Арий Конрад вздогнул от лёгкого прикосновения руки к своему плечу. Ария, принцесса Руаны, подошла, молча встала рядом, смотрела, как крутит ветер снежные вихри.

Бессмертный перехватил её ладонь, крепко сжал, даруя уверенность и силу этим дружеским рукопожатием.

– Я расскажу тебе одну сказку, Ария, – тихо сказал магистр, – сказку о злобном тролле. Однажды, посмотрев в зеркало и увидев своё уродство, он в ярости разбил его на мелкие осколки. Налетевший ветер подхватил их, поднял ввысь и разнёс далеко по свету. Горе, кому попадёт в глаз один из них. Отныне мир будет видеться ему сквозь этот осколок, словно через кривое зеркало – всей своей чёрной, безобразной стороной. Не будет в этом мире места гармонии, красоте, любви. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, страстное, трепещущее сердце – в кусок льда…

Демира тоже стояла у окна в пустом коридоре замка и смотрела, как лютует вокруг белая вьюга. И вдруг услышала саму себя – она пела ту песнь из прошлого о злобном тролле и осколке льда. Забывшись, отрешившись под музыку метели, под стремительный танец белых хлопьев, она вспомнила то, что казалось навсегда забытым, и тихо пела, наполняя звучание простых слов своей болью, тоской о минувших днях.

Вспомнилось ей, как тяжело было на сердце тогда, в одну из ночей длинной зимовки. Сон не шёл к изголовью. Тяжёлые воспоминания мучили израненную душу. Род её был истреблён, горечь потери невосполнима, честь поругана, жажда мести терзала, не давая покоя. Она была одна, гонимая, вынужденная скрываться. Ни живой души рядом, никого на многие мили. Только снег. Большой, белый, бесстрастный, вечный. Казалось, конца не будет долгой этой зиме.

Демира тогда почувствовала вдруг, что если сейчас она не прикоснётся к кому-то живому и тёплому, она просто погибнет. Будто земля уходила из-под ног, шатался и рушился мир.

Она встала с ложа, подошла к выходу из пещеры, откинула медвежью шкуру, выглянула наружу. Всё та же слепящая белизна, всё так же воет буран, крутя снежные вихри. Демира опустила тяжёлый полог, вернулась обратно. Проходя мимо спящего волка, остановилась, взглянула на него. И вдруг опустилась на колени, коснулась рукой серой головы…

Пальцы утонули в густой шерсти. Тёплая живая сила шла от зверя, и Демира почувствовала ту силу. Будто мощная волна ударила, прошла через всё тело, затопила в себе. И так велик был тот порыв, так не похож на все те чувства, что довелось испытать за недолгую её жизнь, что замерли руки, остановились, чтобы осознать, подумать.

А волк понял всё, проник своим чутким звериным сознанием в её сердце. Поднял голову, взглянул на неё жёлтыми глазами и уткнулся чёрным носом в её раскрытые ладони. Её руки сомкнулись, обхватили волчью морду, и она почувствовала, как зверь лизнул их изнутри, прижалась лицом к его голове, и две тяжёлые слезы скатились из её закрытых глаз и упали на лоб волку, обожгли его.

Это был их первый поцелуй, Арий Конрада и Демиры. Тогда, в пещере, а не в его каменных чертогах в ночь бала накануне великого похода. И первая их ночь была тогда же, в пещере. В ту холодную метельную ночь, когда обнявшись, сплетясь телами, девушка и волк крепко спали на войлоке, согревая друг друга. И одно дыхание было на двоих, и на двоих одно биение сердца.

– Ты ушёл в буран, а я осталась, – тихо сказала Демира, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна.

От её дыхания сразу запотело стекло, прозрачные стрелы морозных узоров распустились на нём, скрывая от взора бушующую метель.

– Зверю не место подле человека, – добавила Королева, вслух отвечая своим мыслям, – но знай я, что ты человек, я никогда не отпустила бы тебя. Прижала бы к своему сердцу и держала крепко. А теперь поздно, – с тихой грустью заключила она, – теперь другие у нас дороги, у волка-одиночки и волчицы, ведущей огромную стаю… Но что за польза обрести власть над миром, а душе своей наперекор пойти?

О том же думал и владыка острова Форс, царь Феанор, глядя в буран сквозь подзорную трубу с башни прибрежного маяка. Морозом сковало в последнем беге морские волны, и снег теперь заметал их, неразличимыми делая воду и сушу. Так и души человеческие, порою сокрыты большими снегами, и не различить на первый взгляд, что там, глубоко – холодная бесплодная земля или бурлящие волны.

Руанская принцесса дала ему слово и бесстрашно обнажит меч против чудовища, дремлющего теперь на дне морском. Освободит от страшной дани жителей его острова, примет с людской благодарностью всю полновесность золотой короны и вступит на царство, но разве власть наполнит её душу? Разве дарует покой, равновесие и тихое счастье? Лишь холодом сожмёт сердце, научит дерзко щурить глаза от бьющего в лицо ветра, усмехаться зло, и поможет забыть, что когда-то могла чувствовать всё, вспыхивать от искры и гореть ясным огнём.

