Это была не пещера, а просто трещина в скале, скрытая орешником в зарослях пихты и сосны. Ручей стекал вниз, образовав небольшую ванну с чистой водой, из которой потом он сбегал по скалам. Площадка перед этим озерцом была скрыта скалами от дороги, и здесь можно было развести костер. Любопытно, что на карте ручей и озерцо не были обозначены. Видимо, вода нашла себе выход на поверхность только в последние годы, а карта создавалась, судя по пометкам на полях, в 1934 году.

Профессора уложили в этом гроте, накрыв двумя шинелями, где он и забылся тревожным нервным сном. Оперативники доедали скудный ужин не спеша, растягивая не столько удовольствие, сколько процесс еды. По опыту каждый знал, что чем медленнее ешь, тем быстрее наступает ощущение сытости. Немецкую форму, ту ее часть, которая не имела пулевых пробоин, отстирали с песком, почти смыв с нее кровь. Выглядели они теперь вполне в духе отступающих остатков немецких войск. Китель, бриджи и сапоги имел только Сосновский. Ему и представляться командиром этой группы немцам. А вот остальные — кто в кителе, кто только в армейских бриджах. Ни у кого не осталось головных уборов; настолько они были пропитаны кровью, что надевать их было нелепо.

— Ну что, теперь мы похожи на немцев, даже документы есть, — разглядывая офицерские документы майора вермахта, сказал Шелестов. — Мы настолько грязные и небритые, что сличать наши лица с фотографиями глупо. По возрасту подходим, по комплекции, а остальное не столь важно. Нам надо подумать о другом.

— Тело Гальвица нужно взять с собой, — предложил Сосновский. — Это весомый аргумент признать нас за своих, согласно нашей легенде. В Хайлензиле постараемся устроить его похороны, а это повод пообщаться и насчет обстановки и недавних событий с самолетом, например, который мог разбиться. Или бое с русскими диверсантами. Возможно, что кто-то даже слышал о лаборатории доктора Клаусена. Бывают такие чудеса среди подобной неразберихи.

— За Зальцманом нужен глаз да глаз, — проворчал Коган. — Что-то он мне не нравится в последнее время. Тем более что неприятный осадочек у него остался после нашего боя, где мы перебили немецких офицеров на его глазах.

— Думаешь, он не верит, что мы немцы, спасающие его от русских? — спросил Шелестов.

— Да нет, все сложнее, — поморщился Коган. — Просто вся атмосфера, все эти события влияют на него так, что он может сорваться и, например, покончить с собой или отказаться куда-то ехать. Захочет забиться в какую-нибудь нору, хижину… черт его знает. Чужая душа — потемки.

— Будем использовать его, пока есть возможность, — ответил Шелестов. — Другого выхода у нас нет. — У меня с Михаилом самый полный комплект обмундирования, значит, нам и контактировать с немцами или местным населением. Вы наблюдайте и за окружающим пространством, и за Зальцманом. Вдруг он правда решит сбежать от нас.

— А если все же попытается? — вдруг спросил Буторин. — Начнет орать, что его похитили!

— Действуйте по обстановке. Что вам подскажет ваш опыт и ситуация.

Майское солнце заливало золотом остроконечные крыши домиков и выбеленные известкой стены церкви, но шум, который доносился откуда-то из центра этой альпийской деревушки, насторожил оперативников. Люди были испуганы, многие как будто украдкой смотрели из-за заборов, из окон домов на проезжающие машины. Чувствовался какой-то липкий, животный страх, что поселился в этой деревне. Да и не только в этой деревне. Сколько уже их видели оперативники группы, двигаясь через перевалы на запад. Война официально кончилась несколько дней назад, но здесь, в горах, ее агония была страшнее самой битвы. Леса вокруг были полны сбросивших знаки различия эсэсовцев, которые теперь, затравленные и озверевшие, бродили стаями, не желая сдаваться и неся горе всему живому на своем пути.

Они ворвались в деревню утром, как свора обезумевших голодных псов. Первое, что почувствовали эсэсовцы, это запах еды, доносившийся со стороны большого сарая и каменного дома на северной окраине деревни. Там стояла полевая кухня, и в ней готовилась еда. Но когда эсэсовцы бросились к кухне, сбив с ног пожилого повара в белом фартуке, отшвырнули двух женщин, то перед ними вдруг возникла фигура врача в военной форме с погонами оберста. Тщедушный человек в очках с толстыми стеклами понял руку и приказал остановиться.

— Здесь госпиталь! Что вы творите! Здесь раненые немецкие солдаты и офицеры. Беспомощные люди, которым мы спасаем жизнь. Остановитесь, прекратите этот грабеж! Я вам приказываю!

Неизвестно, что больше повлияло на поведение этих мародеров с эсэсовскими нашивками. То ли гнев старшего офицера, пусть и медика, то ли уважение к раненым солдатам, проливавшим кровь за рейх. Хотя не исключено, что остановила их и решимость нескольких солдат и инвалидов, помогавших на кухне и взявшихся за оружие при виде угрозы. Эти люди были готовы сражаться за раненых товарищей, за врачей, которые не убегали на запад, а остались и устроили этот импровизированный госпиталь для тех, кто не мог идти, кто умирал от ран и болезней. Медики исполняли свой долг до конца. Несколько человек во главе с фельдфебелем — грузным мужчиной с глубоко запавшими глазами и трясущимися руками, в которых, однако, еще теплилась звериная сила, развернулись и направились к домам мирных жителей. Для этих головорезов война не кончилась. Для них она просто сменила форму, превратившись в примитивную борьбу за выживание. В крайней хижине, где ютились двое древних стариков, пахло кислым хлебом и сушеными травами. Старуха, услышав грубую немецкую речь и топот сапог, попятилась к стене, прижимая к впалой груди узелок с мукой. Ее муж, седой как лунь, с узловатыми пальцами, встал у порога, загораживая проход.

