Группе повезло встретить небольшую колонну из четырех грузовиков, на которых везли в том числе и нескольких раненых. Пожилой врач сделал три укола штандартенфюреру, осмотрел его рану и покачал головой.

— Вы его не довезете. Нужна операционная, нужен госпиталь, но где его в этих местах найти. Хотя я боюсь, что уже поздно.

— Мы не бросим своего товарища, — горделиво заявил Сосновский.

На следующей остановке Шелестов с товарищами снова собрались возле карты, подозвав профессора. Максим, говоря по-немецки, стал показывать небольшую группу пещер за перевалом. Возможно, что там и располагалась лаборатория Клаусена.

— Скажите, герр ученый, вы знакомы с работами Отто Клаусена? — спросил Шелестов, сворачивая карту.

— Да, разумеется, — немного растерянно ответил профессор. — Он математик, и я всегда с интересом следил за его изысканиями. Во многом его мысли опережают современную научную мысль. А вы полагаете, что Клаусен здесь, в этих горах? Его тоже пытались захватить советские войска?

— Да, за ним буквально охотятся советские шпионы, — поддакнул Сосновский. — Поэтому, когда возникла угроза наступления русских здесь в Австрии, Клаусену устроили лабораторию в горах. Вне досягаемости русских бомб и снарядов. Увы, человек, который знал о месте лаборатории, погиб при переходе линии фронта, и нам придется искать самим.

Зальцман вскинул голову, как-то внимательно посмотрел на Сосновского, потом его взгляд потух, как будто какие-то догадки и сомнения улетучились, и ученый, соглашаясь, кивнул. Сосновский с Шелестовым переглянулись. А ведь действительно, ситуация выглядит как-то подозрительно, если ее анализировать вот под таким углом зрения. Группа людей, не имеющих документов, спасает из русского плена немецкого ученого, чтобы с его помощью спасти другого, более маститого ученого. И они почему-то не знают, где его искать, хотя именно для этого их и отправляли, если верить, прямо из Берлина из приемной самого рейхсфюрера. Хотя если знающий человек погиб, то бывает и такое…

Утро выдалось на редкость щедрым на солнце после двух суток затяжных дождей. Колонна с ранеными не смогла утром тронуться после того, как Буторин ночью поколдовал с зажиганием у двух грузовиков. Снег на вершинах слепил глаза, а в долинах уже вовсю цвели альпийские луга, наполняя воздух терпким ароматом разнотравья. Казалось, сама природа пыталась стереть копоть войны, заставить живых забыть о том, какой ценой дался этот мир. Сосновского пришлось оставить вместе с раненым штандартенфюрером на дороге, а Шелестов с Буториным и Коганом, прихватив с собой профессора Зальцмана, полезли в горы в поисках пещер, обозначенных на карте.

В этом мире покоя и весенних цветов для мужчин, карабкающихся по осыпающемуся склону, война не закончилась. Она просто сменила обличье, превратившись в тихую, изнурительную охоту. Они не походили на победителей, они делали свою работу, такую незаметную на фоне исторических событий, которые были на виду и на слуху у всего мира. И им приходилось тащить с собой Зальцмана, потому что немец в этой операции был их главной надеждой, их главным козырем и главной опасностью: если бы где-то в этих скалах затаился настоящий эсэсовский дозор, надеяться было бы больше не на что.

— Доктор Зальцман. — Голос Шелестова звучал устало. — Солнце скоро сядет. В горах быстро темнеет. Скажите, вы вот хорошо знаете Клаусена. Как, по-вашему, он будет сидеть здесь и чего-то ждать или предпримет попытку уйти. И если решит уходить, то куда?

— Я не так хорошо знаком с Клаусеном, как с его работами, — развел руками немец. — Когда-то я общался с ним на международной конференции, и тогда профессор проговорился о личном. Для него это очень важно, для рабочей обстановки ему очень важны тишина, покой и некая величественность окружающей обстановки. Вы правы, что ищете его самого, его лабораторию в Альпах. Я думаю, что Клаусену пошли навстречу, когда обеспечивали ему безопасность. Уж точно его не оставили бы на берегу моря или в лесах. Клаусен говорил, что его вдохновляет пространство. Это его «Орлиное гнездо», его горная обитель.

— Арийский грааль, мать его, — пробурчал Буторин, вытирая пот со лба рукавом. Он говорил по-русски, видя, что Зальцман далеко от них. — Слушай, Боря, может, он нас специально водит? Пока его дружки-эсэсовцы в другом ущелье стволы к небу задирают?

