– Может, напьёмся? – предложила Ария.

Бессмертный повернулся, с интересом оглядел принцессу, усмехнулся, подъехал ближе, протянул руку, тронул её чёрную косу, погладил ладонью.

– А я не ошибся – царь Феанор понравился тебе с первого взгляда!

– Что ты плетёшь? – вспыхнула она. – Ещё не выпил ни капли, а уж болтаешь всякий вздор!

– Давай, принцесса! – поддел её магистр. – Поборись с судьбою! Я счастлив встретить подобного себе бунтаря! Едем, моя дорогая! – он перехватил поводья её коня, потянул. – У нас с тобою много дел – считать дни и часы в ожидании новой встречи, ждать, когда день начнёт прибывать, и с каждым утром рассвет будет становиться ярче… Пить вино, смотреть на пламя камина и молиться глухим равнодушным богам…

Зима запоздала ещё на неделю. Этих дней как раз хватило Чёрному Велору, чтобы провести обряды, посвящённые Сету, в Руане и на острове Форс, и вернуться в своё святилище, простившись с Демирой до весны.

А вот Великому Инквизитору Кронии завершить дела недели не достало. После подавления мятежа быстро разлетелся слух по столице о сверхъестественных способностях Торвальда Лоренцо, о том, что Кронос Всевышний охраняет его от вражеских стрел, неуязвимым делает. Народ желал видеть Великого, и пришлось на три дня устроить празднование в столице, щедро оделять горожан хлебом, вином и мёдом, свершать омовения богов и приносить жертвы.

Инквизиция трудилась днём и ночью, составляя протоколы обвинения и допрашивая мятежников. Солдат-предателей отослали в рудники, прочих бунтовщиков – на строительство канала. Далеко шла слава о милосердии Великого Инквизитора Кронии. Без смертных казней и даже без телесных наказаний творил он суд над мятежниками. Ожидали горожане, что лютой смерти предаст того, кто осмелился пустить стрелу в него, но Торвальд Лоренцо даже не искал виновника, всех скопом на каторгу сослал. «Простой труд на свежем воздухе за миску похлёбки да за кусок хлеба быстро вернёт вам разум, – сказал, отправляя обоз с каторжанами, – научитесь ценить жизнь и быть благодарными за то, что имеете».

Предводительницу же мятежников, Валерию, он держал в тюрьме, покуда не оправится от раны в плече. Дохтур осмотрел её, зашил рану, сказал, что заживёт быстро, разве мечом пару недель владеть не сможет.

– Тем лучше, – фыркнул Инквизитор, – поотрубать бы ей руки не мешало, чтоб в другой раз неповадно было! – добавил привычно.

Дохтур испуганно шарахнулся в сторону и поспешил уйти. О беспощадности Великого Инквизитора в Кронии помнили, и то, что два года не зажигал он костров на площадях, и виселицы рассыхались без дела, так лишь по великодушию, одному ему ведомому. Что стоит Великому вернуться к прежним судилищам и в назидание непокорным перевешать и мятежников, и кто с ними заодно под горячую руку попадётся?

Но что публичной казни предаст он главную зачинщицу мятежа, в том сомнений у горожан не было, и с жадным любопытством ожидал кронийский люд дня исполнения приговора, споря меж собой до хрипоты и драки о том, какую же смерть изберёт Верховный для преступницы.

Но выбор Торвальда Лоренцо был столь неожиданным, что ещё больше напугал глупых невежественных людей. Коль так поступил Великий, стало быть, недолог час, когда сорвётся с цепи и жечь и резать будет всех, без разбору. Не к добру такое затишье. Не может быть столь милосерден правитель к бунтарям и отступникам. И если пощадил, значит, свои на то имел причины Железный Тигр, не знающий жалости. Милосердия Торвальда Лоренцо боялись ещё больше, чем возмездия, ибо не знали, что таит под собою это милосердие, во что оно выльется.

