Меч судьбы

Три дня Гаркана блуждала по лесам, ночуя в укромных местах, на четвёртый всё же ослушалась Инквизитора и пошла в свою деревню. Всё вышло, как он и говорил: мёртвое, остывающее пепелище встретило её. Не было больше её деревни. Гаркана простилась с ушедшими в Лету сородичами, поклонилась месту, что давало ей приют и пищу, и ушла отсюда прочь, навсегда.

Она держала путь к Северу, шла наудачу, надеясь в пути отыскать пещеру или какое другое место, где ей захочется поселиться и жить. Запасы еды, что дал ей Инквизитор, иссякли, Гаркана питалась стеблями папоротника, первыми летними ягодами, случалось ей находить и птичьи яйца. А через два дня пути она почувствовала, что слабеет и испугалась, что может заболеть и сгинуть тут, в лесу одна. Нужно было скорее найти жилище, сложить очаг, ставить силки на лесную птицу, собирать травы, начинать жить сначала.

Гаркана брела через лес, думая о том, что переночует последнюю ночь без крыши над головой, а завтра, если не выйдет к реке, то отыщет родник и подле него построит хижину. Она устала и присела отдохнуть под большим дубом. Достала из мешка пригоршню прошлогодних орехов, тёмных, высохших, стала очищать их и есть.

Топот копыт коней послышался вдалеке, и Гаркана в смятении вскочила, уронив свои орехи. Солдаты Инквизиции! Они всё же настигли её! Она бросилась бежать прочь от этого топота, но он будто спереди послышался. Она бросилась обратно, и опять – будто наперерез ей скачут.

Кустарник рос невдалеке зелёной стеной, и Гаркана побежала было к нему, схорониться в листве хотела, но волосяная петля захлестнулась на плечах её, и сильный удар сбил с ног. Она упала, силилась подняться, не смогла, верёвка обвилась вокруг тела, опутала паутиной.

– Попалась! – услышала она торжествующий крик.

Гаркана увидела заросшего чёрной бородой мужчину, он спешился и подошёл к ней. Лес наполнился голосами, конским топотом. Все всадники были вооружены, но не похожи на  солдат. Одетые в хорошие, дорогие одежды, но давно не стиранные, и сами бородаты, грязны, громко ругались, хохотали.  Гаркане встретились разбойники, хрен редьки не слаще, но всё ж чуть лучше, чем солдаты.

– О, какая лесная птица в твои силки залетела, Посран! – ржали они. – Рыжий цыплёночек! Денег, ясно, у неё нет, а остальное-то всё при ней!

Щипая за бёдра и грудь, разбойники подняли её на ноги, вертели, разглядывая, гоготали в восторге. Гаркана испуганно смотрела на них, тщилась сказать, что у неё есть деньги, то золото, что дал ей Инквизитор, она откупится, лишь только пусть отпустят! Но слова её тонули в воплях и хохоте.

И вдруг грабители отпустили её и разбежались в стороны, будто им приказал тот, кого они слушались беспрекословно.

Большой серый конь возник перед нею, и на спине его сидела грузная немолодая женщина в красном платке, повязанном назад. Гаркана и не поняла бы, что это женщина, так сильно загорело её лицо, так сурово были сдвинуты над переносьем брови, тяжёл подбородок, и чёрные усики росли над верхней губой; если бы не огромная грудь, накрест перевязанная богато расшитой бархатной шалью. На поясе её висели две кривых сабли и полдюжины ножей были заправлены за ремень перевязи. Это была атаманша разбойников.

– Ты кто, дева? – густым басом спросила она. – Откуда ты здесь?

– Лекарка я, Гаркана, из деревни Туры, – торопливо отвечала Гаркана, – той, что сожгли солдаты Инквизиции, и сама я спасаюсь от их суда, иду, куда глаза глядят.

– Лекарка, говоришь? – усмехнулась атаманша. – А ну, поглядим, какая ты лекарка! Посран! Ты её нашёл, ты и вези!