Коган опустил полевой бинокль и с укором посмотрел на друга.

— Нет, дружище, — тихо ответил он по-немецки. — Если бы он водил нас за нос, мы бы уже нарвались на засаду. Он просто напуган и дезориентирован. Или Клаусен был параноиком и замаскировал свое логово в горах как медведь свою берлогу. Не там мы ищем. К лаборатории должна быть дорога, а здесь ее нет.

Они двинулись дальше. Солнце клонилось к закату, тени от скал становились длинными, цепкими. Ноги скользили по мокрой траве и мелкому щебню. Очередная пещера, зияющая чернотой в склоне горы, встретила их запахом сырости и вековой пыли. Шелестов включил фонарик, и узкий луч света выхватил из темноты сырые стены, покрытые известковыми натеками. Буторин, войдя внутрь, чиркнул зажигалкой, принюхался.

— Пусто. Даже зверье сюда не заходит. Сквозняка нет. Тупик.

Они вышли наружу и увидели, что Зальцман сидит на камне и, сняв ботинок, ощупывает ногу в районе щиколотки. Он что-то бормотал, вероятно, молился или проклинал тот день, когда согласился идти со своими спасителями. Он поднял глаза на Сосновского, которого считал в этой группе главным, и с мольбой в голосе сказал:

— Пустая трата времени. Сколько можно лазать по этим горам? Война кончилась, и Клаусену здесь делать больше нечего. Может, он уже давно в Аргентине или застрелился. Или в своей лаборатории.

— Вы полагаете, что Отто Клаусен мог застрелиться? — с интересом спросил Сосновский.

— Война кончилась для генералов в Берлине, профессор, — жестко оборвал немца Шелестов, не оборачиваясь. Он смотрел на карту, потом на гору, потом снова на карту. — А для нас она кончится тогда, когда мы выполним приказ. Клаусен не просто ученый. Он работал над «оружием возмездия», над тем, что могло возобновить борьбу даже после того, как Германия подписала капитуляцию. Если эти разработки попадут к американцам, то они станут диктовать немцам свою волю. А если они останутся в наших руках, то рейх возродится. — Шелестов это говорил специально для Зальцмана, чтобы подстегнуть его желание помогать, его уверенность. Но он понимал и справедливость слов, которые говорил для поддержания образца офицера СД, преданного нацизму. Нельзя этим разработкам ни к американцам попасть, ни оставлять их в руках нацистских недобитков.

Сосновский замолчал, озираясь по сторонам. Зальцман поднял на него полные отчаяния глаза. Он хотел жить, хотел верить. Немец судорожно вздохнул и заговорил торопливо, захлебываясь словами:

— Послушайте! Я вспомнил одну вещь! Клаусен ненавидел прямые линии, он всегда говорил, что прямой путь самый простой, но и самый уязвимый. Он говорил, что идеальный должен быть скрыт, должно быть скрыто не искусственной маскировкой, а самой природой. В переносном смысле, конечно. Он говорил о математике, о решении математических задач, о неодносложности явлений, множественности событий. Мы не найдем лабораторию, если не станем думать как сам Клаусен. Для него укрытие — это не дорога, которая упирается в горах в железную дверь. Мы ищем входы, потому что для нас вход — это только вход. А для Клаусена с его мировоззрением вход — это и выход. Он должен быть там, где его не станут искать!

— Например? — заинтересовался Сосновский.

— Например, вон за тем водопадом! — указал рукой Зальцман. — Видите, вон тот большой камень на вершине, который похож на орлиную голову? Там зелень гуще, там ручей или поток. Рядом с «Орлиной головой» должен быть водопад! Вода точит камни, вода — это влага для людей.

Все разом повернули головы к скале, похожей на орлиную голову. Не сговариваясь, оперативники пошли проверять подсказку, которая пришла в голову немцу. Зальцман был прав в том, что они искали пещеру абстрактно, а Зальцман напомнил, что не любая пещера может стать убежищем, секретной лабораторией, а только та, которой соответствуют определенные признаки, определенные особенности местности вокруг нее. А это серьезная подсказка. И у подножия этой скалы в глубокой тени Шелестов действительно разглядел влажный, блестящий след на камнях — русло пересохшего горного ручья.

— За мной, — скомандовал Шелестов и кивком велел Когану остаться с профессором снаружи. Они бросились вниз по осыпи, к подножию скалы. Добравшись до русла, Шелестов полез вверх, цепляясь за мокрые камни. Он исчез за каменным выступом, и на минуту возникла томительная тишина, нарушаемая лишь стуком сердца и далеким свистом альпийской птицы.

