Профессор, вытирая пот мокрым платком, уселся на камень, тяжело дыша. Сосновский похлопал немца по плечу и сказал, что герр профессор молодец и до верха осталось немного. Мария подошла к французу, увидев бинт на его ноге.

— Что с вами, Этьен?

— Пустяки. Я просто подвернул ногу. Но вы не переживайте, я вполне могу идти и нисколько не задержу вас.

Пытаясь показать, какой он еще ходок, француз поднялся и бодро зашагал по тропе, обгоняя Шелестова и Буторина.

— Этьен, осторожнее! — крикнула Маша, видя, как Леблан поскользнулся на мокром мху.

Француз удержался бы, но в этот момент, падая, он ухватился рукой за пучок жесткой травы. Она вырвалась с корнем, и Леблан, уже готовый сорваться, вдруг замер. Под его пальцами был не камень. Металл. Холодный, гладкий металл, заросший мхом и лишайником. Это был старый ржавый рельс. Но здесь, на высоте более полутора тысяч метров, он просто так, случайно появиться не мог. Леблан замер, не веря себе, и проследил взглядом, куда мог под рыхлой землей, щебнем и молодой травой идти этот рельс. Скала, лишайник. Француз вдруг вскочил и захромал к скале. То, что увидели оперативники, заставило их замереть на месте. Это был не камень, это была маскировочная сеть на скале, закрывавшая… Этьен сдирал сеть рукой, стягивал ее, пока под ней не появилась ровная серая поверхность. Сталь. И вертикальная, едва заметная щель.

— Здесь! — Голос Леблана сорвался на хрип. Он повис на скале, вцепившись в находку. — Здесь дверь! Стальная дверь!

Его крик эхом заметался между скалами. Буторин и Сосновский подоспели первыми. Следом, рискуя сорваться, спешил Шелестов. Мария замерла, прижав ладони к лицу.

Это была она. Идеально замаскированная под скалу, врезанная в монолит стальная дверь, за которой, возможно, скрывалась тайна профессора Клаусена. Шелестов провел рукой по холодному металлу, ощупал массивные петли, уходящие вглубь камня.

— Молодец, Леблан, — тихо сказал он. — Молодец… Ребята, не шуметь!

Леблан же, сползая по стене на узкий уступ, перевел дыхание и взглянул на Марию. Она улыбалась ему сквозь подступившие слезы. Три дня отчаяния, боли и поисков остались позади. Впереди была только стальная дверь и тишина гор, хранивших эту тайну. Оперативники стали осматривать дверь, ощупывать ее. Несмотря на ржавчину, было видно, что ее открывали, что петли смазаны. Дверью пользовались, но вот заперта она или нет, пока было не ясно. Кроме запоров, здесь могли оказаться и мины. Если это секретный и хорошо охраняемый объект, то могли и заминировать.

— Не верю я, что мы нашли лабораторию, — заявил Буторин. — Будь это тот самый объект, его бы охраняли и снаружи бы поставили пост наблюдения, боевое охранение. Нас бы давно заметили и уже атаковали.

— Логично, — согласился Коган. — Но могли и не выдавать своего присутствия, а просто заминировать дверь. И никаких сложностей с боевым охранением, наружными постами.

— Может быть, так и есть, но это не главный вход, — подсказал Сосновский. — Я предлагаю рискнуть. Готов спорить на что угодно, что никаких мин тут нет. Либо дверь открыта, либо нам нужно искать другой вход. А она открыта.

Михаил присел на корточки и достал нож. Он ощупал стык металла, просунул в него лезвие ножа, а потом подцепил что-то, и с металлическим лязгом из небольшой ниши в двери выскользнула скоба, которая могла служить дверной ручкой. Все отошли подальше назад, а Сосновский, добровольно решив рискнуть собой, потянул дверь. Она почти без скрипа, хотя и с трудом, стала открываться. Шелестов с автоматом подскочил к Михаилу и присел на одно колено. За дверью все же могла оказаться засада. Но дверь открывалась, освобождая темный проход, и наконец уперлась в скалу и замерла. Это был вход.

Шелестов сделал знак всем замереть. Теперь главное не спешить. Если это и не лаборатория Клаусена, то все равно находка важная. И эту пещеру необходимо обследовать. Максим сделал знак идти с ним Буторину, потом Когану с Лебланом, и замыкать группу должен Сосновский, который отвечал лично за Зальцмана и Марию. Внутри было темно, свет освещал только площадку сразу за дверью. Каменный пол, усыпанный мелким каменным крошевом и пылью, стены не обработаны — обычная скала. Каменный коридор с неровно наклоненными стенами уходил сначала прямо, а потом сворачивал немного влево. И что там за этим поворотом, пока было неизвестно.

