— В Австрию? — Берзарин молча уставился на Шелестова.

Максиму сразу стало понятно, что военному коменданту в Берлине приходилось решать множество проблем, в том числе и таких, которые решить было, казалось, невозможно. Но Николай Эрастович решал их: он организовал пункты выдачи пищи для населения с помощью армейских полевых кухонь, он организовал бесплатную выдачу молока немецким детям. При нем заработали муниципальные власти из числа старост, которых он утверждал. Расчищались улицы, собирались инвалиды и дети, оставшиеся без родителей, была налажена медицинская помощь населению. Удалось предотвратить опасные эпидемиологические ситуации. Максим еще не знал тогда, что комендантом Берлина генерал-полковнику Берзарину удастся пробыть всего 54 дня. Трагедия прервет жизнь этого деятельного, умного человека, которому будут благодарны жители освобожденной от нацистов столицы.

Комендант молчал меньше минуты, потом потянулся к телефону. Связисты дважды переключали его на разных абонентов, пока наконец Шелестов не услышал:

— Виктор Семенович! Вот ты где! Слушай, ты мне срочно нужен… Да, давай, я жду тебя.

Буквально через пять минут в кабинет вошел молодцеватый офицер с седыми висками и погонами генерал-майора авиации. Без удивления генерал подал руку Шелестову и выслушал вопрос Берзарина.

— Из Берлина в Вену? Вдоль всей линии фронта? Это почти семьсот километров — не больше трех часов лета. И нужно будет оповещение по всему маршруту, иначе могут и сбить.

— За это не беспокойтесь, — пообещал Шелестов. — Дадите маршрут, бортовой номер, и Москва оповестит по всем бывшим фронтам. Еще и истребители сопровождения поднимут. На борт надо взять четверых пассажиров без груза.

— Ладно, раз такая надобность, — задумчиво ответил летчик. — «Ли-2» с полной заправкой подойдет. Через Прагу. В Австрию у нас 3-й Украинский фронт входил. Я так понимаю, вам садиться надо не на центральном аэродроме с оркестром и знаменами? Я свяжусь, и посадят вас на армейском временном аэродроме в пригороде. Четыре летных комбинезона вам приготовят…

Это он хорошо сообразил, подумал Шелестов о генерале, понял, что дело секретное и лететь нам с погонами майоров и подполковника не стоит. Через час пришло сообщение из Москвы о том, что командование 1-го Белорусского, 1-го, 2-го и 3-го Украинских фронтов предупреждено о прохождении самолета «Ли-2» ВВ с бортовым номером 53. И еще через тридцать минут самолет поднялся в воздух. Второй пилот, когда самолет занял свой эшелон, вышел из кабины и прокричал Шелестову сквозь гул моторов, указывая пальцем в сторону иллюминатора:

— Нас будет сопровождать звено «лавочкиных» до Праги. Там нас примет другая авиагруппа до самого места.

Попутного ветра не было, но в целом погода оказалась подходящей, и самолет дошел до места за два часа сорок минут и опустился на аэродром южнее небольшого австрийского городка Брук. Снаружи темнело. Через иллюминаторы были видны зеленые вершины гор на фоне еще пока светлого неба. Как только винты остановились, к самолету подъехал «Виллис», крытый брезентом. Командир экипажа вышел к оперативникам.

— Прибыли, товарищ подполковник. Это за вами.

Около автомобиля стоял высокий плечистый офицер в накинутой на плечи плащ-палатке. Он дождался, когда четверо в летных комбинезонах спустятся по железному трапу, подошел и, козырнув, представился:

— Заместитель начальника отдела СМЕРШ 5-й ударной армии майор Борович! Вы подполковник Шелестов? Мне приказано поступить в ваше распоряжение. Комиссар госбезопасности Платов ввел меня в курс дела по ВЧ-связи три часа назад.

Шелестов мысленно вздохнул, но внешне не подал виду, насколько его тяготила такая вот «гонка». Такого рода поспешность редко приводит к положительным результатам. Чем тщательнее и аккуратнее спланирована операция, тем больше шансов на успех. А здесь… Хотя Шелестов не мог не оценить таланта Платова готовить операции в самых сложных условиях. В том числе в условиях дикой нехватки времени и недостатка информации. Вот и сейчас он сумел предусмотреть многое, находясь там в Москве, но держа руку на пульсе тайных событий.

— Хорошо, майор. — Шелестов бросил взгляд на наручные часы. — Нам нужна комната здесь, на территории аэродрома. Пусть даже армейская палатка, но выезжать сейчас за ограждение на глазах у посторонних мы не будем. Следующее, что вы должны сделать, — доставить сюда гражданскую одежду для нас, карту Альп…

— Есть, готово. Сейчас доставим сюда, — с готовностью кивнул Борович.

— Желательно аэрофотоснимки территории, — вставил Буторин, — основных перевалов, дорог, наиболее крупных поселений в горах.

— Уже приготовили, — кивнул майор. — Сейчас доставим. Я просто полагал, что вы разместитесь в городе, но сейчас всё доставим сюда.

Решение о том, где разместить группу, было принято мгновенно. Из строений, которые использовались военными для работы аэродрома и всех его служб, пригодными для жилья были лишь пять деревенских домов. В них располагался штаб, помещения для летчиков, радиоузел, столовая. Учитывая, что группе Шелестова помещение нужно было всего на несколько часов, «выгонять» кого-то на улицу не стоило. Еще и в целях секретности. Для временного пристанища Борович быстро приспособил небольшой сенной сарай на краю поля. Группа, ничем особенно не выделявшаяся своими летными комбинезонами, успела перекусить в столовой, где на оперативников никто не обратил особого внимания. На аэродроме часто приземлялись и временно останавливались экипажи. Подразделение истребителей, базировавшееся на аэродроме в последние дни войны, передислоцировали восточнее, ближе к городу.

— А что, очень даже уютно, — заявил Коган, когда они вошли в сарай и увидели стол, несколько стульев, наскоро сколоченную вешалку с гражданскими костюмами и даже большое, в полный рост зеркало.

— Так, теперь Зальцман! — сказал Шелестов.