— Есть! — глухо донеслось из-за скалы. — Здесь щель! Метра два в высоту, уходит вглубь. Чувствуется тяга воздуха! Помогите профессору, там правее есть еще один вход. Отсюда его хорошо видно.

Коган помог подняться дрожащему Зальцману. Буторин и Сосновский уже карабкались следом за командиром. Они входили в расселину, больше похожую на разрез, нанесенный гигантским ножом. Стены здесь были сухими, прохладными. Шелестов шел первым, держа пистолет наготове. Протиснувшись в узкий проход, они оказались в просторном гроте. Свет фонарей выхватил из темноты аккуратные штабеля ящиков. Некоторые накрыты брезентом. На ящиках сбоку виднелись нанесенные краской фашистские орлы с какой-то цифровой маркировкой. Оперативники осторожно стали осматривать ящики, стены. Не исключено, что весь этот склад был заминирован. И именно на склад эта пещера и была похожа. Шелестов сбросил брезент и нашел открытый ящик. Это была не лаборатория, это был именно склад боеприпасов. Ящики с патронами, гранатами, минами, снарядами для горной артиллерии. Часть ящиков была пустая. Склад брошенный, но явно совсем недавно — на камнях Шелестов нашел окурок сигареты. Не закаменевший, еще относительно свежий — брошенный несколько дней назад.

Сосновский присвистнул.

— Серьезная «ошибка», солидная. Подкрепленная еще и математическими умозаключениями. Снова промахнулись, да? — усмехнулся он, но в голосе его не было радости, только напряжение.

Буторин молча прошел к столу, взял какую-то бумагу с немецким орлом в верхней части. Это был какой-то сопроводительный документ к грузу боеприпасов. Повертев в руках, Виктор сунул бумагу за пазуху, чтобы потом ознакомиться с ней наверху при хорошем освещении.

— Посмотрите вон туда, — тихо предложил Коган, указывая стволом пистолета в дальний угол грота, где виднелась еще одна расселина, уходящая в темноту, и следы сапог на влажном песке.

Шелестов подошел, посветил фонарем. Тоннель уходил вниз, в сердце горы. Оттуда, из черноты, доносился едва уловимый ритмичный звук. Скорее всего, звук капающей с большой высоты воды, разносимый эхом. Нет, это было не похоже на звук работающего двигателя, хотя и очень похоже. Максим выключил фонарь, давая глазам привыкнуть к полумраку, который здесь, в глубине горы, казался почти осязаемым. Где-то там, в этой каменной утробе, мог прятаться Отто Клаусен, человек, чьи знания могли стоить жизни тысячам. Война действительно не закончилась. Она просто ушла под землю. А могло все оказаться и обычной пустышкой. И придется все проверять, чтобы быть уверенным.

— Приготовиться, — приказал Шелестов. — Идем тихо. Нам нужен он или кто-то из его сотрудников, охраны живым.

Четверо оперативников, ступая почти бесшумно, один за другим исчезли в черном провале тоннеля, оставив позади склад, который почти не тронули отступавшие немцы. Нет, не отступавшие, а бежавшие в панике, не воспользовавшись этими патронами, снарядами, гранатами. Значит, «Альпийская крепость» планировалась, но идея рухнула из-за панического бегства вермахта, да и войск СС тоже. Что ж, и это радует! Но рухнула лишь идея, а попытки ее реализовать, залить кровью свой путь на Запад продолжались. Для Европы май 1945 года — это месяц великой долгожданной тишины, наступившей после шести лет огня. Но в узких долинах и на перевалах Австрийских Альп тишина еще не наступила. Здесь, в вышине, где горные пики должны были стать свидетелями мира, разворачивалась последняя, самая отчаянная и хаотичная драма Третьего рейха. Это был не просто исход, это было разложение великой армии, превратившейся в обезумевшую от страха реку людей, металла, ненависти и отчаяния, текущую на Запад.

Группа Шелестова была прекрасно осведомлена о том, как и почему создавался этот миф об «Альпийской крепости» (Alpenfestung) — неприступном бастионе в горах, где, по слухам, были накоплены тонны продовольствия и боеприпасов, а сама природа создала рубежи, способные выдержать любую осаду. В самом конце войны Геббельс мастерски раздувал этот миф, и он сработал. Для измотанных, разбитых частей вермахта и войск СС, отступающих под ударами Красной армии через Венгрию и Восточную Австрию, эти горы стали маяком. Им казалось, что там, в этой «крепости», они смогут задержаться, переждать бурю или, что было реалистичнее, выторговать себе жизнь, сдавшись в плен не красноармейцам, а американцам.

