– О, Гаркана, дитя моё чистое, что я наделал, как я посмел…

– Позднее раскаяние, Справедливейший. После драки кулаками не машут, – она перевернулась на живот, смотрела на него, улыбалась. Иная Гаркана, обновлённая, Женщина, вкусившая сладость первого своего греха. – О, если бы через такую боль и такую кровь ты проводил своих обвиняемых, – она весело рассмеялась, – то без работы палачи бы остались! Ведьмы сознались бы во всём!

– Вот как! – расхохотался Инквизитор. – Ох, и сильна ты, Гаркана, в своей хрупкости и красоте нежной. Ты крепче меня по духу, и поражённой быть не желаешь? Что ж, ночь только спустилась на столицу, и времени у меня достаточно. Ты ещё попросишь пощады, это я тебе говорю, Торвальд Лоренцо, Великий Инквизитор Кронии! – и губы его вновь сливаются с её губами, и спускаются к шее, змейкой скользят по ней, и ласковые пальцы сильных рук касаются самых чувствительных струн её тела, заставляя звучать их прекрасной музыкой. И остановилось время. И замерла в небе луна.

– Как я отпущу тебя теперь, Гаркана? – горечь и боль в его голосе слышались. Первая розовая полоса прочертила предрассветное небо. – Как жить без тебя? Как встречать каждый день, думая о тебе? Где ты, как ты? Быть может, ты понесёшь моё дитя после этой ночи…

– Если так случится, я дам тебе знать, – она потянулась к нему, поцеловала, – зиму перезимую с разбойниками, – сказала, – а весной, если захочешь, ты найдешь меня. Если я нужна тебе буду, ты останешься со мной. У тебя хватит времени, целая зима впереди для осознания своей власти и своей силы. Ты поймёшь, что тебе нужно.

– Поспи, – попросил он, – поспи хоть час. Стража набегалась, ища убийцу, и продрыхнет до полудня. Поспи, любимая, ведь в дорогу тебе. Я постерегу твой сон.

– И просыпаться не захочется, – Гаркана перехватила его руку, прижала к губам, покрыла поцелуями, – как я счастлива, Торвальд! Я сберегу в своём сердце это счастье до новой встречи с тобой. Нет расстояния, слышишь? И времени нет! Ты здесь, – она прижала его руку к своему сердцу, – и я здесь! – коснулась рукой его груди. – Мы всегда будем вместе.

– Да, – кивнул он, – и слово даю тебе, Гаркана, не будет в жизни моей другой женщины. Никто, кроме тебя.

– Я знаю, – она улыбнулась, – ты твёрд в своих убеждениях. И если любишь что, то навсегда.

– Спи. Ты спи, – его большая рука нежно коснулась её рыжих волос, погладила, – рассвет скоро. Засыпай.

Гаркана закрыла глаза, и тот час же поплыла по волнам сна, согреваемая теплом его сильных рук. Великий Инквизитор Кронии смотрел на неё, и тяжёлая тоска накипала в его сердце. Ему дана власть, и он придумает, что сделать, чтобы Гаркана была с ним. Нет, в городе она не останется, задохнётся в пыли замков без вольного ветра. И ему к ней нельзя, разве что вечными странниками, каждый день в пути, по свету и вне закона. Он придумает, найдёт способ. Хорошо, что она перезимует с разбойниками, они уберегут её от беды, спрячут от солдат.

Тонкие её пальчики покойно лежали в его большой ладони. Она так и заснула, держа его за руку. Холодом обдало Великого Инквизитора, когда он вдруг представил себе эти пальчики в тисках палача. Как же сильно она любила его, что отважилась пойти в город, не убоялась стоять в толпе, где были солдаты, проследила путь до его дома! И вот теперь, отдав ему всю себя, спокойно спит на его руках, и счастлива.