Валерия в ожидании приговора была спокойна, встретила Великого Инквизитора насмешливым вопросом:

– Сам пришёл, Справедливейший? О, какая честь!

– А ты кого ждала? – равнодушно спросил Инквизитор, проходя в камеру и садясь рядом с бунтаркой на жёсткий соломенный топчан.

– Солдат, – едко усмехнулась Валерия, – так же всегда бывало. Ан гляжу, поменялись правила, сам Великий не брезгует! Прежде сам отведает, а что осталось, солдатня доест, так? – она кивнула на стоявшего в дверях камеры плечистого охранника.

Торвальд Лоренцо сделал чуть заметное движение кистью руки, и страж вышел в коридор, неслышно прикрыв за собой дверь.

– Что ты плетёшь, женщина? – устало вздохнул Инквизитор.

– Что, не за этим пришёл? – она ощерила в злой улыбке щербатый рот. – Не нравлюсь?

Торвальд Лоренцо откинулся спиной на холодную каменную стену камеры, с интересом оглядел пленницу. Валерия щурила чёрные глаза, и без того узкие, смотрела на него с презрением.

– Нравишься, – сказал честно Великий Инквизитор, – ты на куницу похожа. Такая же тонкая, изворотливая, хитрая. Есть в тебе и подлинная ярость, и бесстрашие, и честность… И безрассудство есть, и гордыни достаточно.

Валерия тряхнула волосами, заплетёнными спереди в несколько косичек, точно так, как любила прибирать волосы Гаркана.

– Чего ты хочешь, Инквизитор? – спросила.

– Думаю, что мне с тобой делать, – раздумчиво произнёс он в ответ.

– Покаяния не жди! – отрезала она. – И пощады просить не стану!

– А чё тебе не так-то, Валерия? – спросил Инквизитор. – Чего удумала переворот в столице устраивать? Чем ты недовольна? Ты вообще сама кто? Что по жизни делаешь?

– Ничего, – пожала она плечами, – ворую.

– Так я и думал, – кивнул он, – я не помню тебя. Если и прежде попадала в тюрьму, то не через моё судилище проходила.

– Точно так, Справедливейший, – согласилась она, – другой Инквизитор судил меня, не ты.

– В какой год и за что судили тебя, Валерия? – спросил он.

– В год Железного Дракона было, Великий, – уверенно отвечала она.

– Тяжёлый год был, – вспомнил Торвальд Лоренцо, – готы-варвары тогда опустошали приграничные земли. Два года битв у границ, бессмысленная, беспощадная война. Тупое истребление народом народа. Я не был в столице, не мог знать тебя тогда, Валерия. Но много времени утекло с той поры. Я молод был, ты совсем юна – дитя, едва ставшее девушкой. За что же судили тебя, дитя?

– Ни за что, – пожала плечами Валерия.

– О да! – саркастически рассмеялся Инквизитор. – Я всегда забываю: вы же все невинные овечки! Все несправедливо осужденные, и оклеветанные злой молвой. И бунт ты подняла из добрых побуждений, и с кинжалом в руке на меня бросилась с самыми чистыми намерениями, а стрела, ударившая меня в грудь, уж, конечно, была стрелой любви из сердца простого народа!

Мятежница с интересом смотрела на него.

– Ты бессмертен, Справедливейший? – спросила. – Как же так вышло, что ударившая тебя в грудь стрела не лишила тебя жизни?

– Кронос хранит меня для великой миссии – вершить справедливый Закон в стране! – внушительно отчеканил Инквизитор.

– Ведь так не бывает… – самой себе сказала Валерия, – и всё-таки…

– И всё-таки, за что судил тебя Суд Инквизиции? – спросил Торвальд Лоренцо.

– Меня даже не судили, меня допросили и отпустили, – вздохнула бунтарка.