Разбойник в чёрной бороде довольно загоготал, сгрёб Гаркану в охапку, забросил на спину коня, как вязанку хвороста, и пустился вскачь.

Её привезли в разбойничье логово. В лабиринте пещер в скале, отвесно стоящей над рекой, жили разбойники. Гаркану завели в маленькую каменную комнату, она увидела деревянный топчан с соломенным матрасом и неподвижно лежащего мужчину с заострившимся, бледным лицом. Атаманша откинула шерстяное покрывало, укрывающее больного. Пропитанная кровью полотняная повязка закрывала правый бок раненого, и сладкий запах гнили шёл от неё.

Атаманша сняла повязку и показала рану, открытую, воспалившуюся, сочащуюся вонючим гноем.

– Видишь? Исцелишь его, лекарка, награжу щедро. Не исцелишь – вон, – она хмыкнула, чуть кивнув головой в сторону входа в пещеру, где стояли разбойники, – ребятам моим отдам на потеху.

– Дай мне кусочек хлеба, – взмолилась Гаркана, – я так голодна, что едва стою на ногах. Ты хочешь, чтобы я его врачевала, а мне самой лекарь нужен!

– Принесите ей поесть! – велела атаманша. – И всё, что надо будет для врачевания, дайте!

Трое суток Гаркана провела подле раненого, тут же у его ложа и спала, и ела, и уняла-таки жар, остановила воспаление, и на рассвете четвёртого дня больной открыл глаза и слабым голосом попросил воды. Разбойники захлопотали вокруг, а лекарка, шатаясь от слабости, вышла из пещеры на воздух и села на камень.

Атаманша Рона, в кожаных штанах и рубахе из дорогого тонкого шёлка, тоже сидела у пещеры на войлоке, пришивала к седлу золотые бляшки.

– Глянь, дева! – показала свою работу. – Красиво?

– Не знаю… – рассеянно отозвалась Гаркана, – не понимаю.

– Чистая ты, – усмехнулась атаманша, – аки горлица в поднебесье. Не нужно тебе золото. Оставайся с нами, лекарка, идти тебе некуда. Ты такая же, как мы.

– Нет! – вскинулась Гаркана. – Я не лиходейка и не разбойница!

– А для закона ты с нами наравне, – не обиделась Рона, – преступница, и схватит тебя Инквизиция, костра тебе не миновать! Знаешь, какой он, Инквизитор Торвальд Лоренцо? Железный Тигр, люди сказывают, сущий Дракон!

– Торвальд Лоренцо отпустил меня на свободу, – вздохнула в ответ Гаркана, – вывел за городские стены ночью и отпустил. И коня дал, и денег дал.

– Чем же ты опоила его, лекарка?! – захохотала басом атаманша. – Да не ведьма ли ты, что влюбился в тебя Инквизитор?

– Это я, Рона, влюбилась в Инквизитора, – Гаркана прижала ладонь к сердцу, будто болело у неё, – днём и ночью о нём думаю, и так душа тоскует…

– Э, дева, да ты и впрямь больна! – командирша разбойников внимательно оглядела свою гостью. – На-ка, – она подняла стоявшую рядом бутыль с вином и протянула девушке, – выпей-ка. А то трое дён подле больного просидела, эдак и самой недолго занедужить.

– Нет, я здорова, Рона, – Гаркана отвела её руку, – а боль сердечная, она уйдёт, нужно лишь время…

Всё лето и осень прожила лекарка у разбойников. Стряпала еду, убирала в пещере, ждала их с разбойничьих набегов, врачевала заболевших. Её не обижали, берегли, давали лучшие куски, задарили драгоценностями. Не нужны они были Гаркане. Вот увидеть бы хоть на миг ледышки синих глаз Инквизитора… И тут же одёргивала себя. Он простился с ней, навсегда простился. Не давал клятв и обещаний, не признавался в любви. Поцеловал? И что же? Что значит тот поцелуй? Ведь не любовь же это?