Оперативники, пробираясь через перевалы, минуя альпийские горные селения, стали свидетелями того, как двигался этот поток. Разрозненные колонны, уже не армия, а толпа, вооруженная и потому опасная. Это было жуткое зрелище. Серпантины, забитые техникой, движение которой никто не пытался организовать. Танки, самоходные орудия, грузовики — все это двигалось вперемешку с крестьянскими повозками, запряженными обессилевшими лошадьми. Среди солдат, многие из которых побросали знаки различия, чтобы затеряться в толпе, шли женщины в поношенной гражданской одежде, дети, прижимающиеся к матерям, и старики, чьи глаза уже ничего не выражали, кроме животного ужаса перед тем, что осталось за спиной, на востоке.

Здесь, в вышине, законы войны перестали действовать, уступив место инстинкту выживания. Царил полный хаос. Строгая военная иерархия рухнула: вчерашние генералы, потерявшие свои штабы, брели пешком, прося воды у рядовых, а молодые эсэсовцы из дивизий «Лейбштандарт» или гитлерюгенд, еще сохранившие оружие, сеяли вокруг страх, реквизируя лошадей и продовольствие у беззащитных беженцев или своих же обессиленных товарищей. С продвижением на запад дисциплина исчезала полностью. В узких альпийских долинах, где каждый километр давался ценой невероятных усилий, формировалась «ничейная земля». Советские войска, выполняя директивы Ставки, остановились на определенных рубежах, не стремясь к лишним жертвам в горах. Американцы, также скованные соглашениями о будущих оккупационных зонах, не спешили продвигаться вглубь, наблюдая за разложением противника с безопасного расстояния. Между двумя линиями фронтов образовалась серая зона, где власть принадлежала только тем, у кого был патрон в стволе.

В этой безвоздушной пустоте творилось беззаконие. Вооруженные группы, уже не понимающие, кому они подчиняются, грабили фермерские хозяйства, забирая последний скот. Дезертиры, срывавшие с себя форму, охотились за гражданской одеждой, порой убивая тех, кто отказывался ее отдать. Слышались выстрелы — то сводились старые счеты между эсэсовцами и солдатами вермахта, между отчаявшимися фанатиками и теми, кто хотел лишь одного — дожить до рассвета. Среди этого ада как страшная ирония звучали горные пастушьи колокольчики — единственный звук мира, который никто не слышал.

Кульминацией этого хаоса стал эпизод, который история назовет «битвой за замок Иттер». 5 мая 1945 года в тирольском замке, где содержались «почетные» французские пленники (бывшие премьеры, генералы), произошло невероятное. Охрана из эсэсовцев сбежала. Узники оказались свободны, но в ловушке — вокруг бродили верные рейху части. И тогда майор вермахта Йозеф Гангль, перешедший на сторону антифашистов, совершил невозможное: он привел на помощь американские танки. Несколько часов американские солдаты сражались плечом к плечу с немецкими солдатами, наконец-то отвергшими нацизм, против эсэсовцев, пытавшихся вновь захватить замок и уничтожить пленников. Это был день, когда логика войны сломалась окончательно: вчерашние враги стреляли в одних и тех же людей, спасая французов, которых ненавидели нацисты. Гангль погиб в этом бою, сраженный пулей своих соотечественников.

Максим Шелестов, его товарищи и немецкий ученый Август Зальцман стали свидетелями того, как заканчивалась война в Альпах. Не парадным маршем победителей, а стоном побежденных, замерзающих на перевалах. Это был страшный катарсис Европы — хаос, в котором тонули знамена, ордена и сама идея превосходства, раздавленная железной поступью истории и человеческим отчаянием. Тишина, воцарившаяся в горах после ухода последних колонн, была тяжелой. Она пахла порохом, кровью и той особой горечью конца войны, что ощущают только те, кто проиграл. Но до этой тишины еще предстояло дожить. Дожить и выполнить задание командования. Перевал Гросглокнер остался позади. Бензин в «Додже» заканчивался. На канистры, установленные в задней части кузова под брезентом, несколько раз посягали другие немцы. Дважды с оружием в руках приходилось защищать свое имущество. Теперь уже беглецов в фашистской форме не останавливало и присутствие в машине раненого штандартенфюрера. Дорога на этом участке была пустынной, и Коган вдруг постучал пальцем по плечу Шелестова и попросил остановиться.