— Это наше, господин, — прошамкал он по-немецки. — Последнее. Мы же люди.

Фельдфебель даже не взглянул на него. Он просто ткнул старика стволом автомата в грудь, отбрасывая с дороги как мешающую преграду. Старик ударился головой о край грубой печи и сполз на пол, заливая кровью труху на досках. Старуха зашлась в беззвучном крике, разевая рот, но не в силах выдать ни звука, а немец схватил пожилую женщину. В этот момент дверь, сорванная с крючка, распахнулась от сильного удара снаружи. На пороге стояла девушка. На вид ей было немногим больше двадцати. Поверх старой залатанной кофты был накинут какой-то мешок, а русые волосы выбились из-под платка. Но глаза ее горели такой ледяной, нечеловеческой яростью, что эсэсовец, стоявший ближе всех, невольно попятился.

Она не видела ни формы, ни нашивок. Она видела убийц. Мгновение — и девушка, не издав ни звука, бросилась на фельдфебеля. Не как испуганная девушка, а как дикая кошка. Ногтями она полоснула его по щеке, вцепилась в ворот мундира, пытаясь оторвать от тела старухи. Фельдфебель взревел от боли и неожиданности. Он был солдатом, прошедшим фронт, но такого отпора от безоружной крестьянки не ожидал. Он сбил ее с ног ударом приклада в плечо, но она снова вскинулась, плюнула ему в лицо и прошипела что-то нечленораздельное. По-немецки. И то, что ему дала отпор немка, а не какая-то славянка, разъярило фельдфебеля еще больше.

— Ах ты, сука! — заорал он, вытирая кровь с лица. Но видя, как один из солдат поднял автомат, он ухватился за ствол его оружия и отвел его в сторону. — Нет! Взять ее! Взять! На площадь! Пусть все видят, что бывает с теми, кто поднимает руку на солдата великой Германии!

Солдаты набросились на девушку, заламывая руки. Она не кричала, не плакала. Только тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, которая была сильнее страха смерти.

Ее поволокли к старому вязу посреди деревенской площади, где еще висела ржавая цепь для скота. Сбежавшиеся жители жались по углам, вжимая головы в плечи. Никто не смел вмешаться. Слишком часто за эти годы они видели такие же серые от усталости лица людей в форме, которые творили расправу без суда и следствия. Среди невольных зрителей были и несколько солдат вермахта, которые задержались в этой деревне, чтобы отдохнуть. Они смотрели на происходящее с усталым равнодушием.

Фельдфебель лично набросил петлю на сук. Веревка была грязная, грубая. Солдаты, поняв забаву, загоготали было, но смех быстро стих, наткнувшись на спокойствие девушки.

Она стояла под деревом с вывернутыми назад руками. Ссадина на скуле кровоточила, платок сбился, открыв короткие, по-мужски остриженные волосы. И в этот момент, в свете заходящего солнца, стало видно то, чего не замечали раньше: не крестьянская это стать, не затравленный взгляд жертвы. В ее осанке, в том, как она сжала челюсти, как смотрела не на веревку, а прямо в глаза своим палачам, чувствовалась порода. Порода человека, который видел смерть и сам ее сеял.

Никто не знал, откуда взялась в деревне эта девушка. Ее раньше никто не видел. Никто не знал, что она не немка и не австрийка. Что русская, Мария Сорокина. Мало кто слышал о каких-то боях в окрестностях, хотя стрельбу слышали часто. После гибели товарищей ей чудом удалось уйти, отлежаться в лесу, а потом выйти к людям. Она прикинулась местной, онемевшей от горя, переждала. Ее задание умерло вместе с товарищами, но инстинкт разведчика, воля к жизни остались. И сейчас, глядя на фельдфебеля, примеряющего удавку, она понимала одно: ее убьют не как партизанку. Ее убьют за то, что она осталась человеком.

— Смотрите, свиньи! — заорал фельдфебель, обращаясь к застывшей площади. — Смотрите и запоминайте! Мы еще живы! Мы еще сила!

Он шагнул к девушке, чтобы накинуть петлю ей на шею. Мария подняла голову, встречая его взгляд. В ее глазах не было мольбы. В них была такая вселенская усталость и такое презрение, что рука палача на мгновение дрогнула. Но только на мгновение.

— Ну, молись, — прохрипел немец, чувствуя, что этот взгляд уничтожает его сильнее, чем любой приговор военного трибунала.

Мария молчала. Она думала о заснеженном Подмосковье, о матери, о ребятах из группы, которые погибли, так и не выполнив задания. «Простите, братцы, что не уберегла…» — пронеслось в ее голове.

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, на перевале, заурчал мотор. Звук нарастал, эхом отражаясь от скал. Но фельдфебель, ослепленный жаждой крови, уже ничего не слышал. Он накинул веревку на шею девушки и рванул, подтягивая узел. Воздух со свистом покинул легкие Марии. Краски померкли. Она еще успела увидеть знакомое лицо — один из мужчин… Этьен Леблан… он был членом их группы… значит, еще кто-то остался в живых! «Прощай, товарищ», — едва шевельнулись губы девушки, но рывка веревки не последовало.