Оперативники включили фонарики, повесив их себе на грудь, и двинулись установленным командиром порядком внутрь. За поворотом коридор расширялся, потолок поднимался. Шелестов замер на месте. Слева виднелась какая-то рукотворная ниша или грот, который немного расширили и подготовили для нужных целей. Это оказалась комната без дверей, с деревянными лежанками, длинным столом и лавками. Что-то вроде комнаты для проживания нескольких человек. Судя по стеллажу у стены, в него вставлялись автоматы. Это была казарма, это пост охраны, но опустевший. Буторин подошел к одной из лежанок, взял подушку и понюхал наволочку. Запах человека, пота, немытых волос был относительно свежим. На этой постели спал человек всего день или два дня назад.

Значит, здесь была охрана. Шелестов подошел к стойке для оружия и приложил свой автомат МП. Буторин кивнул. Стойка не предназначена для другого оружия: ни для винтовок «маузер», ни для штурмовых «геверов». Скорее всего, охрану объекта несло подразделение СС. Они двинулись дальше, светя фонариками на пол, стены, потолок. Буторин теперь шел на два шага впереди и вдруг остановился, поднял предупреждающе руку, а потом присел на корточки. В пыли на полу блеснула в луче фонарика тонкая стальная проволока. Отложив автомат, оперативник опустился на колени и, ведя пальцами осторожно по проволоке, проследил ее направление вправо до самой стены. Там лежал кусок черенка от лопаты, на который была намотана эта проволока. Больше ничего. Теперь так же осторожно влево. И тоже ничего — свободно лежащий конец проволоки. А ведь он мог быть прикреплен к взрывателю вытяжного типа какого-нибудь взрывчатого заряда. Буторин аккуратно смотал проволоку и отложил в сторону, к стене.

— Что думаешь, Витя? — спросил Шелестов, подходя к товарищу.

— Тишина, — задумчиво произнес Буторин. — Сама по себе она ничего не значит — может быть и затаившаяся засада. Но нет звуков генераторов, вырабатывающих электричество или, например, подающих воду в бытовой резервуар. Не знаю, что лучше: надеяться, что они притаились и всё еще здесь. Или что они сбежали все, бросив пещеру. В первом случае предстоит бой и попытка выкурить их отсюда, а нас мало. Во втором их придется искать и надеяться, что Клаусен не добрался до американцев.

— Ладно, пошли, — процедил сквозь зубы Шелестов. — Чему быть — тому быть. Работа у нас такая.

Судя по тому, что коридор был длинный, пустой и совсем не обжитой, этот вход, через который сюда вошла группа, был запасным, второстепенным. Оперативники шли осторожно, старясь не издавать лишних звуков и постоянно сами прислушиваясь. Где-то справа вдруг стали слышны звуки капающей воды. Здесь коридор раздваивался. Точнее, появилась еще одна широкая трещина в скале. Шелестов обернулся и сделал знак Когану с французом пройти по этому новому коридору.

И снова путь вперед: шаг за шагом, внимательно осматривая камень под ногами, стены, потолок. Нельзя спешить, нельзя пропустить что-то важное. Они достигли цели, чудом достигли, и теперь нельзя ошибиться. Справа раздался звук, и оперативники сразу остановились. Это хрустнул под ногой человека мелкий камень. Тотчас же отработанным движением оперативники разошлись в коридоре и заняли позиции, опустившись на одно колено и приготовив для ведения огня автоматы. Тушить свет поздно, даже если там справа сейчас появятся враги. В темноте вести бой невозможно, гибельно. Да и потушив его — неизвестно, выиграешь ты что-то или нет. А если враг как раз и отреагирует на то, что ты свет погасил?

Шаги затихли. Кто-то там за скалой замер, прислушиваясь. Потом раздался знакомый голос, сказавший по-русски: «Это Борис и Этьен. Нормально, мы выходим».

— Принято, ждем вас, — с облегчением ответил Шелестов, не вставая и дожидаясь, когда появятся оперативники. Коган и Леблан появились правее и чуть впереди и дождались товарищей. Тот проход, который они изучали, был просто параллельной пустой трещиной. Причем там никто не выравнивал, не стесывал камень на полу. Его не использовали для перемещения внутри скалы. А вода просто сочилась и капала с потолка. И снова путь вперед, снова шаг за шагом. Шелестов вдруг подумал, что они сейчас похожи на хирургов, делающих опасную операцию, где нельзя спешить, где каждое движение выверено до миллиметра. И когда впереди появилась решетка, перегораживающая коридор, Шелестов со стоном опустил автомат. А вот это уже очень плохо.

Она оказалась запертой изнутри на навесной замок. Хорошая массивная решетка, сваренная из стального прутка толщиной в двадцать миллиметров. Пролезть в ячейку невозможно даже девушке.