— Что за идея, Борис? — спросил Шелестов, когда под видом справить нужду оперативники отошли от машины.

— Пусть Михаил побудет с раненым, — ответил Коган, кивнув на машину. — Заодно можно затеять профилактический разговор, а то наш ученый что-то сник за последние сутки. Как бы он не ударился в антифашизм. Нам тогда от него толку не будет.

Сосновский кивнул и вернулся к «Доджу». Оперативники закурили, стоя поодаль и не забывая озираться по сторонам. В идеи Когана верили, все-таки он в прошлом был следователем особого отдела НКВД и имел аналитический ум, склонный к образности, способный рождать довольно хитрые оперативные повороты. За годы совместной работы Коган и Буторин — опытный разведчик, человек, имевший самую серьезную боевую подготовку в группе, — сдружились, и у них получился отличный тандем. И вот сейчас они снова что-то придумали, чем поспешили поделиться с командиром.

— Что за идея? — спросил снова Шелестов.

— Смотри, что получается, — неторопливо стал отвечать Коган. — У нас сейчас имеется два подтвержденных ориентира: этот перевал, который мы только что проехали, и деревня Хайлензиль. Это все, что было указано в радиограмме группы «Химера». Здесь они должны были высадиться из самолета, зная точно координаты пещеры, в которой размещалась лаборатория Клаусена. Будь это разгар войны, будь это какой-нибудь сорок третий год, я бы поверил, что группа, чтобы не светиться, высадилась в ста километрах от объекта. Но сейчас «Химера» действовала, как говорят в шахматах — в условиях цейтнота. Она высаживалась на расстоянии одного рывка к цели, и вы понимаете это не хуже меня.

— Значит, лаборатория отсюда на расстоянии не более… — понял мысль Шелестов.

— Не более нескольких километров, — нетерпеливо подтвердил идею Буторин. — Они не могли нести с собой больших запасов провизии, а только снаряжение и боеприпасы, потому что лаборатория секретная и хорошо охранялась. Они должны были, в крайнем случае, все там взорвать к чертовой матери. Это первое…

— Согласен, — кивнул Шелестов. — Есть и второе умозаключение?

— Есть, — кивнул Буторин, доставая из внутреннего кармана ту самую бумагу, которую он подобрал в пещере с боеприпасами. — Это сопроводительный документ, в котором отмечается передача и приемка груза. Если говорить нашим языком, то это транспортная накладная. В ней указаны два объекта. Во всех странах и во все времена если точек разгрузки несколько, то они чередуются в документе в порядке разгрузки. Объект «А» и количество ящиков. Маркировке на ящиках соответствует, в этом я еще в пещере убедился. На том объекте груз принят и подпись некоего гауптмана Венке с указанием даты и времени. На объект «В», как я понимаю, груз не повезли, просто удрав на машине на запад. Здесь после перечня ни даты, ни времени приемки, ни подписи. Лишь указано, что груз должен принять штандартенфюрер Фишер.

— Здесь армейское звание, а там звание СС? — сразу уловил разницу Шелестов. — Лабораторию должно охранять подразделение СС, все правильно. А характер груза?

— Посмотри сам. — Буторин протянул Шелестову накладную. — Там не боеприпасы, там взрывчатка и огнепроводный шнур. Они планировали покинуть лабораторию, а потом взорвать. Но груз не отправлен, не получен. Все просто, как я понимаю, сбежали.

— Вот именно, — поддержал товарища Коган. — И места разгрузки, эти два объекта, находятся в непосредственной близи, раз туда шла одна и та же колонна машин. Судя по тоннажу, всего две машины. Это где-то рядом, Максим! В пределах нескольких километров. На карте не указаны пещеры, но там вполне мог иметься какой-то скрытый грот, в который несколько лет назад расширили вход взрывом и оборудовали его.

— Тогда следует прислушаться и к мнению Зальцмана, — задумчиво произнес Шелестов, разворачивая карту. — Профессор нам в прошлый раз дал подсказку насчет выхода воды. Откуда мог в скале образоваться грот? Только в том случае, если растворимые породы вымывались веками проточной водой.

Штандартенфюрер пришел в себя и заволновался, увидев, что его спутников нет рядом. Шелестов успокоил его, протянув раненому армейскую фляжку с ледяной водой, которую они набрали в роднике.