Когда машины остановились на краю площади и оперативники увидели, что там творится что-то вроде казни, Шелестов кивнул Сосновскому, и они поспешили к группе местных жителей и нескольких оборванцев-солдат, наблюдавших за происходящим. Сердце сжалось! Разъяренные эсэсовцы собирались повесить девушку, и никто не пытался им помешать, даже немецкие солдаты. Девушка явно была местной жительницей, и ее вины ни в чем, скорее всего, и не было. Наверняка посмела дать отпор насильникам и мародерам. Эх, люди, с болью подумал Шелестов. Как же вы докатились до такого скотского состояния, что позволяете творить такое в вашей деревне.

И тут в толпе взгляд выделил знакомое лицо. Зрительная память не подвела — он знал этого человека. Кто-то еще там, в Москве. Еще до войны! Да это же французский инженер. Этьен, кажется… И Этьен знал, что Шелестов в то время служил в НКВД. Мужчина в толпе сразу повернулся, уловив движение в толпе и заметив новых зрителей. Он смотрел на Шелестова пристально и, кажется, тоже узнал его. А потом кивок в сторону девушки, которой фельдфебель уже надевал на шею веревочную петлю. Кивок в сторону девушки и отрицательное покачивание головой. Нельзя? Нельзя допустить? Шелестов понял, что Этьен его узнал и делает знак, что нельзя допустить гибели этой девушки. Решение пришло в голову мгновенно.

— Отставить! — гаркнул Шелестов по-немецки, расталкивая наблюдателей и пробираясь в центр круга. — Прекратить!

— Шарфюрер, ко мне! — еще громче гаркнул Сосновский. — Взять двух солдат и перенести тело штандартенфюрера к зданию госпиталя. Выполнять, шарфюрер!

Немец опешил на какое-то время, от грозного вида двух вооруженных офицеров черт знает в каком обмундировании, но полных решимости и источающих такую властность, что все остальное выветрилось из головы этого здоровяка. И осталась только привычка выполнять приказы, не рассуждая и не раздумывая. Он щелкнул каблуками разбитых вдрызг сапог и, махнув двум солдатам, рысью побежал к трофейному «Доджу», где стояли еще два немецких офицера с автоматами и какой-то пожилой немец в очках, похожий на проклятого интеллигента, профессора или школьного учителя.

Штандартенфюрер лежал на полу в машине, накрытый шинелью. Грудь и живот у него были в крови, кровь пропитала бинты. Немцы взялись за руки и ноги, чтобы вытащить тело, но тут офицер с седой головой остановил их, полез в нагрудный карман мертвого офицера СД и достал оттуда его документы.

— Несите, — приказал он, держа документы в руке.

Эсэсовцы расстелили на земле шинель, уложили на нее мертвое тело и вчетвером понесли его в сторону госпиталя. Буторин, держа в руках документы Гальвица, шел рядом. Он быстро придумал этот ход с документами. Они были настоящими, и это придавало правдивости всему остальному. Тому, что люди, которые привезли штандартенфюрера, тоже настоящие немцы, у них есть власть и желание сражаться, что они не паникеры и беглецы, а военные, выполняющие важную миссию. И сейчас нужно похоронить погибшего товарища. Товарища по партии. У штандартенфюрера на кителе виднелся значок члена НСДАП.

Шелестов и Сосновский поняли, что эсэсовцы выполнят приказ послушно, значит, пока все сработало. Этьен исчез, а потом появился где-то за крайними домами и там остановился, не привлекая к себе внимания. Сосновский оттолкнул ближайшего солдата и стал снимать с шеи девушки петлю. Солдат опустил голову и как-то трусовато смешался с толпой зрителей. Люди, кстати, стали расходиться, тихо радуясь, что сегодня в их деревне никого не убили. Девушка молчала, глядя куда-то вдаль на заснеженные вершины гор, и только мелко дрожала, судорожно дыша. Ее можно понять, она только что попрощалась с жизнью, а тут… спасение или отсрочка…

— В машину ее, — не развязывая рук девушке, приказал Шелестов. — Подъезжайте к госпиталю. Ждать меня.

Он говорил сухо, отрывисто, как мог говорить человек, привыкший к повиновению со стороны окружающих, привыкший отдавать приказы. «Додж» и армейский вездеход, управляемые Коганом и Сосновским, двинулись к госпиталю, а сам Шелестов, закурив и заложив одну руку за спину, не спеша двинулся по деревне вдоль домиков. Пару раз мелькнула голова француза — значит, ждет, значит будет контакт. Вот только чего ждать от этого контакта. Да, ситуация дурацкая, а решение мое еще интереснее, подумал с усмешкой Шелестов. Как в авантюрном романе. Остановившись, оперативник посмотрел в сторону дороги. Эсэсовцы, которые недавно пытались повесить девушку, кидали в кузов разбитого грузовика какие-то мешки и ящики, запрыгивали в кузов. Сам мордатый шарфюрер, не оглядываясь, забрался в кабину, сев рядом с шофером, и грузовик, скрипя кузовом, влился в небольшую колонну военной техники, уходившей на запад. Ну, как говорится, баба с возу — кобыле легче. Хоть эта проблема исчезла, подумал Максим Андреевич.