Видя, как истомилась Гаркана, как рассеянна, как порой уходит в себя, ничего вокруг не слыша, атаманша Рона сжалилась над нею.

– Хочешь Инквизитора своего увидеть, дева? – спросила как-то за ужином.

Девушка встрепенулась, едва не облив себя узваром из кружки.

– Как? – только и выдохнула.

– О! – атаманша обернулась к вмиг замолчавшим разбойникам. – Видали, что с девкой делается? Сами никогда так не попадайтесь, а то пропадёте, фу! – она плюнула в пустую тарелку баранью кость. – И ломаного гроша за вас не дадут, ни за что пропадёте!

– Как я могу увидеть его, Рона? – Гаркана схватила командиршу за локоть.

– В Сварога день в Кронии пройдёт пышное шествие Инквизиции, – важно произнесла Рона, – по главной улице города пройдут солдаты, судейские,  и Торвальд Лоренцо твой… – атаманша замолчала, наслаждаясь впечатлением, и закончила, – Великим Инквизитором назначен будет!

– Ох… – Гаркана побледнела, – сломает его бремя такой власти!

– Всюду будут гуляния, ну, и мы поедем. Переоденемся, да под шумок пошебуршим там по толстым кошелёчкам! – радостно закончила Рона под дружный хохот разбойников.

Настал Сварога день, первый день последнего месяца осени. Уж и листва вся облетела с деревьев, уж и землю утрами иней прихватывал, и почти подготовилась к зиме Гаркана, насушила трав, наварила мазей, осталось только собрать ей белые камешки со дна реки, плоские, гладкие, скругленные водой, хранящие в себе речную силу. Сделать это следовало до того, как лёд закуёт реку серым панцирем. Ещё было время.

До Кронии два дня пути было. Порешали и согласились, что доедут до города, разбредутся по постоялым дворам по трое, а после шествия встретятся за городскими стенами.

Рона нарядила Гаркану мальчиком, рыжие волосы спрятала под потрёпанным бархатным беретом, наклеила реденькие усишки из беличьего хвоста, дала штаны, рубаху и мешковатый, скрывающий фигуру старый камзол с отпоротым галуном. Гаркана подпоясалась верёвкой и превратилась в молодого подмастерье, живущего у хозяина на подхвате за кусок хлеба.

Разбойники весь вечер накануне дороги стригли бороды, мылись, наряжались, кто во что горазд:, в ремесленников, крестьян, так, чтобы легко можно было смешаться с толпой. Рона, хихикая, напялила на себя льняную вышитую рубаху, цветастую юбку и белый передник и повязала на голову белый чепец.

– Глянь-ка, дева! – обратилась к Гаркане и взяла в руку корзину. – Богатая крестьянка! Веришь?

– Верю! – лекарка так и ахнула, как преобразилась грозная атаманша в домашнюю тётушку.

– Чем торгуешь, Рона? – разбойник Посран заглянул к ней в корзинку. – Что там у тебя? Почём яички?

–Своих нешто мало? – цапнула его за штаны командирша. Разбойники радостно заржали. Гаркана устыдившись, отвернулась, она никак не могла привыкнуть к их грубым шуткам.

Два дня дороги она почти не запомнила, вся в мыслях о предстоящей встрече. Так глубоко уходила в свои грёзы, что порою не слышала, что её окликают, говорят с ней. «Не в себе дева, качала головою Рона, – кабы худа не было…»

И вот выходят уже с постоялого двора на окраине Кронии, где они – хозяйка и работник ночевали, спешат к площади Правосудия. До рассвета вышли, чтобы поспеть, занять лучшие места. Гаркана была так взволнована, что ничего не могла съесть, тщетно Рона уговаривала её.

Процессия должна была проследовать из ворот тюремной крепости до храма Кроноса. Рона с Гарканой встали где-то на середине пути, выбрали место с хорошим обзором, куда уже стекались зеваки. Потом пришли солдаты, стали по обе стороны улицы, зорко следя за порядком.