Гальвиц поднес к губам горлышко фляжки и попытался сделать несколько глотков, но вода полилась по его лицу, по шее за воротник мундира, рука эсэсовца безвольно упала на шинель, которой он был укрыт.

— Как же приятно почувствовать вкус чистой ледяной воды перед смертью, — прошептал немец. — С чистых снежных гор.

— Все будет хорошо, штандартенфюрер, — сжал руку раненого Сосновский. — Мы скоро будем в одной деревне, и не самой маленькой. Есть основание полагать, что там остановился наш госпиталь. Пусть и временный, но вас осмотрят хорошие немецкие врачи. Там должен быть хирург.

Это был хороший повод задержаться в деревне Хайлензиль и попытаться что-то узнать о судьбе «Химеры». Оперативники решили снова тронуться в путь. Дорога была на редкость пуста, а хотелось бы слиться с какой-то колонной, чтобы не бросаться в глаза. И тут профессор вдруг смущенно забормотал, что ему нужно в туалет. Коган подозрительно посмотрел на немца и вызвался проводить Зальцмана за камни. Приличное место для справления нужды интеллигентного профессора найти удалось не сразу. И Коган отошел с ученым почти метров на двести от дороги в наваленные природой камни. И тут на дороге показались две машины. Легковой офицерский «Мерседес» и высокий штабной вездеход. Оперативники насторожились, подвинув поближе оружие, но стараясь не держать его на виду, ведь все трое были в гражданской одежде, а гражданский вооруженный человек вызывает подозрение.

Машины приближались, и можно было разглядеть, что в вездеходе всего три человека: плечистый обер-лейтенант, рядовой за рулем и на заднем сиденье унтер с каким-то ящиком. А в офицерской легковушке с откинутым верхом, кроме водителя, сидели еще три офицера: два майора и гауптман. Машины остановились на дороге, скрипнув резиной по мелкому щебню. Лейтенант с унтером с автоматами в руках поднялись в машине и стали осматриваться, а один из майоров с седыми висками махнул перчаткой:

— Кто вы такие? Подойдите сюда!

— Я сам, — бросил товарищам Сосновский и направился к «Мерседесу».

Гауптман с переднего сиденья вышел из машины, тоже держа в руках автомат. Машины были запыленные, у обеих мятые крылья и бамперы. У вездехода еще и разбито с одной стороны лобовое стекло. Да и сами офицеры выглядели не вполне представительно. Запыленные сапоги, пыль на мундирах и фуражках. Сосновский шел, изображая покорность, но на самом деле он оценивал ситуацию, если дело дойдет до схватки. Трое против семерых, готовых к нападению, — это серьезно. А если и еще машины появятся. Сосновский шел торопливо, мысленно ощущая пистолет сзади за брючным ремнем под курткой. Успеть выхватить, успеть выстрелить. Немцы готовы, и он успеет сделать не больше трех выстрелов, решил Сосновский. Ребята закончат начатое мною, но шуму много, и операция уже будет под вопросом. Что делать?

Подходя к «Мерседесу», Сосновский сразу изменил и походку, и выражение лица. Он почувствовал, что есть шанс справиться с этой группой, если она будет представлять опасность. И для этого нужно группу разбить хотя бы на две части, рассредоточить ее. Хотя бы ненадолго.

— Майор, я оберштурмфюрер Шустер, — резко сказал Сосновский по-немецки. — Мы везем тяжелораненого штандартенфюрера фон Гальвица. Ему стало хуже, и мы остановились. Вы не знаете, есть ли впереди госпиталь или хотя бы какой-то полевой хирург? Штандартенфюреру нужна операция. Подойдите к нему, он просит вас подойти.

Сосновский выпалил все это торопливо, но на хорошем немецком да еще с берлинским акцентом. Чтобы предотвратить требование предъявить документы, чтобы сместить акцент беседы именно на раненого, Сосновский отступил в сторону, как будто давая дорогу майору, и даже сделал шаг назад к своей машине. Все выглядело мирно и буднично, насколько это возможно было в Альпах в мае 1945 года. Да и возле «Доджа» стояли только двое в гражданском, которые, когда майор в «Мерседесе» поднялся, вытянулись и по-военному щелкнули каблуками гражданских ботинок. Это было проделано четко и с изяществом бравых немецких офицеров. И немецкий майор, собравшийся было потребовать у незнакомца документы, решил подойти к раненому.