Он шёл к этой власти, как одержимый, встать выше всех, получить все права, чтобы потом отыскать её и знать, что теперь она в безопасности. Но даже мечтать не смел о такой награде в свой первый день восхождения на вершину! Возврата к прошлому не будет, это сейчас он понял ясно. Боле никогда не сможет он подписывать недрогнувшей рукой чей-то смертный приговор. Иной властью создаст порядок, на уважении к Закону, а не на страхе.

Судьба милосердная привела её к разбойникам. Должно, врачевала кого из них, вот и оставили у себя жить, оберегая и любя. Лучше и не придумать. Пусть живёт с ними до весны, обучается искусству войны, чтобы защитить себя. Надо же, сумела свалить его с ног, и горло перерезала бы, будь он врагом её. Инквизитор усмехнулся, погладил нежно белое плечико Гарканы, обрызганное золотыми капельками веснушек. Сколько ночей провёл он без сна, ибо невыносимо было думать, что станется с нею, такой беззащитной, слабенькой, если её схватят солдаты. Его солдаты. С разбойниками она в безопасности. Пусть только уйдёт скорее из этого города.

Вспомнилось, как менее года назад отпустил он на свободу старого волхва, когда тот сказал ему: «В твоё сердце придёт такая любовь, Инвизитор, что ты не устрашишься на костёр взойти ради этой любви!» Тогда каменные застенки сотрясались от хохота, смеялись все, и палачи, и писарь, и лекарка Познана, и Юстинус Мор, и он сам, Инквизитор Торвальд Лоренцо. И когда смог остановиться и отдышаться, только и молвил в изнеможении солдатам: «Гоните в шею безумного старика! Пусть уходит! Инквизиция Кроноса не судит сумасшедших, они не виноваты в своём безумии!» И никто не возразил ему, ибо немыслимо было – Железный Тигр способен полюбить? Да только из ума выживший смел молвить такое! А слова волхва оказались пророческими. Найти бы теперь старца, в ноги поклонился бы ему Великий Инквизитор, благодарность бы свою принёс и прощения попросил.

А небо всё светлело, и вот уже первые лучи солнца скользнули по закрытым ставням окна, проникли сквозь узкие щёлочки, золотом заиграли в рыжих волосах Гарканы. Инквизитор замер, любуясь, и с тяжёлым вздохом наклонился к ней, чтобы разбудить поцелуем. Пора было.

Девушка открыла глаза, увидела его, засияла вся и потянулась навстречу, ласковая, разнеженная недолгим сном.

– Не начинай, Гаркана, – пробовал было возразить он, но её губы коснулись его губ, и он уже знал – не остановится.

И опять они любили друг друга, нежно, трепетно, и после он долго не мог отпустить её, всё прижимал к себе, зарывался лицом в рыжие волосы, вдыхая их тёплый солнечный запах.

Потом она ела хлеб и пила простоквашу прямо из кувшина, пролила на грудь, смеялась. Потом он помогал ей умыться, она брызгалась в него водой, хохотала. Одеться помог, усишки беличьи наклеить, спрятать волосы под берет. И смотрел на неё, смотрел, не отрываясь, таким взглядом, как смотрят на божество, на рождение чуда, на то, что случилось вопреки всему, и больше никогда не повторится.

После спустились по лестнице, вышли через заднюю дверь. Гаркана увидела перед собою каменную стену тупика, остановилась, обернулась в недоумении к Инквизитору.

–Наколдуй, ведьма, чтобы стена открылась, – усмехнулся он в ответ, но в голосе его не было иронии, а только тёмная горечь.

Гаркана порывисто шагнула к нему, положила руки на плечи, потянулась вверх, поцеловала горячо.

– Так подойдёт, Справедливейший?

– Подойдёт, – кивнул Инквизитор. Глаза его вновь застыли холодными ледышками, иглами острыми сверкали. Гаркана уже научилась понимать этот взгляд. Ему было так же тяжело расстаться с нею, как и ей с ним.

Инквизитор взял её за руку, подошёл к стене, нажал ладонью на каменный выступ, и узкая дверь с тяжёлым скрежетом открылась наружу. Высокий бурьян рос за нею, с головой скрывал.

