Лёгкая улыбка тронула губы Великого. Каждый вечер, отходя ко сну, возносил он благодарность богам за то, что пересекли путь Гарканы с его дорогой, за любовь, вынувшую камень из его груди и позволившую быть ближе к небу на один взмах крыла сокола.

«Скоро, любимая, – прошептал Инквизитор, – мы встретимся и не расстанемся больше». Прижимая к груди ладанку Гарканы, нежно, будто живое существо держа в ладони, он лёг на холодную жёсткую постель и задул свечу, простившись с уходящим днём.

Глава тринадцатая

Метельная ночь, мятежный дух

Суд над обидчиками Валерии недолог был, в один день управились. Пробовали было отнекаться и хозяин, и хозяйка, да только так посмотрел на них Великий Инквизитор, что оцепенели, сердце в груди захолонуло. А как ввели в зал суда Валерию, как спросила она негромко, тяжело цедя слова, сужая в щёлки черные глаза:

– Помнишь меня, Михаль Багс? – так сорвался хозяин, побелел, затрясся, завизжал, как напуганная девчонка:

– Изыди, ведьмино отродье! Тебя нет! Ты мертва! Мертва!

– Жива я, Багс, – холодно усмехнулась Валерия, – ты корень подрыл, да не учёл, что рядом молодой побег рос и вырос!

– Довольно! – Чуть поднялась от стола властная рука Торвальда Лоренцо. – Признаёшь ли ты, Михаль Багс, что по твоему наговору в ведьмовстве была казнена на костре в год Железного Дракона твоя работница Ханна?

– Это она всё! – трясясь от страха, завопил торговец сукном, указывая на свою жену, рослую, нарядно одетую бабу с навек отпечатавшейся алчной гримасой на краснощёком лице. – Моя жена, Мара! Завистливая, ревнивая баба!

– Ты на кого клевещешь, кобель проклятый?! – взвизгнула в ответ, побагровев, Мара. – Ты ж сам домогался эту Ханну! Ты ж сам попустил мне донос, ибо отомстить хотел! Раз твоей не стала, пусть горит и пеплом обратится!

Валерия коротко сдавленно вскрикнула и бросилась на хозяина. Солдаты Инквизиции начеку были, схватили, оттащили.

– Убью! – прошептала мятежница.

– Увести их! – приказал Великий Инквизитор. – Этих двоих в медные рудники! До конца жизни! – помнил Торвальд Лоренцо о данном Гаркане слове, и теперь смертного приговора не произнёс. – А эту, – чуть шевельнул рукой в сторону Валерии, – одеть в доспехи и с военным обозом нынче же отослать в Руану!

– Благодарю, Справедливейший! – Валерия опустилась на одно колено, склонила голову. – Я не забуду того, что ты сделал для меня! Мы ещё встретимся!

– Иди уже! – устало вздохнул Инквизитор. – Век бы тебя не видеть!

Все его помыслы о Гаркане были. Он хотел после полудня в путь пуститься, да не тут-то было. Ещё одно запутанное дело пришло. С приграничного города примчался посыльный с просьбой прибыть Великому для вершения справедливого судилища.

Проклиная свой удел, на чём свет стоит, отправился в дорогу Торвальд Лоренцо и вернулся через два дня только. И сразу же велел поменять коня, сказав, что отбывает в другую сторону. Боле мешкать не мог, изболелось в разлуке сердце, рвалась душа к Гаркане, а меж тем, чёрные снеговые тучи застлали небо над столицей и уже просыпались сухой снежной крупою, но ветра покуда ещё не было.

– Погода портится, Справедливейший! – осмелился остановить его военачальник.

– Успею! – отрезал Великий Инквизитор.

– Если снегом занесёт перевал, не пройти тебе, – добавил военачальник тише.

– Успею! – повторил Торвальд Лоренцо, сверкая острыми льдинами синих глаз.

– Я поеду с тобой! – решил воевода.