Борович раскрыл на столе папку и выложил несколько фотографий мужчины средних лет, с внимательными глазами и большими залысинами. Полноватый, с глубокими морщинами на лбу, он создавал впечатление интеллектуала, оторванного от суровой действительности и полностью погруженного в науку. И все же не стоило обольщаться. Зальцман сразу принял нацистскую идеологию, а Гитлера как вождя нации. Почему именно Зальцмана Платов выбрал для прикрытия операции, этих объяснений группа не получила. На них просто не было времени. Идейный сторонник нацизма, которого можно использовать в целях предотвращения еще больших бед для человечества.

— Зальцман несколько часов назад переведен из временного лагеря в замок Альтенмаркт.

— Что это за строение? — сразу стал уточнять Буторин. — Насколько это уединенное место? И самое главное, чем в глазах самого Зальцмана мотивирован этот перевод его как арестанта?

— Альтенмаркт — «Старый рынок». Это небольшой по европейским масштабам замок. Его строил какой-то местный барон как опорный пункт для гарнизона. Замок стоял над торговым путем и призван был, как говорят, охранять купеческие обозы. Ну а позднее другой его владелец передал его во владение сыну или какому-то дальнему родственнику в виде подарка, как опять же гласит местное краеведческое сообщество, на свадьбу или в честь совершеннолетия. Сейчас уже не установить, да и не важно это для наших целей. Замок давно уже стал государственным строением. До войны это было место паломничества туристов, там устраивали фольклорные праздники и создали соответствующий антураж — картины, камины, скульптуры, впечатляющие пыточные камеры с цепями и скелетами. Вроде бы даже что-то имеет и историческую ценность. Во время боев замок почти не пострадал.

— Так зачем же его туда перевели, какое дали объяснение ученому? — продолжил настаивать Коган. — Для нас это важно — естественность событий.

— Зальцман — математик, астроном. Он знаком с Клаусеном, знает его в лицо, как и Клаусен Зальцмана. Мы сказали, что в замке нашли старинную обсерваторию в той части, которую историки не обследовали, потому что она была изолирована каменными блоками. Он заинтересовался и пообещал изучить.

— Хорошо, — кивнул Шелестов. — Убедительно. Оружие с холостыми патронами готово?

— Так точно. Все ценное с исторической точки зрения мы убрали подальше, чтобы не пострадало. Вот схема замка. — Борович развернул на столе большой лист бумаги, и оперативники склонились над чертежом.

Машина выехала с территории аэродрома, когда уже стемнело. Оперативники были одеты соответственно предстоящему делу и так, чтобы не выделяться среди гражданского населения потом. Обычные ботинки, правда, на крепкой подошве, брюки, куртки — у кого кожаная, у кого вельветовая или шерстяная. Два вещевых мешка и один небольшой рюкзак местного производства. У каждого немецкий автомат, пистолет и по большому складному ножу, который может быть и помощником для выживания, и оружием, если придется. Замок уже вырисовывался своими башенками на фоне звездного неба, а Шелестов в который раз прокручивал в уме предстоящую операцию.

Зальцман. Август Зальцман — ученый, не отказавшийся от своих убеждений и после того, как его арестовали для установления личности и причастности к нацистским преступлениям и заключили во временный лагерь. Это важно, что не отказался, но, по рассказам Боровича, немец чисто умозрительно поддерживал нацистскую идеологию. Фактически он не имел дел с нацистами, не видел концлагерей, еврейских гетто, сожженных городов. Иными словами — теоретик. А значит, он должен тяготеть ко всему, что сулит возрождение великой немецкой нации и ее могущества. На первых порах этого хватит. Тут Платов был, как всегда, прав.

Звуки патефона стали слышны даже на расстоянии в несколько сот метров. Борович, сидя на водительском сиденье, оглянулся на оперативников и многозначительно улыбнулся.

— Они еще засветло начали, — пояснил он.

Когда машина остановилась и Борович выключил двигатель, то звуки, доносящиеся со стороны замка, стали слышнее. Оперативники собрались вокруг командира, готовя оружие к бою. Шелестов с Боровичем сверили часы.

— Ну что, ровно через десять минут начинаем, — сказал Максим.

— Есть, удачи вам, — кивнул майор и побежал к замку.

Собственно, этот замок как таковым и не являлся: ни высоких стен с бойницами, ни сторожевых башен, ни рва с подъемным мостом. Просто старинный каменный дом с толстыми стенами и узкими окнами, напоминающими бойницы. Внутренний двор имелся, но огорожен он был деревянным забором. И сейчас здесь, за этим забором горел огонь костра, лилась музыка из патефона, а громкие мужские голоса явно давали понять, что во дворе происходит самая настоящая русская пьянка. Еще бы — конец войне, охрана какого-то никому не нужного замка, да еще вдали от города, не требуется. Такой повод, тем более что кто-то или спирт раздобыл, или добрался до чужого винного погреба.

Шелестов вышел к костру, поднял ствол автомата и дал длинную очередь в воздух. Красноармейцы, находившиеся у костра, с криками «Фашисты, немцы, тревога!» бросились в разные стороны. Коган и Буторин обходили костер с двух сторон, стараясь двигаться вдоль стен. Сосновский, стреляя короткими очередями, бежал напрямик к двери, ведущей в замок; открыв ее, он забежал в длинный темный коридор и, поморщившись, дал еще две короткие очереди, которые больно ударили по ушам в замкнутом пространстве. Коридор, несколько дверей, некоторые открытые. Сосновский хорошо знал, в какой глухой комнате держали немецкого ученого, но все равно демонстративно проверял все комнаты, ударом ноги открывая двери, стреляя короткими очередями. Главное было не перестараться, не заглушить шум снаружи. А там продолжали стрелять и кричать.

Ну, вот и нужная дверь. У нее ждал немолодой красноармеец, искусно вымазанный куриной кровью. Сосновский одобрительно кивнул и выстрелил дважды. Красноармеец, судя по всему, хороший театральный актер, упал на пол, свалив спиной тумбочку. Он лежал и смотрел на Сосновского, его нога подергивалась в агонии, а рука нащупывала валявшийся рядом автомат. Михаил отодвинул засов и распахнул дверь.