На всякий случай Шелестов все же обошел дом с другой стороны. Он остановился, глядя на спину француза, как тот нервно выглядывает на улицу, потеряв русского из виду. Кажется, все спокойно. Шелестов положил руки на немецкий автомат, висевший на его шее, прикинул, как он в случае опасности перехватит оружие за пистолетную рукоятку и сразу откроет огонь. Но стрелять не потребовалось.

— Этьен! — тихо позвал Шелестов, подойдя со спины к французу.

Мужчина резко повернулся, его рука дернулась под полу куртки, но тут же опустилась. Француз улыбнулся широко и приветливо, но в его лице, особенно в глазах, еще сохранялось сильное напряжение. Его можно понять, решил Шелестов. Если он здесь один среди фашистов, да еще среди такой мрази, то, узнав, что он француз, его повесят мгновенно. Или пристрелят у первого же забора.

— Этьен Леблан, — улыбнулся в ответ Шелестов и подошел вплотную. — Вот где не ожидал тебя увидеть.

— И я тебя тоже не ожидал увидеть, — с сильным акцентом, но вполне правильно ответил по-русски француз. — Рад, что ты живой, Макс. Спрашивать, что ты тут делаешь, я думаю, глупо и не имеет смысла?

— Кто та девушка и почему ты хотел, чтобы мы ее спасли? — вместо ответа на вопрос вопросом же ответил Шелестов. — А если мы на стороне нацистов?

— Когда мы с тобой познакомились в Москве, ты служил в такой организации, где своих сотрудников проверяли очень хорошо. Ты не мог быть на стороне нацистов.

— В мире много чудес и странностей, Этьен, — пожал плечами Шелестов и выжидающе посмотрел на мужчину.

Ситуация была дурацкая, как ни крути, с какой стороны на нее ни гляди. Шелестов со своей группой сейчас начудил, сделал такое, от чего у его руководства волосы дыбом встанут. Так рисковать, зная о сложности своего задания, было нельзя. И все же Шелестов решился, понимая, что ему нужна помощь, что выполнение задания буксует. Это был экспромт разведчика, опытного разведчика, который ошибается, как известно, только раз. Как и сапер. И если француз не ответит и будет «мутить воду», то его придется ликвидировать. Если возникнут подозрения, что он работает на нацистов или на своих вишистов, что не имеет сейчас никакой разницы, его тоже придется ликвидировать. Вообще-то трудно представить ситуацию, в которой этот француз сейчас сразу же начнет клясться в преданности антифашистскому движению и предлагать свою помощь. Да, он был просоветским французом много лет назад, да, он знал, что Шелестов работал тогда в НКВД. Но годы идут. Ответит или не ответит он на мой вопрос?

— Странный ты человек, Макс. — Лицо француза стало серьезным и даже чуть побледнело. — Несмотря на то, что мы с тобой служили тогда одному делу, да и сейчас тоже, ты все равно можешь меня убить, чтобы не рисковать? А? Сможешь ведь? Ладно, можешь не отвечать. Отвечать на твой вопрос пришло время мне. Я надеялся, что ты меня поймешь и попытаешься спасти ту девушку. Причина простая — она русская.

— Русская? Как она сюда попала, что она здесь делает?

— Надеюсь, что она тебе сама все расскажет, если поверит. Ну, а я уж поручусь за тебя, подтвержу, что тебе можно верить и что ты из советской разведки.

— Почему она тебе должна верить? — удивился Шелестов.

— Потому что мы с ней остались в живых только вдвоем из всей группы, которую забросили несколько дней назад. Если у тебя есть связь с твоим командованием, то запроси его. Тебе ответят.

— Как ее зовут? — кивнув, чтобы француз шел с ним, спросил Шелестов.

— Не знаю. Ее псевдоним в группе был Марго.

— Кто вас отправлял сюда? Наши? Цель вашей группы?

— Ваши, — тихо ответил Этьен, когда они вышли снова на улицу и двинулись в сторону госпиталя. — Нас собирали в Берлине еще до того, как советские войска обложили его плотным кольцом. Отсиделись, а когда начались уличные бои, нас отправили самолетом. Цель — найти какую-то лабораторию. Захватить или уничтожить. Нас было шестеро. Двое русских — старший, я думаю, из советской резидентуры в Берлине и его радистка Марго. Остальные антифашисты и члены группы резидента. Я с ними не знаком, меня отправили в составе группы свои командиры. Они о цели ничего не знают.

Шелестов шел и слушал со спокойным, почти равнодушным лицом. Этьен несколько раз посмотрел на своего давнего знакомого, понимая, что тот ему не верит. А Максим слушал и не верил в такую удачу. Это было слишком просто — прийти в нужное место и встретить тех, кого и не надеялся найти, не надеялся получить помощь. А тут остатки группы «Химера». Так бывает только в сказке или… когда группу Шелестова ждали и подставили ему агентов СД. Но никто не мог знать, что Этьен Леблан знаком с Максимом Шелестовым. Такое просчитать невозможно. О задании Шелестова знали только Берия и Платов. Там утечки быть не могло. Значит, везение?

— Побудь здесь, — приказал Шелестов, когда они с французом подошли к госпиталю и двум машинам, на которых группа добралась сюда. Девушка со связанными руками все еще сидела под брезентом «Доджа». Рядом топтался Коган с автоматом. Буторин стоял возле вездехода, поставив одну ногу на подножку, и что-то тихо говорил Зальцману. Профессор жадно ел из металлической тарелки какой-то суп и, соглашаясь с чем-то, кивал.