Он шёл впереди, сминая высокую траву, она следом, пальцы их рук тесно переплелись между собой. Шли молча. Как тогда. Широкий был пустырь, никому не пришло бы в голову искать здесь Великого Инквизитора Кронии и рыжую ведьму, объявленную вне закона.

Солнце уже высоко стояло в небе, когда остановился Инквизитор и сказал:

– Дальше возьми левее, и ты выйдешь на дорогу, – потом снял с плеча дорожный мешок, повесил ей на плечо.

И сила, которой невозможно противостоять, уже бросила их в объятия друг друга, и руки гладят руки, и глаза смотрят в глаза, и губы касаются губ, и единым стоном вырывается из груди отчаянный призыв:

– Только дождись!

– Только приди!

И она отталкивает его, потому что уйти может только так, будто сорвавшись со скалы в бездну, но он удерживает её за руку.

– Подожди, послушай, Гаркана, это важно, я должен сказать тебе.

Серо-зелёные глаза впиваются в него, смотрят жадно, впечатывая в сознание дорогой сердцу облик.

– Я не потому тогда отпустил тебя на свободу, что ты забрала мою боль. Нет. Если бы ты ничего не сделала, если бы даже ненавидела меня и осыпала проклятьями, я всё равно бы вывел тогда тебя из тюрьмы. Ты знай, – говорит Инквизитор.

Она всхлипнула, тяжело, задавленно, закрыла рот ладонью. Нет сил. И боль в груди такая, будто рвёшь по живому.

– Что ты стоишь, смотришь? – он почти кричит. – Иди!

Её рука всё ещё в его ладони, она смотрит на него, делает шаг, останавливается. Он отпускает её руку, с усилием размыкает пальцы, чувствует, как выскальзывает хрупкая ладошка. И вот в руке уже пусто, и долго ещё сердце будет хранить воспоминание о том, как сплетались меж собою их пальцы, и как тепло в душе было, как наполнено счастьем.

Она поворачивается, идёт вперёд. Высокие стебли лебеды смыкаются, скрывая её. Инквизитор стискивает зубы, упрямо вскидывает голову вверх, смотрит на небо, и мысли уходят ввысь, и верится ему, что слёзы от того, что яркий солнечный свет режет глаза.

Гаркана шла навстречу солнцу, и свинцовая тоска билась в её сердце, как штормовые волны разбиваются о высокий причал, и разливалась внутри, обжигала холодом. Она и слёз своих не замечала, и дороги не видела, хотя давно уже шла по ней, и далеко уже отошла от города, пока успокоилась, пока холодный осенний ветер остудил пылающие щёки.

Разбойники дожидались её ещё вчера вечером, уговор был такой, и должно, Рона рассержена, увела уже свой отряд, оставив одного-двух ей в охранители, ждать у дороги. Попадёт ей от Роны. Гаркана ускорила шаг. Тёплая удалась осень. Зима ещё не скоро придёт и будет недолгой.

Стая ворон взлетела в небо, хриплым карканьем наполнила воздух. Девушка зябко поёжилась, отгоняя дурное предчувствие. Обернулась назад. Дорога была пуста. Она шла одна, и так вдруг стало тяготить её это одиночество, что Гаркана пустилась бежать, в надежде нагнать, встретить хоть кого-то, странника, возницу, бродягу, живую человеческую душу.

Она бежала долго, запыхалась и вдруг остановилась, так резко, что едва не упала. Будто дорога кончилась вдруг, и стеклянная стена встала перед нею, и об неё разбилась с лету Гаркана. И сердце будто перестало биться, и кровь застыла в жилах от увиденного.

Ряд высоких столбов был вкопан по обе стороны дороги, а на столбах в петлях висели разбойники атаманши Роны. Все. Здесь были все. Не ушёл никто. Должно, напоролись на патруль, и сражались отчаянно, до последнего, земля была залита кровью, и вешали солдаты уже смертельно раненых или мёртвых. Чтобы опозорить, в назидание путникам, дабы и в мыслях смуты чтоб не имели.