Норт Безликий, хозяин Ледяных Скал Безвременья, тоже наблюдал за метелью, стоя на самом Пике, где Кронос начал Отчёт Времени. Ловил студёный ветер руками; раскрыв голодную пасть, жадно заглатывал падающий снег, упивался его холодной сладостью.

Последнияя зима вступила в свои права. Её хватит как раз, чтобы неспешно отшлифовать три грани Кристалла Вселенной, доведя их число до двенадцати. А оставшиеся две он отшлифует весной… под светом последнего лунного дитя и дочери Солнца.

Норт Безликий вскинул вверх руки, сменил морду белого барса на любимый облик свой – юноши с прозрачными, будто два ледяных алмаза, пустыми, как бездна, глазами, и громко расхохотался. И смех его, будто перезвон набата, пророчащего беду, полон был злого торжества. Тонкий, пронзительный, проникающий в самое сердце, он сорвался вниз с Пика Времени, заставив жителей приграничной деревни плотнее запереть двери и ставни в своих домах. И в животном ужасе скорчиться на полу, заткнуть уши, подручного его, жалкого слабого человечка, бывшего первого министра Руаны, Дан Лукаса.

К утру стихла метель, и вернулись жители городов и деревень к своим делам насущным. Королева поехала встречать военный обоз из Кронии, не успевший добраться до столицы из-за непогоды и вставший на сутки в маленьком городке по пути. Ливий со скуки с нею увязался.

Последний из Ордена Сов спустился в святилище Гекаты служить мессу. Ария засела за книги, с его, конечно же, позволения. Что там пророчили древние предсказания? Что за чудовище такое – Дагон, откуда он взялся и почему держит под властью своей остров Форс? Какое зло породило Норта Безликого, и откуда достанет сил у лунного дитя на противоборство с ним? Ария погрузилась в чтение, и напрасно бесиха Марыся кликала её обедать, так и не дозвалась, ушла, сердито хлопнув дверью. Но потом передумала, пожалела девку непутёвую и принесла обед ей в комнату.

Царь Феанор, как метель стихла, отправился осмотреть береговые линии и долго стоял у застывшего моря, думая о юной девушке, что, дерзко усмехаясь, сорвала с его руки кольцо с рубином и надела себе на палец.

– Достанет ли тебе сил? – спросил он раздумчиво, глядя на скованные морозом волны.

Гаркана, едва утих ветер, собралась в дорогу, и напрасно бес Потанька отговаривал её не ходить, не послушала. Повязала голову тёплым платком, надела тяжёлый овчинный тулуп, пимы до колен, взяла посох и побрела по снегу. Уж ежли что вбила в голову себе, так нипочём не отступит, это Потанюшка знал, а потому поворчал, повздыхал да и поспешил следом, прыгая по сугробам да проваливаясь в них чуть не по пояс.

Долго шли до оврага. Лишь раз упросил бесёнок остановиться упрямо бредущую по снегам отшельницу, усадил на поваленное ветром дерево, поправил сбившийся на голове платок, достал из-за пазушки бутыль с молоком и кусок хлеба и заставил поесть.

Девушка подкрепилась и продолжила путь. Легче идти стало, и когда вышла к обрыву, сразу увидела на том берегу узкое алое полотнище на острие наполовину занесённой снегом пики. Без слов, без крика рванулась вперёд, остановилась на краю. Потянулась навстречу взметнувшемуся алому шёлку, что трепетал на ветру, будто живой лепесток огня.

– Достану! – решил Потанька и лохматым колобком скатился вниз по склону, Гаркана и остановить его не успела.

И получаса не прошло, как прижимала к заплаканным глазам алый шёлковый лоскут, и казалось, слышала шедший от него лёгкий запах валерьяны и мяты.

До этой метельной ночи не знала Гаркана, как сильно, оказывается, любила она Инквизитора Кронии. Когда в порыве отчаяния и безнадёжных иллюзий послала его на войну с Руаной, и узнав, что Королева сильнее и шанса на победу у Торвальда Лоренцо нет, сжалось сердце Гарканы. Но тогда ехала к нему исправить свою подлость, смыть предательство, тогда не осознавала, что трепещет не за прощение Арий Конрада, а за жизнь Великого Инквизитора. А прошедшей ночью, когда ветер донёс до неё его голос с края бездны, поняла Гаркана всё, и теперь успокаивалось, утихало страдающее от разлуки любящее сердце. Он жив, он любит её, он оставил здесь знак для неё, как надежду, как отчаянную просьбу поверить и дождаться. Ещё одна зима ожидания и надежды, но то другая зима, и она дождётся. Теперь только перезимовать, и, когда придёт весна, они будут вместе.

Королева Руаны и министр финансов встретили военный обоз в той самой деревеньке, с которой и пошло начало освободительной войны Демиры. В той корчме, где когда-то сразила дерзкая воительница наместника Пиара и собрала первый свой отряд, ожидали её будущие солдаты, коих набрал для неё Инквизитор Кронии.