Рона поглядывала за толпой, вычисляя горожан побогаче, потом, видя, что Гаркану шатает от волнения и слабости, усадила её на камни мостовой, очистила от скорлупы варёное яичко, дала лепёшку и силком заставила поесть.

Долго ждать пришлось. Переходили с места на место, слушали, как ржёт и зубоскалит толпа, сами в разговоры не вступали, чтобы лишнего внимания к себе не привлекать, чтобы никто их не запомнил.

И вот в дальних рядах гомон стал стихать, солдаты скрестили пики, отсекая толпу от дороги. Троекратный рёв труб и мерная дробь барабанов  послышались вдалеке, толпа колыхнулась, качнулась вперёд, и процессия появилась в конце улицы.

Солдаты в сверкающих на солнце доспехах и красных плащах, расшитых золотыми знаками Кроноса, шагали впереди и несли знамёна Справедливости, за ними шествовал Суд Инквизиции, все в парадном облачении – Инквизиторы и их помощники, писари и секретари. Следом ехала золотая колесница, запряжённая парой чёрных коней в золочёной сбруе, а на ней, гордо выпрямившись, стоял он, новый Великий Инквизитор Кронии, Торвальд Лоренцо.

Вскинув упрямый подбородок, смотрел вперёд, не мигая, ледышками синих глаз заживо замораживал. И толпа смолкла, застыла под этим взглядом, со страхом и трепетом глядя на Справедливейшего, на вершителя правосудия, распорядителя жизней, наместника Кроноса, творящего Закон и Порядок. Алая мантия, расшитая золотыми серпами и крестами, шлейфом струилась вниз, золотой обруч опоясывал его лоб, ветер трепал тёмные волосы, и правая рука Великого Инквизитора вперёд была простёрта и сжата в кулак, и перстень с Печатью Правосудия зловещим свинцом блистал на ней. И толпа невольно склонилась долу под тяжким символом Закона.

Гаркана, увидев Инквизитора, казалось, забыла, как дышать, жадно впилась в него глазами, вбирая в себя его грозный облик. Лоб Великого был спокоен, взгляд тяжёл, угрюм, но боли в нём не было, и лекарка облегчённо, шумно выдохнула.

Палачи следовали за колесницей Инквизитора, и конный отряд солдат со знамёнами замыкал шествие. Трубили трубы, били барабаны, и тёмные тучи низко висели над процессией, и солнечный луч, пробившись сквозь них, падал на колесницу Великого Инквизитора, окрашивая её алыми отблесками, добавляя зловещей торжественности его облику.

Рона, воспользовавшись тем, что внимание толпы полностью отдано зрелищу шествия, ловко срезала кинжалом с полдесятка кошельков с поясов ротозеев и спрятала их в недрах своей юбки. Обернулась, ища взглядом Гаркану, пора было уходить, ан, глядь – девушки и след простыл.

А Гаркана пошла за процессией, смешавшись с зеваками, и дошла так до храма Кроноса. Теперь оставалось только ждать окончания церемонии и наступления вечера. У храма слуги щедро раздавали городским бездельникам хлеб, мёд и вино, и довольный люд напивался допьяна тут же, восхваляя щедрость Великого Инквизитора, и вознося благодарения Всевышнему Кроносу. Гаркана тоже взяла краюшку хлеба и кусок мёду, но вино пить не решилась, боясь свалиться в сон и не выполнить того, зачем пришла сюда. Она долго ждала, переходила с места на место, посмотрела, как пьяницы играют в кости, её пару раз подзывали окриком: «Эй, парень!», предлагали выпить во славу Справедливой Инквизиции, и Гаркана делала вид, что пьёт со всеми вместе, тайком выливая вино на землю.

Наступил вечер, сумерки спустились на землю, и на улице зажгли факелы. Наконец, тяжёлые железные двери храма отворились, на улицу в сопровождении солдат вышел Торвальд Лоренцо в той же богато расшитой алой мантии, струящейся по полу и золотым обручем на голове.