Она как-то сразу сникла, безвольно опустила худые плечи, склонила голову. Сквозь года воспоминания причиняли ей боль, острыми иглами впивались в сердце. – Против меня обвинений не было. Я предстала перед судом, как дочь ведьмы, – она подняла голову, встретилась взглядом с Инквизитором. Сузив горящие чёрные глаза, сухо процедила, – мать мою обвинили в ведьмовстве и сожгли на костре.

– Я обвинил? – безо всякого выражения в голосе уточнил Инквизитор.

– Нет, не ты, – отвечала она, – другой Инквизитор. Ты не лжёшь, сказав, что не было тебя тогда в столице. Но какая разница? – зло добавила она. – Ты не мою мать, так другую приговорил к костру! Ты – не ты, какая разница? Вы все одинаковы!

– Все – да не все, Валерия, – медленно проговорил Торвальд Лоренцо, – чем было обосновано обвинение в ведьмовстве твоей матери?

– А ничем! – лицо мятежницы было совсем бледно, глаза превратились в две узкие, яростным огнём горящие щёлки. – Мы с матерью жили в доме торговца сукном Михаля Багса, – начала она свой рассказ, – мать белила холсты, красила полотна, я помогала ей, прислуживала по дому. Жили, как всякая прислуга, комнатка была у нас при доме, хозяин платил исправно. Да вот беда – глаз положил на мою мать блудливый хозяин. Всяко уж обхаживал, а она строга была, и близко не подпускала. А хозяйка приметила, и решила со свету сжить. Нам пойти некуда было, а то ушли бы давно.

Дом-то сгорел наш, Справедливейший, ещё когда я совсем дитя была, суховей в тот год лютый был, пылали леса и деревни… Мы и перебрались тогда в столицу, а мать красивая была да статная, вот и взял нас к себе в прислугу Михаль Багс. Ну и вязался к ней, паскудник. А хозяйка приметила, и уж, не знаю, кому заплатила, как оговорила, а только ведьмой признали матушку и на костре сожгли, – Валерия смахнула с глаз острые злые слёзы.

Великий Инвизитор Кронии молча смотрел на неё. Лишь чуть побледнело лицо его и резче обозначились на нём скулы, но не прочесть было за застывшим синим льдом взглядом, что думает он, что почувствовал при её рассказе.

– После казни бродяжила? – спросил.

– Точно так, Справедливейшй! – усмехнулась, уже овладев собою, мятежница. – Куда мне, горемычной, податься было? Дно городское приняло меня, и молоденький вор согревал вином и своим телом в ту первую ночь, когда прощалась я со своим детством и верой в то, что мир добр, и боги справедливы к нам, смертным.

– Потом что было? – спросил Инквизитор.

– Всякое было, – пожала плечами Валерия, – бродяжила, воровала, собой торговала. Два раза попадала в тюрьму, один раз за воровство – пороли на площади, долго потом отлёживалась. Другий раз за блуд поймали. И оба раза! – она вскинула голову, в упор посмотрела на Инквизитора. – Сильничали все, кто в карауле ночь стоял!

– Солдатня бесстыжая имела блажь над преступницами галиться, – в голосе Торвальда Лоренцо слышно было открытое сожаление, – но если я скажу тебе, Валерия, что начисто выбил из их пустых голов эту привычку, тебя же это не утешит…

– Тошно мне от твоих лицемерных речей, Справедливейший! – призналась она, иронично выделив это обращение к нему – «Справедливейший». – Исполняй приговор, какой удумал для меня! Какой смертью казнить хочешь? Говори! В храм Кроноса для предсмертного покаяния не пойду! – добавила она. – Не жди!

– Жив ли хозяин твой, торговец сукном Михаль Багс? – вдруг спросил Великий Инквизитор.

– Что ему сделается! – скрипнула зубами от бессильной ярости Валерия. – Ещё толще стал, щёки лоснятся! Чисто боров!

– А хозяйка его жива?

– И хозяйка живёт да здравствует, да стережёт, ровно Цербер-пёс, борова своего блудливого! – мятежница со злости плюнула на каменный пол. – А тебе-то что за интерес в том, Великий?