Встревоженный Зальцман стоял сбоку от окна и, вытянув шею, пытался понять, что происходит во дворе. Но все события развернулись в другой его части, поэтому пленник ничего не видел, а только слышал звуки скоротечного боя, теряясь в догадках, что же происходит. И когда дверь резко открылась, ученый испуганно отшатнулся к стене, глядя на вошедшего человека в гражданской одежде и с автоматом в руках.

— Доктор Зальцман, быстро выходите отсюда! — по-немецки приказал этот человек. — Скорее, вас ждет машина!

— Что происходит? Кто вы такие? — с недоверием в голосе стал требовать ответа немец.

— Штурмбаннфюрер Клаус Шустер, — представился Сосновский. — Я возглавляю одну из групп, которые по приказу рейхсфюрера спасают немецких ученых. Поторопитесь!

— Спасаете? — недоуменно пробормотал ученый. — Здесь, в тылу у русских армий? Когда все уже закончилось? Мне казалось, что уже никому нет дела…

— Да идите же! — раздраженно бросил Сосновский. — Из-за нашего шума сейчас здесь точно появится половина русской армии.

— Да-да, конечно, — поспешно закивал Зальцман, повинуясь незнакомцу, который буквально потащил его за рукав в коридор.

Здесь ему сразу попался на глаза окровавленный «умирающий» русский солдат. Во дворе догорал костер, возле которого распростерлись еще четыре тела в советской форме. Мужчина с седым ежиком волос под черным беретом обходил тела и добивал еще живых выстрелом из пистолета. Смотреть на это, на то, как дергались тела еще живых солдат, было для ученого неприятно, и тот сразу отвернулся. Возле американского «Доджа» с натянутым брезентом их ждали еще двое вооруженных мужчин, тоже одетых в гражданское. Когда четверо незнакомцев забрались в машину вместе с Зальцманом, ученый наконец осознал происходящее до конца. Война закончилась, завершились кровопролитные бои на фронтах, но эти люди еще сражаются. Они рискуют жизнью, выполняя задания лично рейхсфюрера. Почему? Да потому что рейх не погиб, он не сломлен, и ученых спасают и куда-то вывозят. Значит, есть будущее.

— Через Альпы мы доберемся до американской оккупационной зоны, — как будто поняв мысли ученого, пояснил Шустер. — Мы отвечаем за вас и не можем позволить, чтобы ваш ум, ваши мозги оказались в распоряжении русских.

Когда машина скрылась в ночи и не стало слышно звука ее мотора, Борович вышел во двор и посмотрел на тела. Картина была эффектной, но спектакль еще не закончился.

— Не шевелиться, не шевелиться, — строго сказал майор. Он вполне мог предположить, что неподалеку окажется какой-то наблюдателя, интересующегося судьбой Зальцмана, который правильно предположил, что этот странный перевод профессора в замок Альтенмаркт не случаен, что русские задумали какую-то хитрую игру с ценным немецким профессором. Если такое и возможно, то пусть этот наблюдатель будет уверен в том, что профессора выкрали немцы, специальная и хорошо подготовленная группа СД.

Два «Студебеккера» с солдатами прилетели через пятнадцать минут и остановились неподалеку от замка. Автоматчики побежали осматривать местность, держа оружие наготове, послышались команды офицеров. Машины стояли так, чтобы фары освещали лишь часть ворот и местность перед машинами. Осмотр закончился быстро, и солдаты потащили на плащ-палатках тела «убитых». Их укладывали в кузова грузовиков. И только после того как был опущен брезент и машины уехали, оставив солдат для охраны места происшествия, Борович с довольным видом посмотрел на часы. Пора докладывать. Он сел в «Виллис» и завел мотор. Меньше чем через час его машина въехала на территорию аэродрома.

Под обстрел они, конечно, попали. Наверняка командир советской части получил соответствующий приказ, а может быть, у него на позициях боевого охранения дежурили оперативники СМЕРШ. Возможно. Но от случайностей никто не застрахован, и любая шальная пуля могла оказаться роковой для кого-то из группы Шелестова или даже для немецкого ученого. И как это ни цинично звучит, если погибнет кто-то из твоих товарищей — это потери во время операции. А если погибнет немецкий ученый — это провал. Провал всей операции.

Но теперь советские позиции были позади, а впереди только горы, горные долины и перевалы, альпийские деревушки. Одним словом, труднопроходимые участки Австрийских Альп, куда не дошли войска союзников, но где еще пробирались в поисках спасения отдельные гитлеровцы или целые подразделения эсэсовцев. Утром здесь, на восточном берегу реки Энс, группа Шелестова встретила таких вот «окруженцев», которые хотели сдаться в плен американцам, а не русским. Три офицера гестапо и несколько солдат открыто говорили Сосновскому, что в советском плену их ждет неминуемый расстрел, а американцы и англичане ждут их с распростертыми объятиями. Потому что кто-то должен и дальше воевать со Сталиным.

Шелестов развернул на капоте машины австрийскую карту. Уже недалеко перевал Гросглокнер — место, где должен был приземлиться самолет группы «Химера». В воздухе, еще сыром после недавнего дождя, разлита обманчивая тишина. Где-то там, в горах, за перевалами еще прятались недобитые группы эсэсовцев, но здесь, в долине, война уже кончилась. Пахло сырой землей, прелой листвой и гарью — эхо пожаров в предгорьях, на востоке. Сегодня утром группа Шелестова удачно соединилась с колонной из трех легковых «Хорьхов», вымазанных защитной краской.

Оперативники вместе с немцами остановилась у полуразрушенного моста. Буторин прошел вперед и осматривал вместе с гестаповцами повреждение. Если проехать не удастся, то придется дальше идти пешком. Наконец Шелестов увидел, как немцы потащили к мосту два небольших бревна, валявшихся возле дороги. Места были еще довольно лесистые. По осени тут спилили два дерева, но не успели пустить их на дрова. Теперь очищенные от веток и коры бревна очень пригодились. Сосновский с Коганом поспешили помочь, а Шелестов остался с профессором. Через час тяжкого труда удалось совместными усилиями уложить бревна на поврежденный участок моста и набросать на них разобранный дощатый настил. Теперь очень осторожно, но проехать было можно. Машину за машиной немцы перегоняли на другой берег реки и только потом садились в них. Последним перебрался «Додж» советских оперативников.