Великий Инквизитор обернулся, смерил его тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.

– Хотя бы провожу тебя до неё, – молвил военачальник.

Торвальд Лоренцо некоторое время смотрел на него в упор, потом кивнул:

– Седлай коня.

Каждому нужен друг. Дред Поллес – первый военачальник Великого Инквизитора всегда был рядом, сопровождал во всех кампаниях, знал о любви Справедливейшего к ведьме, объявленной вне закона, с ним искал её во всех уголках света. Никогда ни о чём не спрашивал, всё понимая и зная наперёд. Свободно оставлял на него страну в дни отлучек Великий, не опасаясь предательства и смуты. И теперь, видя, как тревожится военачальник в непогоду отпускать его в путь одного, позволил сопровождать его в дороге.

Первый день они скакали до самой темноты, и удача была им попутчицей. Всё так же сыпала снежная крупа с неба, но ветра не было, и, переночевав на постоялом дворе, утром они продолжили путь.

К середине второго дня надеялся Инквизитор добраться до перевала – длинного оврага, лежащего на пути к реке, где спрятан был остров Гарканы. Каменная гряда пересекала овраг, и проехать можно было, только если снегом не заметёт путь. Тогда погибель. Не увидишь гряды, оступишься, загремишь вниз, пропадёшь ни за грош медный.

Но уже с полудня ветер усилился, густыми хлопьями повалил снег, и когда подъехали к перевалу, не увидели дороги. Бураном замело овраг, не видно было перехода. Лошади ржали, поминутно оступались, проваливались в снег, свистел ветер в ушах, бил в глаза. Ни зги не видно было впереди.

– Поворачивай к чёрту, Торвальд! – заорал военачальник. – Не пройти нам! Замело перевал! Обратно бы на дорогу выбраться!

– Уезжай! – сквозь ветер прокричал в ответ Инквизитор. – Я найду переход!

– Как ты найдёшь его, Справедливейший? Всюду только снег!

Инквизитор отбросил капюшон со лба, всмотрелся вперёд.

– Вон там! Я думаю, переправа там!

– Где? – военачальник спешился, и, закрываясь рукавом от ветра и слепящего снега, пробрался по сугробам к Инквизитору, схватил за поводья его коня и остановил его. – Стой, Торвальд! – крикнул он. – Не пойдёшь дальше! Поворачивай коня!

– Ты кто, что смеешь останавливать меня? – взревел Инквизитор.

– Если любовь лишает тебя зрения и разума, тогда я – очи твои и ясный ум! – отрезал военачальник. – Стой, говорю тебе! Вертай назад!

– Прочь с дороги! – в злом бессилии отыскать путь, Инквизитор оттолкнул его так, что Дред Поллес едва удержался на ногах.

Сам не спешился даже, а свалился с коня в сугроб. Поднялся и, увязая в снегу, побрёл к обрыву.

– Стой, безумец! – Дред Поллес нагнал его, навалился сзади, сбил с ног, свалил в снег, придавил своим телом.

– Куда прёшь, щучий потрох, байстрючье отродье! – Инквизитор сделал попытку сбросить с себя военачальника, и ему это почти удалось, но Дред Поллес изловчился и опять придавил своего правителя к земле.

– Куда тебя несёт, Справедливейший, прострел тебе в поясницу?! – взревел он сквозь вой ветра в лицо наместника Кроноса. – К смерти своей торопишься? Аль погибель твоя порадует твою возлюбленную, ты как думаешь?!

– Пусти, паршивец! – Инквизитор опять рванулся, но уже слабее, понимая, что военачальник прав. – Гаркана! – прокричал он в отчаянии. – Гаркана!

– Торвальд! – еле слышно донеслось из метели.

Откуда только силы взялись! Рывком сбросил с себя грузное тело военачальника, вскочил на ноги, в два прыжка оказался перед обрывом.