— А ведь где-то есть хорошая дорога, большие ворота и подъезд для автомашин, — потрогав решетку, заявил Коган. — Привезти эту груду металла, оборудование для сварки. Эх, не повезло нам найти тот путь.

— Можно, конечно, выйти и поискать другой, — пожал плечами Буторин, задрал голову и стал осматривать потолок, подсвечивая себе фонариком. — Но обходной маневр не всегда самый лучший.

— У нас ничего с собой нет, даже простого лома, — покачал Шелестов головой. — Хотя бы напильник, ножовку по металлу.

— Или гранату, — добавил Буторин. — Посмотри поближе. Ушки для навесного замка приварены наспех. Особенно одна…

— Ты спятил? — Коган, стоявший за спиной, покачал головой, озираясь по сторонам. — Да тут от взрыва все обрушится. Мы за три секунды убежать не успеем, а взрывчатки и бикфордова шнура у нас нет.

— Есть хотя бы та проволока, — пожал плечами Виктор и повернулся к Шелестову. — Давай, командир, решай. Уводи людей наружу, а я останусь и все сделаю как нужно. Проволоки метра четыре да три секунды на горение взрывателя в гранате. Это еще несколько метров. Я успею добежать почти до самой двери. Другого решения просто нет. А решение выходить всем и искать другой путь — это не решение, этот отказ от решения.

— Слушай, Витя, — тихо проговорил Шелестов, стоя рядом с Буториным. — Почему ты всегда выбираешь такие решения, чтобы поставить меня перед выбором: неприемлемо и совсем неприемлемо? Как у тебя это получается?

— У меня большой опыт в этом деле, Максим, — так же тихо ответил Буторин и несильно толкнул командира локтем в бок. — Ладно тебе, прорвемся. Не в первый раз.

Тишина стояла звенящая, настороженная, лишь только где-то сзади монотонно и очень тихо капала с потолка вода. Когда они шли, эта капель еле слышалась, а сейчас Виктору этот далекий звук капающей воды казался звонким, раздражающим — как будто капли падали на его обнаженные нервы. «Чтоб вас», — подумал Буторин и медленно стянул с плеч вещмешок. Так, граната… РГД. Если повезет, то взрыватель будет гореть максимально долго, аж 4 секунды или 4,2 секунды, как значится в технической документации. Секунда ничего не решает, а может… и решает. Когда тебе на голову будет падать здоровенная глыба и тебя может спасти лишь быстрый шаг в сторону. Решает, сейчас все решает.

Виктор вернулся по коридору за найденной недавно проволокой. Нагнувшись и взяв моток, он прислушался. Ребята ушли, все тихо. Ну и ладно, займемся делом. Теперь проволоку нужно выпрямить. Размотав ее у самой решетки, оперативник захлестнул конец проволоки за металлический прут решетки и стал плавными движениями двигать туда-сюда, распрямляя, разглаживая все изгибы проволоки. Скрежет металла о металл раздражал, но нужна была максимальная длина проволоки и поменьше изгибов. Растянув выпрямленную проволоку по каменному коридору и достав из вещмешка гранату, Буторин задумался. Проще всего примотать ее к замку и ушкам для замка на решетке. Откусить кусок проволоки для этого? А вот хрен вам. Это же несколько десятков сантиметров надо отломить, а это сантиметры, которые отделяют его от жизни и смерти.

Сняв куртку и тонкий свитер, Буторин через голову стащил с себя нательную рубаху. Сразу стало холодно, и он поспешно снова надел свитер и куртку. Теперь можно и за дело. Ножом он стал надрезать ткань и разрывать рубашку на тонкие полоски. Хуже всего, если он просунет руки сквозь решетку и, привязывая гранату к нужному месту, уронит ее. Тогда будет не дотянуться. И время будет потеряно. Чтобы избежать случайностей, он сплел из полосок ткани что-то вроде корзинки для корпуса гранаты. И только потом подошел к решетке и, просунув руки через нее, стал приматывать свое изделие к навесному замку.

Свет фонарика стал тускнеть. Батарейка садится, понял Виктор. А вот этого я не учел, надо было у кого-то из ребят забрать его фонарик. Ладно, просто поторопимся, и все будет хорошо. Через пару минут все было закончено. Граната белела полосками ткани как раненый солдат бинтами. Предохранительная скоба как нужно торчала в сторону. Теперь привязать проволоку к кольцу. Есть, сделано. Теперь проверить свободное натяжение проволоки, чтобы она под своим весом не выдернула кольцо раньше времени. Кажется, все держится. Теперь разогнуть усики… осторожно…