— Ну как? — отведя Сосновского в сторону и кивнув на немцев, тихо спросил Шелестов по-русски.

— Нормально. Ребята молча работали, палец никому не придавили, никто по-русски не ругнулся, — чуть улыбнулся Михаил. — Мы без документов, но нас не подозревают, а в этой компании безопаснее ехать. Так что я предлагаю держаться вместе с этими гестаповцами. Их сейчас, как я понял по разговорам, не тайные дела интересуют, им хочется выбраться отсюда любой ценой, и наши четыре автомата рядом их очень устраивают, если появится опасность встретиться с русскими.

Машина шла на пределе, виляя между валунами, промоинами и даже попадавшимися воронками. За рулем сидел молчаливый Коган, рядом с автоматом наготове Буторин. Шелестов, Сосновский и профессор сзади на боковых сиденьях «Доджа». Все трое то и дело нагибались, чтобы через лобовое стекло посмотреть на окружающие ландшафты. Профессор молчал с самого утра, вцепившись пальцами в сиденье под собой. Молчание становилось тягостным. Наконец Зальцман заговорил. Голос у него был сухим, скрипучим, как шелест осенних листьев.

— Скажите, герр штурмбаннфюрер… — Он запнулся, глядя на профиль Сосновского. — Мы проиграли. Не просто войну. Мы проиграли всё.

Михаил молчал, давая профессору выговориться.

— Великая Германия, тысячелетний рейх… — Зальцман горько усмехнулся. — Разбита какими-то русскими мужиками. Как это могло произойти? Где наш хваленый немецкий порядок, величайшая культура? Где наша математика, где наши непобедимые танки? Русские переломили нам хребет. Простой варварской силой.

Ученый замолчал, глядя в окно на темнеющие силуэты гор. Сосновский снова промолчал, слушая Зальцмана. Надо понять этого человека, обязательно понять и найти общий язык. Он должен помочь опознать Клаусена, он должен помочь выглядеть группе Шелестова своими среди немцев. Им должен поверить и Клаусен. Хотя бы в первые минуты и часы их встречи, когда его попытаются похитить, увезти с собой под видом немцев. Свою роль они должны играть долго, как можно дольше.

— И что теперь будет с нами? С немцами? — продолжал ученый, и в голосе его зазвучала надрывная нота. — Весь мир будет нас ненавидеть. Сжигать, травить, как бешеных собак. Американцы… они уже смотрят на нас свысока, как на прокаженных. Они будут нас презирать за нашу слабость, за то, что мы дали себя победить этим… этим азиатам.

Сосновский решил, что пора начать отвечать, вступить с этим человеком в диалог. Не поворачивая головы, глядя вперед через стекло, Сосновский заговорил:

— Вы думаете, герр профессор, что они будут вас презирать?

— А разве нет? — Зальцман повернулся к нему. — Мы проиграли. Мы в дерьме. Они будут тыкать в нас пальцами. А русские… Русские будут мстить. За Сталинград, за свои пепелища. И они правы! Мы это заслужили!

Профессор выглядел неважно. Мешки под глазами, всклокоченные волосы, дрожащие руки. Зальцман вдруг схватился за голову.

— Стоят ли мои мозги таких усилий? — выкрикнул он с отчаянием. — Зачем вы меня спасаете? Чтобы я строил ракеты для новых господ? Чтобы американцы пользовались моими формулами, а потом выбросили меня, как использованный патрон? Может быть, проще… — Он понизил голос до шепота: — Проще сейчас остановить машину, выйти и сдаться русским. Которые едут с той стороны. Пусть расстреляют. Это будет честно. Закончить эту бессмысленную суету… Все равно конец один.

В машине повисла тяжелая тишина. Слышно было только урчание мотора и шорох гравия под колесами. Шелестов медленно повернул голову. В полумраке его глаза блеснули холодно и спокойно.

— Вы ошибаетесь, герр профессор, — сказал он твердо. — Конец не один. И есть выбор.

Он выдержал паузу, давая Зальцману прочувствовать напряжение.

— Вы математик. Вы должны понимать разницу между нулем и единицей. Между жизнью и смертью. Между забвением и возможностью работать.

— Работать? На кого? — грустно спросил Зальцман.

— На того, кто оценит, — жестко ответил Шелестов. — Русским сейчас не до ваших формул. Им своих академиков поднимать надо. Американцы же… они любят все хватать. Но они умеют ценить тех, кто им нужен. Презрение? — Шелестов усмехнулся. — Презрение будет к слабым, к тем, кто сдался. А вы — сильный. Вы — знание. Знание не презирают. Знание покупают. Или берут силой. Вас мы берем… — он запнулся, подбирая слово, — заботой.

Зальцман вглядывался в лицо своего спасителя, пытаясь понять, о чем думает его собеседник. Но лицо было непроницаемо, как маска. Слишком правильное, слишком жесткое для немецкого офицера, сломленного войной.

— А вы? — вдруг спросил профессор. — Вы, офицер СД, эсэсовец, верите, что для вас есть место в этом новом мире?

Шелестов отвернулся к окну. За стеклом уже клубился туман, поднимающийся из ущелий. Они пересекали бывшую линию фронта.

— Я делаю свою работу, — сухо ответил он. — А вера… вера у каждого своя. Моя работа — доставить вас живым. А там — выбирайте сами. Русские, американцы, смерть в горах… Математик должен уметь считать риски.

Машина нырнула в тоннель. Гул мотора усилился, заглушая мысли. Когда они вынырнули с другой стороны, Зальцман молчал, прижав руки к груди, как будто пытался сберечь в себе что-то важное, ценное. Он уже не спрашивал. Он только смотрел на заснеженные пики, за которыми по ту сторону хребта начиналась зона оккупации союзников. Туда, где его ждали американцы. Туда, где, как он думал, его спасали от русских. Он еще не знал, что русские сидят с ним в одной машине. И что выбор, о котором говорил суровый «эсэсовец», уже сделан за него там, в далекой Москве, в кабинетах на Лубянке.