Вот Посран, вся рубаха в крови, глубокая рана в боку. Умер в бою, как воин, а болтается в петле, как трусливая собака. Лихоня, тот самый разбойник, которого Гаркана с того света вытащила, к жизни вернула. Теперь уже не вернёт, не излечит. Убит Лихоня ударом в сердце. Гурьян, Влас, Йен, все, все тут. И Рона! Мечом истыкано большое тело, три раны, в грудь, в плечо, в живот. Простоволосая и без юбки! Повесили в нижней рубашке, глумясь над атаманшей разбойников. На обозрение выставили голые икры толстых ног, большие растоптанные пятки чуть покачиваются под весом грузного тела. И башмаки стащили, падальщики подлые.

Гаркана видела внутренним взором, как это было. Как взяли в кольцо, отрезав от остальных, как сражалась насмерть, стоя, как скала, смеясь в лицо солдатам, как бесновались они в злобном бессилии, но достать не могли. О, как хотели взять живой воеводу разбойников, и всем отрядом насиловать и топтать дерзкую бабу в дорожной пыли! Не вышло. Кровью истекла в сражении, и тогда уже поглумились, повесили её в исподнем, если не тело живое осквернить, так хоть мёртвый облик грозной атаманши. И с Гарканой было бы то же, если бы она пришла вчера в условленное место, а не осталась на ночь с Инквизитором.

Придавленная горем, она упала на колени, застонала, завыла, судорожные рыдания рванули грудь.

– Поплачь ещё тут, босяк приблудный! – услышала Гаркана над самым ухом. – Что воду льёшь, убогий?

Грубые руки подняли её под мышки, поставили на дорогу. Дозор, охраняющий казнённых, стоял перед нею – два пьяных солдата.

– О ком рыдаешь, о лиходейке-душегубице? – нахмурил брови старший. – Никак, хочешь, чтобы тебя рядом повесили, такого сердобольного? А то повиси рядышком, пожалей её!

– Да гони придурка в шею, Леван! – заржал второй и приложился к бутылке. – Не видишь, юродивый он, над разбойниками рыдает!

Солдат брезгливо развернул Гаркану за плечо, нагнул и поддал ей под зад щедрого пинка:

– Пшёл вон, щенок! Ступай к своей мамаше клопов на печи давить!

Гаркана полетела вперёд, едва не упала, но удержалась на ногах, выпрямилась и побежала по дороге, всхлипывая, давясь слезами. Свист и пьяный хохот дозорных подгоняли её, и она бежала, покуда их голоса не затихли. Потом остановилась, упала в бессилии на дорогу и зарыдала в голос.

Вот она, власть и сила Инквизиции. Её товарищи мертвы, а она жива лишь по воле случая. Если бы дозорные решили повесить её, то болтаться бы ей сейчас в петле рядом с Роной, и не спасла бы, не защитила её любовь Великого Инквизитора. Да, за ним верховная власть, и всё-таки не под силу власти той наделить его сотнями глаз и ушей, чтобы быть повсюду, следить за всем. Не может он оградить её от бед, бессилен защитить от бесчестия и смерти.

Страшная правда открывалась Гаркане. Нет будущего у такой любви, да и как самой любви быть, когда ты по лезвию ходишь, а тот, в чьих руках жизнь твоя, слаб и слеп в неведении? Он прав, по разные стороны они, и не быть им вместе.

Рона, бедная Рона, на смерть привела в Кронию отряд свой. Они из-за Гарканы погибли. Если бы пришла она вчера, как условились, то все бы теперь были живы. Но она осталась с Инквизитором. А они ждали её у дороги до утра, а встретили гибель свою. Любовь Гарканы погубила их всех. Она виновна в их смерти. И не искупить, не исправить. И непогребёнными останутся их тела, вороны расклюют их, шакалы растащат. Даже после смерти не будет им упокоения. Эта мысль новой болью ударила в истерзанное сердце Гарканы.