Сверху упал камешек, и в гробовой тишине его стук был подобен страшному грохоту обвала. Да так, что почва под ногами задрожала. Буторин закрыл на миг глаза и с шумом выдохнул. Спина мгновенно стала мокрая, его как будто обдало холодом. Ничего себе, нервишки у меня, подумал Виктор. Это только камешек, и ничего под ногами не дрожит. Он снова принялся разгибать усики на кольце и понял, что руки у него дрожат. Можно было бы обругать себя, обозвать сопляком, бабой, но Буторин просто замер. Лишние эмоции не нужны. Он постоял немного, успокоился и продолжил работу. Вот и усики разведены. Не совсем, не так, чтобы кольцо свободно выскользнуло. Нет, нужно приложить чуть усилие, потянуть, чтобы оно выскочило, отлетела скоба… И 110 граммов тротила… Стоп! Рано об этом думать. Буторин сел на пол и прижался спиной к холодной решетке. Чуть отдохнуть, восстановить дыхание, спланировать свои действия. Надо все сделать так, чтобы не потерять ни одной лишней секунды, а как можно дальше отбежать от места взрыва. Пространства вокруг прилично, по ушам ударит не так уж и сильно. Это в блиндаже на передовой от гранаты в замкнутом пространстве тебя по стенкам размажет. Здесь достанется барабанным перепонкам, если не зажать уши или не открыть вовремя рот.

Ну все, Виктор выдохнул и поднялся со спокойной решимостью. Дело сделано, ребята снаружи, и им ничего не грозит. Теперь моя работа. Открою дверцу, а там уж все будет проще. Он пятился, придерживая пальцами проволоку в ладони, чтобы она свободно скользила. Буторин шел очень медленно, смотрел только на гранату и на проволоку, чтобы ненароком ее чуть не натянуть. Очень хотелось посмотреть на камни над головой, понять, рухнет на него весь свод вместе со взрывом или выдержит. В голове мелькнула шальная мысль: дерну — заодно и проверим, рухнет или нет. Сердце сдалось, когда в руке остался только кончик проволоки. Ну вот и все. Конец сомнениям и рассуждениям. Пока шел, были еще секунды жизни впереди, а сейчас уже только огромный знак вопроса.

«Где наша не пропадала», — весело подумал Виктор… или ему показалось, что он подумал весело, когда пальцы решительно дернули за проволоку. Он очень хорошо ощутил легкое сопротивление, которое преодолела проволока, и услышал шипение детонатора в гранате. Все! Оперативник лег на землю, сжался в позе эмбриона и накрыл голову своим вещмешком, автоматом и руками. Грохнул взрыв, воздух потоком пронесся по коридору, а камни под Виктором заволновались, шевельнулись. А потом где-то с шумом треснуло, зашуршало и… с грохотом стало обваливаться. Он успел почувствовать, как рот и нос забивает каменной пылью, потом по ноге что-то ударило. Он непроизвольно дернул ногой, пытаясь поджать ее к груди, но колено ударилось в камень, еще один камень ударил по голове, и на спину посыпались еще камни. Конец, подумал Буторин…

Умирать не хотелось. Оперативник зажмурился, вжавшись в скалу, готовясь к самому страшному — страшному удару огромного камня или плиты, от которой хрустнет все тело и он мгновенно умрет, расплющенный, раздавленный. Грохот стих. Тишина, навалившаяся следом, была оглушительнее взрыва. Или я оглох, решил Виктор. Он чувствовал, что где-то еще что-то сыпется, падает, значит, должен быть и шум. Оглох я, что ли? Он подождал с минуту, потом другую. Сверху больше ничего не падало. Жив.

Осторожно сдвинув с головы вещмешок, он приподнял голову. Фонарик, висевший на груди на пуговице, еще горел, но пучок света не пробивал толстый слой клубящейся пыли. Выглянув из-за укрытия, он направил тусклый свет фонарика вперед. Виктор спихнул с себя небольшие камни, стряхнул с плеч и колен пыль и закашлялся. Кашель душил его, пока он не достал из вещмешка чистую нательную рубаху, налил на нее сверху воды и прижал к лицу, сделав, таким образом, фильтр. Кашель прекратился не сразу, но дышать стало легче. В клубах оседающей пыли появились мутные лучики света от фонариков. Буторин устало улыбнулся. Приятно же, черт возьми, радовать товарищей. Например, тем, что он остался жив. Он посмотрел в сторону прохода, где проступали очертания решетки. Она стояла на месте, но в центре ее зияла рваная, дымящаяся дыра. Когда подбежали Шелестов и Сосновский, когда Коган стал деловито осматривать его голову, беспощадно светя фонарем в глаза, Буторин повернулся и, неистово кашляя, стал тыкать рукой в сторону решетки с распахнутой настежь створкой. Буторин откашливался, сплевывая вязкую слюну, полную мокрой пыли, и встал, опираясь на руку Шелестова. Нога вообще-то болела там, где по ней ударил камень, но идти он мог. Ничего, это заживет. Это не смертельно. Главное, что он опять начал слышать голоса. Пока, правда, неразборчиво, гул какой-то, но и он пройдет.