– Завтра с рассветом наведаемся к ним, – решил Торвальд Лоренцо, – узришь беспощадность Справедливого Закона. Получат по заслугам, и за клевету и за подлость.

– Великий! – в сильном смятении Валерия вскочила с топчана, прижала руки к груди, воскликнула срывающимся голосом. – Ежели правду молвишь, ежели покараешь их за матушку мою, до последнего вздоха молить за тебя буду Кроноса и Деметру!

– Будешь, будешь, – не возражал Инквизитор, – слушай меня. Отпустить тебя после зачина мятежа в столице я не могу, ты понимаешь сама, но и казнить не стану. Наказание для тебя, смутьянка, вот я какое выбираю. Как суд над твоими обидчиками свершим, так с военным обозом поедешь ты в Руану. Раз в два года обмен солдатами ведём мы с королевой Демирой, лучших воинов посылаем обучаться воинскому ремеслу. Ты два года прослужишь в войсках королевы, Валерия. Демира не любит рабов. Ты будешь вольным солдатом её армии. Руанские военачальники сделают тебя одним из лучших воинов. Но два года – ты дашь мне слово сейчас! – ты прослужишь в войсках Королевы и не будешь делать попыток к бегству ни по дороге в Руану, ни по прибытию. После – уж как решишь – можешь сюда возвратиться или вольной странницей жить, но боле воровать и торговать собою, подстрекать глупый люд на мятежи, ты, Валерия, не будешь! – голос его был наполнен такой тяжёлой силой, будто бы сам Рок говорил с нею. И под морозным холодом этих синих глаз мятежница рухнула на колени.

– Слово даю! – воскликнула она. – Памятью матери моей клянусь! Храни тебя Кронос и сонм богов, Справедливейший! – теперь в голосе её, горячем, срывающемся, иронии не было.

– Спать теперь ложись, – велел Инквизитор, поднимая её с пола, – скажу солдатам, чтобы дали тебе ещё хлеба и каши. Ты так худа, что стыдно тебя на глаза королеве Руаны показывать. Какой из тебя воин? Немудрено, что проиграла мне в битве.

– Благодарю тебя, Справедливейший! – Валерия схватила его за руку, истово приложилась губами к перстню с печатью Закона.

– Полно, будет, – Инквизитор мягко отстранил её и усадил на топчан, – отдыхай. Утром пришлю за тобой, – и вышел из камеры. Дверь захлопнулась за ним, лязгнул задвигаемый железный засов.

Валерия пала на колени и принялась горячо молиться.

Торвальд Лоренцо вернулся в свой дом в тупике улицы, поднялся на второй этаж, зажёг свечу. Сбросил мантию, рубаху из толстого сукна, остался в одной нижней рубашке. Снял ладанку Гарканы, взял её в руки – раздавленную железным наконечником стрелы берестяную коробочку. Попробовал выправить, да не вышло, как есть разбила стрела, разорвала зелёный бархат и бересту разорвала. Не исправить. Гаркана только и переделает. Заново смастерит из бересты коробочку и зелёным бархатом обошьёт.

Великий Инквизитор надел ладанку, спрятал под рубаху. Скорее бы дела закончить и ехать к ней. Зима запаздывает, но снегам уж неделю время, как лечь, не сегодня-завтра и лягут. Успеть бы обоз в Руану отослать, и можно в путь пуститься.

Он коснулся широкой ладонью ладанки, погладил её. То её, Гарканы, вина, что мешкает он в путь пуститься. Что волнует его судьба бунтарки, едва не отправившей его к престолу Кроноса. Лесная лекарка чистотой своей души, силой своего горящего сердца изменила сознание Великого Инквизитора, растопила лёд равнодушия, и боле не мог он оставаться безразличным к судьбам своего народа. Каждого, с кем сталкивали его вещие Мойры, через себя пропускал.