Второй майор, повинуясь движению головы начальника, остался с солдатом-шофером в машине, а гауптман с автоматом в опущенной руке спрыгнул на камни и пошел рядом. Эти не в счет, мысленно соображал Сосновский, идя впереди немцев к «Доджу». Опаснее двое в «Мерседесе» и трое в вездеходе. Расстояние, и они держат наготове автоматы. Хотя, видя, что майор идет с нами, они немного успокоятся. Не дурак же он, с кем попало идти. А он дурак, он купился. Видимо, у них что-то не так, а тут офицеры, а не озлобленные солдаты. Все чинно и прилично. Им поддержка нужна, партнеры по отступлению на запад. Они поверили в мой немецкий.

Шелестов понял замысел, хотя другого варианта быть не могло, он нагнулся и коснулся плеча раненого.

— Штандартенфюрер, с вами хочет поговорить вон тот майор из штаба.

— Что? — простонал Гальвиц. — Майор?

Шелестов, держа в руке пистолет, завел вооруженную кисть под голову раненого и стал делать вид, что приподнимает ему голову для разговора с майором. Если Сосновский все понял, то он будет контролировать двоих в «Мерседесе». Буторин справится, трое в вездеходе — его задача. А я должен ликвидировать этих двоих. А они настороже, но нам нужны мундиры и документы. Это как максимум. А как минимум нам нужно ликвидировать эту угрозу. И нам нужно въехать в деревню мотивированно, а не как группе непонятных людей, нам нужно появиться в госпитале, в штабе, стать своими, чтобы хоть что-то выяснить. Надо выяснить все про «Химеру».

— Штандартенфюрер. — Увидев форму и погоны раненого, майор вытянулся и выкинул вперед и вверх руку в нацистском приветствии.

Гауптман вынужден был переложить автомат в левую руку, чтобы приветствовать старшего по званию. Гальвиц хотел что-то сказать, с трудом разлепив спекшиеся потрескавшиеся губы, но тут грохнул выстрел, и немецкий майор опрокинулся на землю. Пуля угодила ему точно в лоб. Фуражка слетела и покатилась по камням. Второй выстрел Шелестов сделал, уже освободив руку с пистолетом из-под раненого эсэсовца. Гауптман с перекошенным лицом поднял автомат, сделав шаг назад, но вторая пуля, выпущенная Шелестовым, попала ему в правый глаз. И офицер упал как подкошенный, роняя автомат.

В какой-то миг Максим понял, что Гальвиц пришел в себя от близких выстрелов, но важнее были другие противники. Сосновский уже выхватил свой пистолет из-под куртки и, вскинув его на уровень глаз и держа двумя руками, выстрелил в майора в машине, а потом еще дважды в шофера, который попытался выскочить из автомобиля и укрыться за ним. Вторая пуля угодила ему в спину, и солдат замер на камнях. Буторин успел схватить автомат, едва прозвучал первый выстрел Шелестова. Он опоздал всего на одну секунду, но винить его было нельзя. Унтер и обер-лейтенант с автоматами на изготовку стояли в вездеходе.

Две пули прошили брезент, натянутый над кабиной «Доджа», одна даже угодила в вертикальную стойку. Но Буторин длинной очередью на бегу, сокращая расстояние от «Доджа» до немецкого вездехода, свалил всех троих. Унтер повис на двери головой вниз, обер-лейтенант вскинул руки и, выронив автомат, упал на спинку сиденья, нелепо вывернув голову. Водитель вездехода так и остался сидеть за рулем, уткнувшись окровавленным лбом в руль. Буторин подбежал к машине и, убедившись, что все мертвы, поднял руку, показывая, что здесь порядок.

— Черт, вот это мы нашумели! — подбегая назад к своим, процедил сквозь зубы Буторин и замер. Штандартенфюрер лежал на спине с открытыми глазами, безжизненно смотрел куда-то в небо, чуть повернув голову. Шелестов сплюнул с ожесточением, но потом посмотрел на мертвых немцев возле «Доджа». Глаза его загорелись.

— Ребята, быстро снимайте с офицеров форму, всю одежду, на которой нет пулевых пробоин. Кровь застираем, главное, чтобы не было пулевых отверстий.

— Правильно! — согласился Сосновский. — Тут многие одеты как чучела, так что сойдем за своих, а форма могла пострадать по тысяче причин. У многих и страдает. Главное — документы!