Колонна «Хорьхов» уходила все выше в Альпы, оставляя позади догорающую Европу и разбитые иллюзии нации, посчитавшей себя великой.

Май 1945 года укрывал Австрийские Альпы обманчивым покоем. Весна уже вступила в свои права в высокогорных долинах: снег держался лишь в глубоких расщелинах и на северных склонах, откуда еще тянуло сырым холодом, но на солнце воздух был напоен запахом оттаявшей земли, хвои и молодой травы. Где-то далеко внизу, в долинах, уже отгремели последние бои, и теперь тишина казалась звенящей, ненастоящей — той тишиной, что бывает только в эпицентре пронесшегося урагана.

Но война, даже объявленная законченной, диктовала свои законы. На дорогах через альпийские перевалы часто попадались те, кто еще не сдался. И когда впереди за очередным поворотом послышался надсадный рев моторов и лязг гусениц, группа Шелестова укрылась за скальным выступом, наблюдая. Стоило десять раз подумать, прежде чем встречаться с озлобленными отчаявшимися эсэсовцами. Мимо них, с востока на запад, к перевалам, ведущим в американскую зону оккупации, текла мутная река отступавших. Скорее это было похоже на остатки потока, какой-то грязный мусор. Уже никому не нужный, но все еще опасный своей «инфекцией», живущими в нем злобными гадами, не только способными, но и жаждущими смертельно укусить, уничтожить, утолить свою жажду мести, ненависти. Это были уже не части вермахта, а озверелые, потерявшие человеческий облик остатки войск СС. Их форма, еще недавно символ «тысячелетнего рейха», была изодрана, заляпана грязью, но каски и автоматы всё еще тускло поблескивали в лучах альпийского солнца. Они шли не строем, а злой, голодной толпой, и страх перед возмездием за содеянное на востоке превращал их в зверей.

— Глядите, — тихо сказал Коган, поправляя висевший на плече автомат. — Добирают последнее, сволочи.

Внизу, в деревушке, прилепившейся к склону горы, творилось бесчинство. Эсэсовцы врывались в дома, вышвыривая на улицу скарб. Им нужна была еда, лошади, повозки, теплая одежда для перехода через холодные перевалы. Жители — старики, женщины, дети — в ужасе жались к стенам, глядя, как солдаты, еще вчера считавшие себя высшей расой, а сегодня превратившиеся в обычных мародеров, выгребают их скудные припасы.

Раздался выстрел. Потом еще один. Кто-то из крестьян попытался спрятать мешок с мукой — его уложили на месте короткой очередью, даже не взглянув на упавшее тело. Эсэсовцы были озлоблены до предела: они знали, что там, за перевалом, их ждет плен, но всё еще тешили себя надеждой, что американцы обойдутся с ними мягче, чем русские. Ради этого призрачного шанса они готовы были переступить через все, даже через жизни своего же народа, почти своего — ведь австрийцы не чужие немцам, они говорят на одном языке, даже Гитлер и тот был австрийцем, но для этих убийц своих не существовало.

Вдруг в одном из дворов раздался пронзительный женский крик, полный такого отчаяния, что даже видавшие виды оперативники вздрогнули. Двое дюжих эсэсовцев с нашивками дивизии «Мертвая голова» на воротниках выволокли из дома молодую женщину. Видимо, женщина пыталась убежать, но солдаты поймали ее снова уже во дворе. Волосы несчастной растрепались, блуза была разорвана, обнажая плечо. Она отбивалась, царапалась, но силы были слишком неравны. Солдаты, тяжело дыша перегаром и злобой, оттащили ее к краю двора к стогу сена, повалили наземь, не обращая внимания на мольбы. Из дверей дома выскочил мужчина — крепкий крестьянин в холщовой рубахе, с перекошенным от ярости лицом. В руке его блеснул топор, зажатый в кулаке с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Скотина! Оставь ее! — заорал он, бросаясь на одного из насильников.

Тот не успел даже обернуться. Удар топора пришелся по спине, но не плашмя, а лезвием, разрубая китель и плоть. Эсэсовец взвыл от боли и упал, но второй, тот, что держал женщину, мгновенно выхватил пистолет. Выстрел хлестнул сухо и резко, расколов весенний воздух. Крестьянин схватился за грудь, удивленно посмотрел на расплывающееся алое пятно на груди и медленно осел на колени, а потом завалился на бок, лицом в пыль.

— Адольф! — закричала женщина, вырываясь. Ее крик перешел в вой, в котором не было уже ничего человеческого.

На шум из дома выбежали старики — родители убитого. Седой как лунь старик с трясущимися руками и его сгорбленная жена. Увидев сына на земле и насильников над невесткой, старик бросился к эсэсовцам, но один из солдат, тот, который не был ранен, даже не глядя, дал короткую очередь из автомата. Старики упали рядом, словно подкошенные косой. Женщина забилась в истерике. Офицер, застреливший мужа, брезгливо оттолкнул ее ногой и поднес пистолет к ее виску. Но второй, раненый, которого его товарищ уже поднял на ноги, прохрипел:

— Хватит патроны тратить. Подпали развалюху вместе с ней. Веселее будет.

С этими словами он достал зажигалку и, шатаясь, подошел к углу дома, где низко нависала соломенная крыша. Тонкая струйка дыма поползла вверх по сухой соломе. Через мгновение вспыхнуло яркое, жадное пламя. Женщина, увидев огонь, вскочила и бросилась в дом, выкрикивая имя ребенка, надеясь вытащить его из огня живым. Эсэсовцы, не оглядываясь, пошли прочь, к своим, которые уже грузили награбленное на телеги. Огонь быстро перекинулся на стены. Крыша рухнула внутрь, подняв сноп искр высоко в небо. Из пылающего проема донесся истошный, душераздирающий крик, но он быстро оборвался, заглушенный гулом пламени.

Оперативники, замершие за скалой, молчали. Зальцман, наблюдавший за событиями, сжал пальцами край скалы так, что пальцы хрустнули, и сделал шаг вперед.