– Гаркана! – прокричал в снежный вихрь. – Где ты, Гаркана? – примерился, куда ступить, но успел Дред Поллес, бросился вперёд, схватил за ноги правителя Кронии, рванул на себя, швыряя наземь.

– Охолонись, Справедливейший! – заорал, окуная его в снег лицом. – Остынь! Приди в себя! Это морок! Нет там никого! То смерть твоя тебя кличет!

В этот раз совладал, удержал Великого Инквизитора, и когда затих Торвальд Лоренцо, перестал биться в снегу и звать Гаркану, поднялся на ноги и помог встать ему, потёр иззябшие руки.

– Идём, Справедливейший! – тихо проговорил осипшим голосом Дред Поллес. – Не найдём дороги, замёрзнем тут. Скоро стемнеет!

В последний раз устремил взор свой Великий Инквизитор на занесенный снегом овраг.

– Гаркана! – простонал он. – Ты подумаешь, что опять я бросил тебя!

– Не подумает! – военачальник с размаху вогнал в сугроб на краю обрыва пику с баньерой Инквизиции.

Далеко среди белого марева видна была узкая полоса алого флага с золотым серпом и крестом.

– Утихнет метель, придёт сюда твоя Гаркана и увидит знак! Поймёт, что был здесь, что думаешь о ней!

– Благодарю тебя! – Торвальд Лоренцо шагнул к военачальнику, дотронулся до его разбитой губы. – Прости за это. Ты жизнь мне спас. Не забуду.

– Пустое! – отмахнулся Дред Поллес. – Идём же, Справедливейший! Покуда не закоченели. Всё! До весны теперь!

– Ждал обозу, дождался навозу! – в сердцах плюнул Великий Инквизитор, разворачивая обессиленного коня.

Добраться бы теперь до дороги…

Не морок пригрезился в метели Великому Инквизитору. То чутко услышало любящее сердце в ночи зов возлюбленной.

Гаркана успела подготовиться к зимовке. Бес Потанька трудился, ручек не покладая, натащил в пещеру множество нужных вещей, а сбегав два утра подряд в деревню за молоком, притомился, и в третье утро привёл на верёвочке белую козу, а на четвёртый день притащил возок сена. Гаркане сказал, что сторговался с живущей на окраине старухой, и возок надобно возвертать обратно.

– Ты бы не ходил в деревню, – попросила его Гаркана, – отдай возок обратно да не ходи боле. Всё есть у нас, мука, пшеница, сало, вино, теперь вон коза есть, и с молоком будем, и сыр будет, и масло, и шерсть. А ты боле в деревню не ходи, а то обвинят добрые люди ту бабушку в ведьмовстве, что бес к ней шастает, и костёр ей тогда…

Потанька послушался, свёз обратно возок, и в деревню больше не ходил.

Начали зимовать. Гаркана так и маялась тошнотой, лежала, укрывшись, хныкала от обиды на себя, что такая слабая оказалась. Потанька жалел её, доил с рассветом козу, нёс своей хозяюшке тёплое молоко. Коза оказалась смирная, не бодливая. Отвели ей угол в пещере, загородили жердинами. Пещера просторная была, места хватало.

В день, когда легче было Гаркане, остригла козу, взялась прясть нити, чтобы в долгую зиму связать новый тёплый платок. Дни считала, ждала Инквизитора, сердцем чувствуя, что жив и здоров, что рвётся к ней, да держат его дела, бремя тяжёлое заботы о людях его страны. И может не поспеть до снегов, и зимовать Гаркане одной, дожидаясь его до весны.

В тот метельный день с самого рассвета неспокойно было Гаркане. Никакая работа не шла. Потанька дикую утку споймал, взялась ощипывать, руки, будто крюки непослушные были, в двух местах прорвала кожу. Мелкий бес заругался, утку отнял, сам ощипал. Пух хозяйственно собрал на подушку. Гаркана взялась с той утки варить суп, проглядела, убежало полчугунка. Опять Потанька доделывал.