Увидев Шелестова, со стороны сарая, в котором были размещены раненые, подбежал Сосновский. Он подозрительно посмотрел на француза и не стал задавать вопросов.

— Побудь с ним, — сказал Шелестов и забрался в машину к девушке.

Марго, мысленно Шелестов так теперь ее называл, сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела прямо перед собой. А ведь она боится закрывать глаза, хотя ей и очень хочется, понял Максим, и руки у нее затекли до невозможности, но она терпит. Крепкая девочка. Хотя лет ей, судя по всему, не меньше двадцати пяти. Шелестов молча принялся развязывать руки пленницы, потом достал нож и просто перерезал веревки. Девушка сразу же застонала, ее непослушные руки повисли как плети. Потом, стиснув зубы, она подняла одну руку, вторую, положив их на колени. И начала потихоньку массировать, шевелить пальцами, восстанавливая кровообращение.

— Ну что, поговорим? — предложил Шелестов по-русски.

Он ждал реакции, любой реакции. Ведь если она из берлинской резидентуры, то прошла хорошую подготовку и проверку. А то, что она вмешалась и попыталась защитить местных стариков от эсэсовцев, могло говорить лишь о слабых нервах, срыве или слабой подготовке. Разведчики так не поступают. Но Марго не отреагировала вообще никак. Как будто не услышала обращенных к ней слов на русском языке. А если это ловушка? Но Шелестов сразу отогнал от себя эту мысль. Не могли здесь знать, что их интересует «Химера», не могли знать, что эти четверо, спасшие профессора Зальцмана, русские.

— Марго, мы успели спасти тебя, — снова тихо сказал по-русски Шелестов. — Нам помог Этьен Леблан. Вы с ним вдвоем выжили из всей группы.

И тут девушка как будто очнулась, встрепенулась, как потревоженная в ночной тиши птица. Только что крыльями не забила по листьям и веткам. Шелестов даже руку мягко положил девушке на плечо, чтобы успокоить ее.

— Этьен жив? Он жив? — Девушка во все глаза смотрела на незнакомца в немецком мундире.

Шелестову не оставалось ничего, кроме как нагнуться и указать пальцем на француза, который стоял и спокойно курил возле Сосновского. Наверное, немецкая форма вернула Марго в обычное состояние тревоги и подозрительности. Она снова откинулась на спинку сиденья, продолжая растирать руки. Ох, как ей хотелось, чтобы это все оказалось не сном, не сказкой, не призрачным видением. «Сколько же ты перетерпела, милая?» — подумал с теплом Шелестов, чувствуя, что все правильно, что повезло всем им вместе.

— Кто вы? — наконец спросила девушка, и голос выдал ее волнение легким дрожанием.

— Ну, вот теперь у нас и сложился душевный разговор, — улыбнулся Шелестов. — Давайте уж я по порядку, чтобы все понятно было. В этом районе должна была высадиться с самолета группа «Химера». Но она не вышла на связь. Учитывая важность вашего задания, мы были направлены для дублирования, если вся «Химера» погибла. Мы должны были первым делом выяснить вашу судьбу, а потом уже принять меры к поиску и уничтожению лаборатории и самого Клаусена, если не удастся вывезти все к нашим. Самая большая сложность в том, что у нас нет сведений о месте расположения лаборатории. Это знали только вы, только ваш командир.

— Господи, — прошептала девушка, и из ее глаз потекли слезы. Крупные, горькие, слезы стекали по щекам, падая на блузку, они повисали дрожащими каплями на подбородке, оставляли на грязных щеках серые дорожки. Она не рыдала в голос, это было каким-то опустошением, со слезами уходило напряжение, боль, страх, отчаяние одиночества. Шелестов смотрел на девушку и ждал. Пусть произойдет разрядка, потом вернется способность рассуждать логично, хладнокровно, принимать решения, действовать. Не просто так ее послали на связь в берлинскую резидентуру, значит, она чего-то да стоит!

— Все, давай успокаиваться, — попросил Шелестов. — У нас мало времени и крайне ненадежные документы. Тут вообще черт знает что творится. У руководства есть подозрение, что Клаусен может самостоятельно уйти к американцам. Этого нельзя допустить. Любой ценой, понимаешь!

— Понимаю. — Девушка с силой стала вытирать глаза. — У нас была такая же вводная.

— Как тебя зовут?

— Маша, — не сразу ответила девушка, посмотрев на Шелестова уже сухими глазами. Помолчав, она добавила: — Маша Сорокина. Но больше ничего не спрашивайте. Вы же знаете, что я не имею права рассказывать о членах группы, о старшем.

— Если выберемся, то в Москве будешь рассказывать, Маша. А сейчас важно знать, что случилось, почему погибла группа и как вы остались в живых с Лебланом.

— С кем? — подняла брови Мария.

— С французом, с Этьеном. Ты не знала его фамилии?

— Нет, не знала. Только имя, — покачала Маша головой и принялась рассказывать, глядя куда-то в сторону, будто снова видела все произошедшее. — В общем, не повезло нам…

Шелестов слушал и соглашался, что против невезения лекарства нет. Невозможно предугадать все, степень риска можно свести к минимуму, но избежать его полностью нельзя. Транспортный «Go 244» должен был сесть на ровной площадке севернее перевала Гросглокнер. Этот самолет был моторизованной версией армейского транспортного планера с низкой посадочной скоростью. Были все шансы сесть успешно, а потом и взлететь пустой машине. Но что-то пошло не по плану. Маша не знала, не поняла подробностей. Ей показалось, что там был сильный боковой ветер, и самолет никак не мог сесть. И тогда командир группы принял решение прыгать на посадочной скорости планирования, прикрываясь скалами. Они сначала выбросили мешки со снаряжением, а потом был страшный удар, треск и все.