— Что же вы смотрите? — прошептал он. — Вы же по приказу рейхсфюрера, вы же можете остановить все это… ну нельзя же так… Это же звери! Мы же можем…

Сосновский положил тяжелую руку на плечо ученого. Буторин медленно поднял автомат, но Шелестов стиснул его локоть и прошипел со злостью в ухо по-русски:

— Стоять на месте. Мы — офицеры СД, спасающие германского ученого. Наша задача — Зальцман. Если мы вмешаемся, операция полетит к черту. И мы все тут поляжем ни за грош. И Зальцман не дойдет. А он нужен там, — Максим мотнул головой на восток. — Нужнее, чем мы здесь.

А ученый Август Зальцман, пожилой человек в потрепанном штатском пальто, стоял бледный, вцепившись в камень. Он смотрел на пожар, и в его глазах читался ужас не столько даже от смерти людей, сколько от осознания того, до какого состояния пала нация, которую он еще вчера считал великой.

— Все сгорело, — тихо сказал он по-немецки. — Все…

— Идите, герр доктор. — Сосновский двинулся в сторону машины, подталкивая ученого в спину. — Это больше не ваша война. Нам пора.

Они обогнули деревню по верхней тропе. Три «Хорьха» гестаповцев исчезли, видимо присоединившись к остаткам эсэсовской части. Внизу, в долине, продолжалось бесчинство, и черный дым от горящего дома, как зловещий маяк, поднимался к безоблачному голубому небу. Шелестов снова разложил карту на капоте машины. До перевала Гросглокнер было уже не так далеко. Помимо поиска лаборатории, спрятанной где-то в пещерах на высоте полутора тысяч метров, необходимо было попытаться узнать, что случилось с группой «Химера», которая исчезла в этих горах, перестав выходить на связь.

И все же столкнуться с врагом с оружием в руках пришлось. И очень скоро. Никто из оперативников, прошедших и до войны, и во время войны через множество самых серьезных и опасных операций, не сомневался, что путешествие не будет мирным и спокойным. И хотя Платов сумел подготовить все для этой операции буквально за считаные часы, но он не успел, да и не мог успеть подготовить для группы надежные документы. Все четверо шли, что называется, с пустыми карманами. Единственным доказательством, что они свои для отступающих на Запад немцев, было присутствие немецкого ученого и его подтверждение, что эти четверо с боем вырвали его из лап советских военных. И сделано это было по приказу рейхсфюрера Гиммлера. Вообще-то такой приказ был, но он относился к концу 1944 года и касался ученых, специалистов и ценного оборудования, значимых результатов научных исследований, которые при отступлении вермахта на Запад не должны были достаться советской стороне. Но сейчас было не до хронологических нюансов. Все решала здоровая наглость, уверенность в себе и хорошее понимание ситуации.

Буторин вел машину, надвинув берет на самые брови. Яркое солнце слепило глаза, и сейчас очень помогла бы армейская фуражка или гражданская кепка, козырек, который мог бы спасти от слепящих лучей. Дорога стала трудной. Чувствовалось, что не так давно по ней прошла тяжелая техника и дожди разбили колею. Буторин крутил руль, давил на педаль акселератора, выбирая путь поровнее. То и дело по склонам сбоку осыпались мелкие камни, как будто кто-то прятался там или осторожно пробирался среди сосен. Но в целом вокруг стояла тишина. Австрийские Альпы встречали победителей настороженной тишиной, которую нарушал лишь надсадный вой мощного мотора — армейский «Додж» три четверти, урча, карабкался по разбитому серпантину, уходя все выше, к перевалам, ближе к швейцарской границе, где уже, наверное, хозяйничали американцы, а с другой — всё еще бродили разрозненные, озверевшие от голода и безысходности остатки немецких частей.

Все пятеро в машине молчали. Особенно был потрясен убийством семьи профессор, который ежился и закрывал лицо руками, переживая смерть ни в чем не повинных людей. Все в гражданском: поношенные твидовые пиджаки, кепки, мятые брюки. Это было частью их легенды, их ролью. Жизнь и успех операции зависели от того, насколько они правдоподобно будут играть эту роль. Несмотря на штатскую одежду, оперативники старались вести себя как люди военные. Короткие стрижки, цепкие, колючие взгляды, манера держать оружие выдавали в них людей военных. Официально они были «зондеркомандой СД», следующей с важным поручением в американский сектор, к своим. Зальцмана все время трясло, и Шелестов заботливо укутал немца шерстяным одеялом. Но все понимали, что не холод досаждает ученому, это страх, ужас пережитой бойни. На ученого смотрели больше с жалостью. Рядом, закутавшись в плед, сидел грузный, лысеющий человек с беспокойными глазами за толстыми стеклами очков. Август Зальцман, астроном, математик, который был близко знаком с профессором Клаусеном. И в положении группы ценность Зальцмана была велика. Где и как искать Клаусена, они пока представления не имели. И главным сейчас было то, что Зальцман доверял своим спасителям, считал их своими. Именно для этих целей на глазах у перепуганного профессора разыграли целый спектакль: налет «неизвестных диверсантов», перестрелка, похищение. Ему сказали, что это приказ рейхсфюрера Гиммлера. Зальцман поверил. Он верил до сих пор, глядя на сумрачные профили своих спасителей, которые везли его на Запад, как им было сказано — к новым хозяевам, к американцам. Верил, но Шелестов чувствовал, что в немецком ученом что-то неуловимо изменилось. Он молчал, сумрачно глядя в одну точку перед собой, и даже не интересовался местностью, которая окружала его и его товарищей. Состояние немца настораживало, и Сосновский старался разговаривать с Зальцманом, отвлекать его от тяжких мыслей, настраивать на светлое и безопасное будущее.

— Вас беспокоит, герр профессор, что все ваши труды остались там, в Восточной Австрии? — спросил Михаил. — Вам ведь нужно работать, нужны материалы?

— Материалы, — пробормотал ученый. — Боже мой, о чем вы говорите. Мир рушится, а вы о математике, астрономии.

— Наука, профессор, существует не только для придумывания новых способов убивать людей, она призвана созидать для мира. Разве нет?