Отшельница маялась, выходила из пещеры, смотрела, как надвигается буран, вздыхала, уходила обратно. Ну что ж… Не так уже и долго до весны, дождётся. Не бросит её Инквизитор, теперь она точно знала – не бросит. Теперь таких мыслей, как в первую её зимовку в этой пещере, в голове не было.

Темнеть начало. Уж и повечеряли с Потанькой, и все заботы Гарканы были теперь суп из утки в своём брюхе удержать. Взяла клубок с нитками да принялась петли считать, хоть отвлекало, не так мутило. За стеной пещеры бушевала вьюга.

Гаркане полегче стало, узор из нитей красивый складывался, Потанька скрёб чугунок, под вой ветра сказывал сказку про коровушку, девочку и злую мачеху. Гаркана слушала. И вдруг долетело до неё сквозь рёв бурана отчаянное, с края пропасти: «Гаркана!»

Она вскочила, уронила с колен вязанье, опрометью выскочила из пещеры. Задохнулась от ударившего в лицо ветра. Снежный вихрь толкнул в грудь, едва с ног не сбил. Вгляделась в сумерки, шагнула вперёд и опять услышала тот призыв, полный мучительной тоски от бесконечной разлуки: «Гаркана!»

– Торвальд! – прокричала она в ответ, и, себя не помня, рванулась вперёд, упала в снег.

Дальше Потанька-бес верещал пронзительно, за руку тащил обратно в пещеру, в ногах путался. Едва загнал обратно, заплаканную, замёрзшую, укрывал платком, растирал иззябшие ладони, утешал, по головке гладил. Не будь его, пропала бы Гаркана, так и шла бы на призрачный зов, покуда не замёрзла в буране.

– Не плачь, не плачь, серденько моё, – причитал Потанька, суетясь подле неё, – стихнет буря, пойдём туда. Коль был здесь возлюбленный твой, то оставил знак для тебя…

Арий Конрад стоя на вершине своей скалы, у смотрового окна. Смотрел на беснующуюся внизу метель, а перед внутренним взором стояла та ночь, в пещере на острове. Так же точно бушевала вьюга, будто обезумевшая старуха удумала смести с лица земли города и деревни своим тяжёлым белым подолом.

Раненый волк дремал на медвежьей шкуре у очага, слышал, что приютившая его островитянка не спит, ворочается на своей постели, тяжело вздыхает о чём-то. Потом она встала, подошла к выходу, выглянула наружу. Зябко передёрнула плечами, вернулась обратно. Неслышно ступая, прошла мимо волка, остановилась, взглянула на него.

Зверь лежал, прикрыв глаза, будто спит, но видел и слышал всё.

Островитянка опустилась на колени подле волка, без страха протянула руку, коснулась чёрного носа… и вдруг её тонкие сильные пальцы скользнули вверх, погладили широкий лоб, спустились вниз, к холке. Волк замер, боясь шевельнуться, и когда рука девушки замерла, остановилась на полдороге, он поднял голову, потянулся мордой навстречу тёплым ладоням, уткнулся в них носом… и лизнул шершавым языком.

Она тихо вздохнула, обхватила косматую голову, прижалась к ней лицом, и зверь почувствовал, как на морду его упали две тяжёлые горячие капли. Молча, не всхлипывая, не вздрагивая, она зарылась лицом в густую шерсть и затихла так.

Так и встретили они рассвет: большой серый волк, спящий в объятиях отшельницы. Лобастая голова покоится на нежной груди, тонкая рука обнимает лохматую шею, а лапа зверя с чёрными длинными когтями лежит на плече девушки.

Утром Демира поднялась, поскребла голову, посмотрела на просвет одну прядь волос, другую, вздохнула и принялась таскать и топить снег, чтобы помыться. И видя совсем рядом, так близко её прекрасное обнажённое тело, волк понял, что нужно уходить, бежать от искуса. И ушёл в ту же ночь.