Маша пришла в себя ночью. Она была цела, только сильно болела голова, а еще она никак не могла вспомнить, что произошло, где она находится и почему. К рассвету память прояснилась, и когда встало солнце, хромая, Маша пошла искать самолет, товарищей. Но ей попадались только мелкие обломки фюзеляжа, крыльев. Она поняла, что самолет снесло ветром, ударило о скалы впереди за обрывом, куда она добраться из-за отвесных стен не могла. Значит, все, кто был в самолете, рухнули вместе с машиной в пропасть. Почему-то только Машу выбросило наружу во время первого удара о землю. Наверное, потому, что она была ближе всех к открытому люку. А потом она встретила стариков из этой деревни, они сжалились и увели девушку к себе. И сутки отпаивали и согревали ее в доме. Кормили, делясь последним. Маша считала, что все кончено, страшно переживала. И поэтому не сдержалась, когда в дом ворвались эсэсовцы. Это было последнее и единственное, что она могла сделать для спасших ее людей.

— Понятно, — после недолгого молчания сказал Шелестов. — Мы расспросим Этьена, выясним, как удалось спастись ему. И еще кто мог выжить в той катастрофе. И нужно подготовиться. Задание никто не отменял. Нам нужно искать лабораторию. Ты знаешь, где она находится?

— Да, — кивнула Мария, но потом прикусила губу. — То есть я примерно знаю, где она находится. Мы изучали на карте местность, но я сейчас с трудом представляю, где нахожусь, и не могу сориентироваться.

— Ничего, у нас есть карта, разберемся, — кивнул Шелестов. — Главное, чтобы ты знала ориентиры, направление, приметы. А Этьен знает путь к лаборатории, ее координаты?

— Думаю, что не знает, — ответила Маша, и Шелестов, поднявшийся было с сиденья, снова тяжело опустился на него. — Этьена в группу включили чуть ли не в последний момент. Он не изучал маршрут движения к лаборатории от места посадки.

Мария встрепенулась, когда Шелестов снова поднялся, собираясь выйти из машины. Она схватила его за руку сильными пальцами, а потом сама испугалась своего порыва. Шелестов посмотрел на девушку.

— Скажите, а что с дедушкой, с той семьей, в которой я была и потом эсэсовцы…

— Говоришь, хорошие люди и фашистов не жалуют? — улыбнулся Шелестов. — А давай-ка мы к ним наведаемся, узнаем, что со стариком. Хоть на сутки у нас будет своя база, а то торчим тут на семи ветрах перед госпиталем.

Старика перевязали соседи. Он был плох, но не безнадежен. Сосновский на машине съездил в госпиталь и привез оттуда врача. Тот констатировал у хозяина легкое сотрясение мозга и разрыв мягких тканей головы. В принципе, ничего страшного для крепкого молодого человека, но когда тебе около восьмидесяти, то… Старики сначала испугались гостей, но поняли, что спасенная ими от холода в горах девушка привела гостей. Да когда узнали, что эти люди спасли ее от казни, то расположение было восстановлено. Тем более что Шелестов передал старикам часть продуктов группы.

Совещание собрали незамедлительно, не дожидаясь вечера или утра. Нужно было все обсудить и принять решение. Леблан на вопросы о своем чудесном спасении только пожимал плечами. Он тоже ничего не помнил, но когда очнулся на траве, то рядом с ним находился распотрошенный контейнер с теплой одеждой. Наверное, когда фюзеляж самолета от удара развалился, ему повезло выпасть и приземлиться именно на контейнер. Он сутки отлеживался в укромном месте, используя спальный мешок и теплую одежду. И только потом стал искать выживших, изучать обстановку в деревнях. Марию он увидел случайно, когда ее уже тащили вешать эсэсовцы.

— Ну, давай ориентироваться, Мария, — предложил Буторин, расстилая на столе в доме карту. — Вот наша деревня Хайлензиль, мы сейчас здесь. Где, ты говоришь, должен был садиться ваш самолет? Севернее перевала?

— Да, я думаю, что вот это место, — провела пальцем по карте девушка. — Видите, здесь ровная длинная полоса вдоль скал. Как взлетно-посадочная полоса. Но мы там не смогли сесть. Я слышала, как пилоты говорили про ветер. Они предложили сесть где-то в другом месте, но я не знаю, где именно. Думаю, неподалеку от первого места. Там, как я слышала, скалы закрывают от бокового ветра.

— Ну, розу ветров мы не знаем в этой местности, — вздохнул Буторин, но Коган его остановил.

— Погоди, Витя. Мы можем разобраться! Если здесь мешал боковой ветер, то дуть он мог только с юго-востока, поэтому сесть самолет не смог. А от юго-восточного ветра спасти могли скалы, которые именно с юго-востока закрывают посадочную площадку. Не вот здесь ли, в трех километрах, вы пытались сесть? Все совпадает и к деревне ближе. А обрыв там глубокий, если в него самолет рухнул. Метров триста. Давайте «плясать от печки», точнее, от предполагаемого первого места посадки… Куда вы должны были идти, Маша, каким маршрутом?