Зальцман как-то странно посмотрел на Сосновского, потом принялся тыкать рукой наружу, из-под брезента. Он тыкал и тыкал, открывая при этом рот как рыба, которую вытащили из воды. Наконец ученый заговорил, как будто его прорвало:

— Вы видели? Видели это, когда там, в деревушке… И это сделали не русские, не варварские племена из Африки. Это сделали немцы! Где нация, где идеи фюрера?

— Вы что, не уверены, что мир может измениться, что теперь история получит новый ход?

— Мне просто страшно, — прошептал ученый и закрыл лицо руками. — Зачем вы меня забрали, привезли сюда…

Буторин с Шелестовым переглянулись, услышав эти последние слова Зальцмана. Пока ученый находился вдали от войны, от бомбежек, пожаров, смертей, он, видимо, думал иначе. А стоило ему только прикоснуться к смерти, как многое внутри переменилось. Одурманенная нация, подумал Шелестов, но вслух не стал ничего говорить, даже по-немецки.

— Дальше дорога будет еще хуже, — проворчал по-немецки Буторин. Это было их негласное правило — говорить только по-немецки, даже если они находились где-то одни. — Герр профессор, держитесь за сиденье. Трясти будет сильно.

Зальцман послушно кивнул и ухватился двумя руками за сиденье. Он нагнул голову, чтобы видеть из-под брезента горы, которые, как ему совсем недавно казалось, отделяли его от кошмара проигранной войны и вели к новой, спокойной жизни под крылом рейха. Но то, что ученому пришлось пережить за последние двое суток, перевернуло его сознание. Он с мученическим выражением лица смотрел на склоны, на величественные сосны, когда вдруг «Додж» дернулся и резко затормозил, скрипя покрышками по щебню. Впереди, из-за крутого поворота, прямо на дорогу высыпала серая нестройная толпа. Грязные, обросшие щетиной лица, разорванные мундиры вермахта, безумные глаза. Человек десять с карабинами и автоматами в руках. Эти люди были похожи на голодных волков, отбившихся от стаи и готовых загрызть любого, кто встанет на пути.

— Дерьмо, — процедил сквозь зубы по-немецки Буторин.

Один из солдат, детина с нашивками фельдфебеля, вскинул руку с пистолетом и выстрелил в воздух. Толпа с хриплым нечеловеческим ревом рванула к машине.

— А ну, живо! Всем выйти! — заорал фельдфебель по-немецки, тыча стволом в ветровое стекло. — Машина теперь наша! Сволочи тыловые, в тепле сидели, пока мы там… А ну, вылезайте!

Шелестов медленно, с достоинством человека, привыкшего повелевать, открыл дверцу. Он вышел, демонстративно не поднимая рук, лишь одернув куртку. Остальные оперативники замерли, держа руки на виду, но готовые схватить оружие в любую секунду. Оперативники стали выбираться из машины, стараясь не делать резких движений. Солдаты, увидев в руках гражданских автоматы, стали рывками отбирать у них оружие, толкать стволами своих винтовок, заставляя отойти в сторону от машины.

— В чем дело? — ледяным тоном спросил Сосновский. — Ты на кого руку поднял, скотина? Я штурмбаннфюрер СС, и это моя группа, с которой мы здесь по заданию рейхсфюрера!

Фельдфебель на мгновение опешил от такой неожиданной отповеди, но толпа сзади напирала, жаждала добычи. Кажется, авторитетом эта служба у солдат уже не пользовалась да и вообще уважения к первым лицам страны не было.

— Заткнись! — рявкнула немец. — Плевать мы уже хотели на ваши звания. Машину давай, и багаж, и жратву или…

Он не договорил. В этот момент двое солдат, отошедших чуть назад, подтащили к машине еще одного человека. Тот был без ремня, в изорванном мундире офицера СС, с погонами штандартенфюрера. Лицо его было залито кровью из рассеченной брови, он еле переставлял ноги, поддерживаемый под руки конвоирами.

— Давайте его в машину, — сплюнул один из солдат. — А этих что? Если штурмбаннфюрер, то, может, тоже к американцам. Они с нами тушенкой расплатятся, сигаретами. Может, за них дадут что. Или повесят они их. Повесят вместо нас.

Глаза штандартенфюрера, мутные от боли и потери крови, скользнули по фигуре Сосновского, потом Шелестова. В них мелькнула искра надежды — свои. И пусть на них нет формы, но манера держаться, эта уверенность… А может, просто штандартенфюреру уже не на что было надеяться — обозленные солдаты могли его просто застрелить и сбросить в пропасть.

Шелестов понимал, что ждать нечего. Фельдфебель не дурак, он понимает, что эти люди в гражданском, скорее всего, и правда старшие офицеры, но он со своими солдатами хочет выжить, и поэтому они пойдут на все. Война все спишет, никто и не узнает об этом убийстве. Медлить было нельзя. И дело тут не только в озверевших солдатах, которые хотят захватить машину, и наверняка они перебьют всех. А раненый эсэсовец… Господи, да это же подарок судьбы! Документы настоящего штандартенфюрера, который, судя по нашивке, из войск СС, а не из охраны лагеря. Если его спасти, это будет лучший пропуск в американскую зону. Да и в дороге среди этого сброда может помочь.

— Ну, чего встал? — Фельдфебель шагнул к Шелестову, интуитивно чувствуя в нем главного. Один из солдат, угрожая, замахнулся прикладом. И Максим сделал шаг назад, бросив быстрый взгляд по сторонам. Его группа была готова к активным действиям и только ждала приказа. Опыта ни у кого не занимать. Они и безоружные справятся с этой бандой. Солдат с винтовкой больше не замахивался, понимая, что незнакомец не хочет подчиняться. Он вдруг передернул затвор своего оружия и навел ствол Шелестову в живот.

— Бей! — коротко крикнул по-немецки Максим и резким движением руки отвел от себя ствол винтовки, а потом перехватил вражеское оружие и с ударом ноги в коленную чашечку вывернул винтовку из рук солдата. Оперативники ждали этого условного сигнала. Буторин мгновенно бросился вперед и вниз — под ноги автоматчику. Его нога нанесла молниеносный удар-подсечку, и солдат грохнулся на камни, теряя автомат. Оружие тут же попало в руки оперативника. Ударом локтя в лицо он отбросил врага от себя и дал три короткие очереди по солдатам, которые еще не сообразили, что их атаковали эти гражданские.