Демира приняла из рук хмурого начальника отряда грамоту от Инквизитора, прочла. Подняла взгляд на Валерию, одетую, как и все солдаты, в замшевые штаны, высокие сапоги, шерстяную рубаху, жилет-щит из толстой крепкой кожи, нарукавники, наколенники. Мятежница ответно смотрела на Королеву, но взгляд её не выражал ни страха, ни почтения, а лишь живой интерес. Вот она, королева Руаны, Демира, та, что будучи вне закона, сумела подняться на самую вершину. Что решит она, какой удел изберёт для смутьянки? В её руках теперь была судьба Валерии.

– Ты, стало быть, бунтарка, поднявшая народ против своего правителя? – спросила Демира, в упор глядя ей в глаза.

– Я, – отрубила в ответ Валерия, но не прибавила, как это принято было, «моя королева», и взгляд не отвела, выдержала.

– Покажи, что ты можешь! – потребовала Демира. – Сразись с ней, Ливий, – велела она стоявшему рядом министру.

– Можно! – не возражал Ливий, с интересом разглядывая мятежницу.

Валерия презрительно сузила чёрные глаза – не понравилось ей, как откровенно пялился на неё министр Руаны.

Начальник отряда принёс два крепких шеста, дал один смутьянке, другой Ливию, кивнул:

– Ступайте на двор.

– Больно толста палка, – покачал головой министр, принимая шест, – я ж косточки ей переломаю! Вон как худа, в чём душа держится! Да как такая могла бунт-то поднять? Она и кружки с пивом в руке не удержит!

– Прикуси язык! – оборвала его Валерия. – Не терпится узнать, как я повыбью пыль из твоего толстого брюха, будто из старого матраца?

Демира фыркнула, а Ливий так и ахнул:

– Да ты ещё грозишь мне, дохлая девка? Да я ж хребет тебе переломаю!

– Попробуй, толстопуз! – усмехнулась, показывая дырку вместо переднего зуба, Валерия.

– Довольно языки чесать! – остановил перепалку властный голос Королевы. – Победишь его, мятежница, в лучших войсках моих служить станешь, к Северной Границе пойдёшь, к Ледяным Скалам. Лучший мой военачальник обучать тебя будет. Проиграешь – обозы будешь гонять с севера на юг и обратно, все два года. Ступай.

Валерия перехватила шест поудобнее, усмехнулась зло и дерзко, и пошла во двор. Следом потопал Ливий и остальные солдаты, предвкушая интересное зрелище, посмеиваясь и делая на поединщиков ставки.

Демира обвела взглядом стены корчмы. Вот здесь сидел Али Лей Хон – наместник Пиара. Она не хотела тогда биться, желала тишины и одиночества, чтобы успокоить раненую душу. Образ Арий Конрада, оставившего её, как досадную помеху на своём пути, стоял перед нею. И недолгой была битва, легка победа руки с Мечом, что Разил Без Промаха. И оглянуться не успела, ещё хрипел на полу в агонии её враг, а уж заполнилась народом старая корчма. И многоголосый хор ответил ей: «Да!» когда из самых глубин её сердца вырвался призыв: «Кто не трус, тот пойдёт со мною! Здесь есть ещё воины?»

Королева тряхнула головой, отгоняя горячую волну воспоминаний, и вышла из корчмы.

Поединщики не начинали бой, ждали её. Она перехватила взгляд Ливия, улыбнулась ему, кивнула.

Министр сбросил плащ, стал в стойку. Ещё раз оглядел Валерию и с сожалением покачал головой. Она, бледная от негодования, оскорблённая его презрением, первая, не дожидаясь сигнала к бою, бросилась в атаку, и метким был удар её, хорошо приложила Ливия. Хоть и успел он в последний миг отвести удар её, и вскользь пришёлся он, а только едва ему ключицу не сломала тощая девчонка.

– Ах ты козявка, титька тараканья! – ахнул Ливий, размахнулся, палку из её рук выбить хотел, да не тут-то было, извернулась Валерия, ушла из-под удара и пригрела противника по другому плечу. Толпа одобрительно взвыла.

– А козявка-то, кусачая! А, министр? – выкрикнул кто-то, и солдаты дружно расхохотались.

Ливий, красный, всерьёз уже разозлившийся, молча пошёл в атаку, но – лишь Демира это видела – не противницу бил, а только обезоружить стремился, нападал, выматывая напором. Со стороны гляделось, как будто бы он бил прицельно, а ей всякий раз удавалось отразить удар.

И вот, улучив миг, когда дала знать о себе усталость, ослабло внимание Валерии, сбил её с ног министр Руаны. Но она почувствовала, что некрепко прижимает он её руки к земле, рванулась, и опять поняла – поддаётся. Легко ударила его ногами в грудь, сбила с ног, вскочила, села сверху, придавила к земле.

– Победила! – ахнул громко Ливий. – Ах ты, вошь бесхвостая!

– Ты ж поддался мне! – процедила она, низко наклоняясь к нему. – Зачем, министр?