Марии хозяйка постелила в доме. Мужчины разместились на ночь кто в машине, кто на прошлогоднем сене в сарае. Девушка долго не могла уснуть, когда вдруг скрипнула половица. Она увидела, что в комнату вошел Сосновский. Он прижал палец к губам и опустился на пол возле кровати девушки.

— Не спится? — спросил Михаил. — Мне тоже. Я хотел тебя спросить… Ты в Берлине была в последние месяцы?

— А вы знаете Берлин, бывали там? — удивилась Маша и тут же спохватилась. — Ой, простите, я задаю дурацкие вопросы.

— Почему же дурацкие, — спокойно и с какой-то грустью отозвался в темноте Сосновский. — Я работал в Берлине до войны, до сорокового года.

Ночь была холодной в горах, хотя май 1945 года выдался в Австрийских Альпах на редкость теплым. Война, чудовищным зверем проползшая по Европе, здесь, в этой высокогорной деревушке, казалось, выдохлась и издохла сама собой еще неделю назад, когда на фронтах замолчали пушки. Странно было слышать эту тишину. Странным было само сочетание слов: «слушать» и «тишину». Тем не менее это было именно так — тишина стояла такая, что раздавался звон в ушах.

У Маши было спокойно на душе. Она давно не ощущала такого спокойствия, может быть, с самого довоенного детства. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, почти не видя в темноте комнаты Сосновского. Но она ощущала его рядом, его силу, опыт, уверенность. Михаил тоже думал о Маше. Совсем еще девочка по человеческому возрасту, но на войне другой отсчет лет. Он понимал, что, работая в резидентуре советской разведки в Берлине, Маша видела такое, что не всякому мужчине под силу вынести. Она была радисткой и последние месяцы держала связь с Центром из пылающего ада, которым стал Берлин.

Внизу, в долине, еще тлели пожары, но здесь, на высоте, воздух был ледяным и кристально чистым. Где-то далеко, на перевале, сегодня днем слышались редкие выстрелы, но понимание, что война закончилась, волновало и не давало уснуть. Тем более теперь, когда рядом снова товарищи.

— А знаешь, Маша, — заговорил Сосновский негромко, но с той особенной, внутренней силой, когда человек говорит о самом сокровенном. — Я ведь Берлин полюбил. Не тот, что мы видели в сводках, не логово зверя. А другой. Каким он был до тридцать девятого года.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту, где угадывались силуэты гор.

— Я часто бродил по Унтер-ден-Линден. Липы там цвели умопомрачительно. Представь: широкий бульвар, посредине — дорожки для прогулок, а по бокам — дворцы, посольства, знаменитое кафе «Кранцлер». И эти липы… Как они пахли.

Мария молчала, только внимательно смотрела на него, наклонив голову.

— А Бранденбургские ворота, — продолжал Сосновский, и в его голосе появилось вдохновение. Это был голос человека, вспоминающего любимую картину. — Квадрига с богиней победы наверху. Ты видела ее на снимках? Она устремлена вперед, на восток, колесница словно летит над городом. Греческий портик, дорическая колоннада… Шинкель строил. Это не просто ворота, это символ примирения, мира, въезда в город. А Рейхстаг? — Он усмехнулся. — Пошлое, тяжеловесное здание, новое богатство кайзера. Но в нем чувствовалась мощь. Имперская, давящая мощь.

Он говорил о достопримечательностях Музейного острова, где античные статуи соседствовали с сокровищами Пергамского алтаря. Говорил о тихих улочках квартала Николаифиртель, где домики стояли вплотную друг к другу и пахло свежей выпечкой и пивным суслом из маленьких ресторанчиков.

— Это был город философов и поэтов, Маша. Город Гете и Гегеля. А они превратили его в казарму. Сожгли книги на Опернплац. Помнишь фотографии? Где горят костры из книг, а вокруг студенты в форме и с факелами. Тома Манна, Ремарка, Фрейда — в огонь. Вот что они сделали с Берлином еще до того, как сбросили первую бомбу.

Сосновский замолчал, сжав руки в замок. Мария поежилась, но не от холода. Она заговорила тихо, бесстрастно, как будто читала сводку, но от этого бесстрастия мороз подирал по коже сильнее, чем от любых криков.

— Да, Михаил Юрьевич, лип больше нет. Унтер-ден-Линден теперь похож на лес после пожара. Голые, обугленные стволы торчат в разные стороны. Воронки от бомб такие глубокие, что в них танк спрятать можно. Все перепахано.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Бранденбургские ворота… они стоят. Чудом. Как призрак. Вся квадрига в оспинах от осколков, одна лошадь разбита. Они серые от копоти, обшарпанные. Сквозь них уже не проехать — завалы. Под ними сидят люди, похожие на тени. Они не смотрят на восток, они смотрят в землю. Это не въезд в город, это вход в преисподнюю.

Сосновский слушал, не перебивая.

— Рейхстаг. — Голос Марии чуть дрогнул. — Он теперь — груда камня с зияющими дырами окон. Крыши нет. Внутри все выгорело. Стены искромсаны снарядами. И на этих стенах наши подписи. «А мы из Саратова!», «Дошли!». Это теперь его главная архитектура. Наша.

Девушка вздохнула.

— Музейный остров… Мы проходили мимо. Пергамский алтарь, говорят, уцелел, немцы его в бункер спрятали. А сами здания музеев стоят без стекол, с пробоинами. Внутри, наверное, все перепутано — греческие боги вперемешку с битым кирпичом. А Николаифиртель… — Она покачала головой. — Его нет. Сплошные развалины. Там, где пахло выпечкой, теперь пахнет гарью и трупами, которые еще не успели вытащить из подвалов.