Надо было торопиться, пока на дороге не появились другие немцы. Пока на серпантине ниже никого не видно, и это была удача. Работали быстро, сразу договорившись, что от «Мерседеса» надо избавляться, а вот штабной вездеход пригодится в горах, очень даже пригодится. И две канистры бензина тоже пригодятся. Одежду, снятую с трупов, побросали в вездеход. Документы убитых сложили отдельно на сиденье. С ними потом можно разобраться.

Первым делом подкатили «Мерседес» вручную к обрыву. Там неглубоко, но главное, чтобы машину не было видно с дороги. Уложив в машину тела, ее столкнули вниз. Шелестов обернулся и увидел, что от камней к ним торопливо идет Коган, подгоняя Зальцмана. Профессор был бледен и явно не хотел идти. Наверняка он все понял или подумал правильно, но правда бывает разной, и как-то придется смягчить картину произошедшего. Незачем ученому показывать вездеход с окровавленной немецкой формой. По крайней мере не сейчас и не здесь.

— Скорее! — крикнул Коган, и только теперь Шелестов увидел небольшую колонну машин на серпантине.

— Профессор, на нас напали мародеры! — крикнул Сосновский, взяв на себя решение этой проблемы. — Скорее садитесь. Мы не знаем, кто там еще едет, и нам несдобровать, если это такие же мерзавцы. Скорее!

— Гальвиц? — Ученый замер, занеся ногу над подножкой и увидев мертвого штандартенфюрера.

— Отмучился. — Сосновский протянул руку профессору, чтобы помочь ему забраться в машину. — Садитесь, нам сейчас не до сантиментов. Мы отвезем тело в деревню и передадим командованию для похорон с военными почестями. Он достоин могилы! Вы согласны с этим?

Зальцман машинально кивнул. Когда в минуты смятения вопросы ставят вот так ребром, то ты невольно или соглашаешься, или нет. Но нельзя было не согласиться на похороны с почестями, а значит… и со всем остальным произошедшим, хотя ученый мало что видел из-за камней, где его с автоматом в руках прикрывал и не давал высунуть носа Коган. Наверное, все так и есть, как говорит Шустер, решил Зальцман и полез в машину. Он уселся на боковое сиденье, поджав ноги, чтобы они не касались тела умершего штандартенфюрера. Машина тронулась, а Зальцман читал молитву, глядя на умершего. Он молился сейчас не только за упокой души этого человека и не столько за упокой его души. Он молился и за всех, кто с ним ехал в машине, и за себя самого. Как-то немец стал чувствовать себя одиноко с этими офицерами, которые спасли его из русского заточения. Вроде бы он был спасен, и в то же время его спасение как-то не сулило ему счастья, мира над головой, спокойного будущего. Все вокруг бурлило и кипело, обливалось кровью, было страшным до ужаса, до холода в животе. И не верилось уже ни во что: ни в мир, ни в войну. Коган вел машину по мелкому каменному крошеву, свернул с основной дороги вверх. Он петлял между соснами, еле угадывая какую-то дорогу, по которой ездили местные. Сзади, уверенно урча мотором, полз вездеход, который вел Буторин. Пока что им везло. Колонна из нескольких разномастных машин миновала место схватки, не останавливаясь. Никто не заинтересовался стрельбой, хотя звуки были слышны далеко в горах. Никто не хотел ввязываться, интересоваться. Видимо, каждому хотелось убраться как можно быстрее на запад, поближе к американцам, сдаться там в плен и получить уверенность, что его не расстреляют русские, что он получит миску похлебки и сигарету. Многие рассказывали про союзников, про то, как все стремятся туда. Командиры увещевали солдат, говоря, что, несмотря на войну, на недавние бои между вермахтом и армиями США, Великобритании, будущее находится как раз в союзе с этими бывшими противниками. Запад ненавидит Советскую Россию и только и ждет повода и удобного случая, чтобы схватиться с русскими в смертельной схватке. С ослабленными длительной и страшной войной. Офицеры негромко объясняли своим солдатам, которых вели через перевалы на Запад:

— Мы были нужны Западу для того, чтобы уничтожить славян, коммунизм, который несет угрозу цивилизованному миру. Нас не станут истреблять и сжать в тюрьмы, нам снова дадут оружие, потому что вермахт на сегодняшний день самая боеспособная армия в мире, и ее повернут против большевиков.

Правда, немецкие офицеры старались не говорить и даже не думать о том, что именно Красная армия на сегодняшний день самая сильная и боеспособная армия в мире. Хотя бы потому, что она армия-победительница! А вермахт — проигравшая армия, капитулировавшая перед Красной армией.