Дальнейшее заняло несколько секунд. Один из немцев был ранен, двое рухнули как подкошенные, сраженные автоматным огнем. Шелестов, выхвативший винтовку из рук другого солдата, нанес ему страшный удар прикладом в лицо, а потом стволом в грудь следующему солдату. Стальное дуло с хрустом сломало два ребра. Те двое, что держали штандартенфюрера, даже не поняли, что произошло. Сосновский, опрокинув на землю Зальцмана и прикрывая его своим телом, успел выхватить из-под ремня пистолет и застрелить еще двоих. Коган догнал фельдфебеля, который быстрее всех понял, что они нарвались не на простых крестьян или городских ремесленников. Немец бросился за машину, выстрелив несколько раз, не целясь, из пистолета, но Борис нагнал его с другой стороны и, оттолкнувшись ногой от подножки высокого «Доджа», в прыжке настиг противника, свалив его своим телом. Они покатились по камням в сторону обрыва. Немец оказался сильным детиной, но такой ловкости и опыта, как у Когана, у него не было. Оперативник сразу выбил пистолет из руки фельдфебеля, ударом по глазам заставил его ослабить хватку, перехватил руку, которой тот пытался схватить Когана за шею, и вывернул ее за спину. Пистолет, оброненный фельдфебелем, вовремя подвернулся под руку Когану, и тот, схватив его, прижал к груди немца и дважды нажал на спусковой крючок. Все было кончено. Еще один солдат рухнул, сраженный очередью в грудь, не успев даже нажать на спуск. Те, кто был сзади, попытались броситься врассыпную, но двое оперативников, завладевшие автоматами, методично расстреливали бегущих.

На дороге воцарилась тишина. Пахло порохом и кровью. На щебне дороги остались лежать десять тел в серых мундирах. Шелестов помогал подняться штандартенфюреру, но тот только стонал и снова падал на землю.

— Чисто, — коротко заявил Буторин, меняя в автомате магазин и пиная валявшийся карабин.

Сосновский, убедившись, что с профессором ничего не случилось, бросился к Шелестову. Они вдвоем склонились над штандартенфюрером. Тот тяжело осел на землю, когда руки оперативника выпустили его. Пуля, пущенная, видимо, кем-то из своих во время заварухи, прошла навылет через бок, и кровь теперь хлестала, заливая мундир.

— Штандартенфюрер, — позвал Шелестов, поддерживая офицера. — Вы спасены. Мы из группы СД, пробиваемся на Запад к своим. Кто вы?

— Фон Гальвиц… — прохрипел раненый, хватая ртом воздух. — Боевая группа «Запад»… Эти псы… убили младшего офицера и моего шофера… меня в плен… к американцам… Спасибо, господа… Вовремя…

— Вы тяжело ранены, — делая тампон из свернутого бинта, сказал Сосновский. — Потерпите, сейчас мы сделаем вам перевязку! Меня зовут Клаус Шустер. Я командир этой группы. Штурмбаннфюрер Шустер. Мы выполняем особое задание лично рейхсфюрера.

Зальцман, бледный как полотно, стоял возле машины, глядя почти безумными глазами на тела немецких солдат. Только что случилось полное сумасшествие, которое ранее он и представить себе не мог, — немцы стреляли в немцев! Он видел смерть. Настоящую, близкую. Его спасители только что хладнокровно убили десять человек. Но, странное дело, страха перед ними у него не было. Был страх за себя. А эти люди, эти суровые люди в штатском, они его защитили.

— Это… это ужасно, — пробормотал профессор, когда Буторин и Коган начали за ноги стаскивать тела убитых и спихивать их с небольшого обрыва, чтобы те не попались на глаза другим колоннам немцев.

— Война, герр профессор, — спокойно сказал Сосновский, посмотрев на ученого. — Есть приказ, и мы его выполним. Нам нужно доставить вас в целости. А теперь у нас, видите, попутчик. Раненый герой. — Михаил мысленно добавил, что их попутчик имеет настоящие документы высокопоставленного офицера СД и что с такими документами, как у него, группу везде пропустят. Штандартенфюрер странно смотрел на ученого, а потом попросил приподнять его.

— Господин профессор, а ведь мы с вами знакомы, не так ли? Как вы здесь очутились?

Когда немца укладывали на пол в машине, Сосновский в нескольких словах изложил их легенду со спасением профессора из русского плена. Штандартенфюрер пообещал, что если его довезут живым, то он обязательно доложит руководству о героизме группы штурмбаннфюрера Шустера. Взревел мотор машины, и группа двинулась дальше. В любой момент можно было опасаться встречи с другими подразделениями немцев, и объясняться о причинах перестрелки и смерти десятерых солдат вермахта не хотелось. Это могло до крайности осложнить ситуацию. Учитывая, что ни у кого в группе нет документов. А раненый офицер СД не в счет. Он в любой момент может потерять сознание. А фон Гальвиц и правда чувствовал себя не очень хорошо. Он побледнел, пот покрывал его лицо, но немец упорно пытался разговаривать с Зальцманом, вспоминая какой-то прием в генерал-губернаторстве.

— Вы, дружище Август, не теряйте надежды. Вы же немец! Мы уйдем в горы, мы создадим «Альпийскую крепость»… Она уже создается, и мы должны добраться туда… Эта твердыня встанет на пути красных орд с востока, они столкнутся со своими союзниками, с англо-американцами. О французах я не говорю, они не вояки. А вот когда англичане и американцы начнут убивать русских, а те — бывших союзников, вот тогда мы снова поднимем наше знамя, гордый орел снова расправит крылья. Начнется новая война, война всего Запада против русских. И мы сотрем их с лица земли…

Штандартенфюрер начал бредить. Шелестов слушал его и наблюдал за Зальцманом. Ученый по-прежнему был бледен. То ли от пережитого, то ли от слов раненого офицера и перспективы новой войны, которая поглотит цивилизацию. И ясно было, что не сам Гальвиц придумал все это. Ему кто-то внушил, у кого-то были такие планы. И наверняка планы совпадали у бывших противников, их вынашивали по обе стороны Западного фронта.