Мария подняла на глаза. В них даже в темноте стояло отражение пожара, все еще тлевшего внизу.

— Город как будто вывернули наизнанку. То, что было глубоко внутри, все это звериное, нацистское, оно вылезло наружу, сожрало красивые фасады и теперь само догорает.

Сосновский тяжело вздохнул и потер руками лицо. Он представил сейчас, что стоит на краю обрыва. Далеко внизу, в темноте, лежала Европа, которую предстояло отстраивать заново.

— Значит, культуру мы у них не отбили, — тихо сказал он скорее самому себе. — Мы просто отняли у них возможность ее окончательно уничтожить. Теперь им придется начинать с нуля. С пепла. Да, Маша, красивый город умер. Будем надеяться, что на его месте когда-нибудь вырастет новый. Человеческий.

Мария ничего не ответила. Она продолжала сидеть, положив подбородок на свои руки. Где-то в горах ухнула сова. Война кончилась. И в этой ледяной звенящей тишине им обоим было страшно от того, какую цену пришлось заплатить за этот покой. И цена эта еще не окончательная. Это оба тоже хорошо понимали.

В эту ночь не спали еще два человека во дворе деревенского дома в альпийских горах. Борис Коган прислушивался к дыханию француза, который лежал рядом на соломе, завернувшись в старое одеяло.

— Этьен, — позвал Борис. — Этьен, как ты думаешь, все погибли? Я имею в виду летчиков и вашу группу.

— Ты же сам видел на карте, что там глубина обрыва у края плато около трехсот метров. — Голос француза был глухим, бесцветным.

— Ну да, — согласился Коган, а потом зашуршал соломой в темноте, подвинулся ближе к собеседнику. — А тебе вот с Марией повезло, что вас выбросило наружу до того, как самолет ударило о скалу, как он рухнул вниз.

— Так везет, наверное, только раз в жизни, — помолчав, ответил Леблан. — Я плохо что помню, все было как в кошмарном сне. Да и все произошло очень быстро. Был открыт люк, и мы с Марго выбрасывали тюки со снаряжением. Их было три…

— Все выбросили? — сразу же спросил Коган. — Если все, то стоит поискать. Нам бы они пригодились.

— Нет… Не помню, — снова после паузы отозвался француз. — Один точно я выбрасывал, Марго рядом была, а потом удар, и все полетело вверх ногами. Я упал, ударился головой, дыхание перехватило так, что я решил, что уже умер. В какой момент Марго выбросило, не помню. Да и сам я вылетел, наверное, без сознания. В себя пришел только уже на земле, когда ни самолета, никого.

— А где в момент удара были остальные? Могло кого-то выбросить наружу?

— Командир был рядом. Он командовал. Остальные… Не помню. Я должен был первым прыгать, потом Марго… Я же искал потом, Борис, я там все обошел, хотя в голове каша была, как у вас говорят. Ну, а потом да, подумал, что если кто выжил, то они пошли к людям в ближайшее селение. Кто остался жив, должны были выполнять задание.

— А ты? — сразу спросил Коган.

Француз приподнялся на локте и посмотрел на Бориса, покачал головой и опустился на солому.

— Ты же меня не подозреваешь в трусости? В том, что я хотел сбежать или просто дождаться союзников? Я пришел в деревню, осмотрелся, попытался понять, что мне нужно для выполнения задания. Оружие, например. А потом увидел Марго. Ну и вас, конечно. А потом ты и сам все знаешь.

— И ты знал, где искать лабораторию? — с удивлением спросил Борис.

— Нет, я только примерно знал район. — Француз снова приподнялся на локте. — Я хотел выяснить насчет выживших. Ты не представляешь, как я обрадовался, когда увидел Машу. Живую. А потом сразу запаниковал. А тут вы, Максим. Это было… как глоток живой воды из сказки. Я знаю, чувствую, что ты мне не веришь, Борис. И этот разговор сейчас — это проверка, да? Я не обижаюсь, я понимаю, что вы имеете право сомневаться. Но я сделал бы все один или погиб бы… за товарищей, за Марго. Я ведь любил ее. Я тогда поклялся, что если ее больше нет, то я…

Голос Леблана сорвался, и он замолчал на полуслове. Эх, французы, мысленно усмехнулся Коган. И тут любовь вплел в секретную операцию. Хотя, может быть, благодаря этой любви Маша и выжила, может, он в запале ее успел вытолкнуть, когда самолет стал разваливаться. Мог и не помнить этого после сотрясения мозга. Борис лег на спину и, глядя в потолок, где среди досок выбивалась солома, стал представлять себе часть фюзеляжа самолета этой марки, открытый люк. Он попытался понять, сколько человек могло столпиться возле открытого люка. Да нисколько! Дисциплина в таких вопросах — святое. Один или двое выбрасывают контейнеры, а потом прыгают. Остальные не мешают и стоят, дожидаясь своей очереди. Тут дисциплина при десантировании. Хотя мы не знаем уровень подготовки других членов группы. Была ли у них подготовка? Могли собрать на скорую руку тех, кто умеет стрелять, и отправили выполнять задание Ставки. И все же осмотреть бы место. Но Шелестов скажет, что времени нет совсем. Темная история или, наоборот, очень простая и понятная. А у нас приказ!