Hurricane — SATV Music

Утро начинается с серого неба и тишины в голове. Впервые за несколько дней я не слышу этого проклятого звона, и тишина кажется почти осязаемой — как одеяло, в которое можно закутаться с головой и не вылезать. Но я вылезаю. Собираюсь быстро, без обычной утренней борьбы с собой. Заспанная женщина с короткими голубыми волосами, взглянувшая на меня из отражения в зеркале, совсем не похожа на Ринку, но и на меня тоже не очень-то похожа. Я теперь новая — странная, незнакомая. Некоторым природой дано полезное умение после любых невзгод восставать из пепла, как птица Феникс, но я просто склеила себя из осколков, руководствуясь принципом «и так сойдет».

Из Владивостока выезжаю рано. Город еще сонный и тихий, машин на дорогах совсем немного. Залитая весенним солнцем трасса вьется вдоль побережья. Через час я расслабляюсь настолько, что включаю музыку погромче и подпеваю знакомым песням. Как мало, оказывается, было мне нужно: дорога, одиночество и хрупкое ощущение свободы. Сопки, покрытые пушистой зеленью, тянутся к небу, а где-то там, за ними, город, в который я клялась не возвращаться, но возвращаюсь.

Странно, но эта мысль не вызывает паники. Только глухое, ноющее чувство где-то в груди — там, где год назад была открытая рана. Одуванчикам на моем пепелище не вырасти, но я научилась с этим жить. Пора смириться. Костя сделал выбор, пусть и не в мою пользу. Светочка оказалась ближе и понятней. Война за внимание Семенова закончилась, не успев начаться. И я должна признать поражение. Не потому, что слабая. А потому что, если человек по-настоящему дорог, его счастье должно быть важнее собственной боли. Мне должно быть достаточно того, что Костя существует в этом мире, что он жив-здоров и у него всё хорошо. Даже если это «хорошо» — не со мной и от этого внутри всё переворачивается.

Дорога достаточно длинная, чтобы я успела себя в этом убедить, и тревога сменилась смирением. Я решу вопрос с Вертинской за полчаса, максимум час. И сразу обратно — причин задерживаться у меня нет.

Серая легковушка обгоняет по второй полосе и подрезает так резко, что я едва успеваю вывернуть руль. Чертыхаюсь, уже на обочине, переключая рычаг коробки передач. Заметив, что легковушка припарковалась впереди, выскакиваю из Гелендвагена:

— Совсем с ума посходили? — рявкаю я, пока на обочине оседает поднятая колесами дорожная пыль.

Водитель легковушки тоже выходит. Невысокий, коренастый, в форме сотрудника следственного комитета. Я открываю рот, чтобы возмущенно выдать ему всё, что думаю о таких гонщиках, но слова застревают в горле, потому что он возмущен ничуть не меньше:

— Малина, ты почему не отвечаешь нигде и трубку не берешь!

Тетерин упирает руки в бока, и смотрит с таким видом, будто это его только что подрезали. Выдыхаю, и злость уходит так же быстро, как появилась. Улыбка получается виноватой. Я ведь не отвечала потому, что боялась узнать про Костю. А теперь всё равно знаю о нем куда больше, чем хотела бы.

— Извини, Паш. Хотела перезвонить, но совсем замоталась. — Я делаю шаг навстречу, а он тут же сокращает дистанцию, заключая меня в теплые дружеские объятия. Мы не виделись целый год, а обещания приезжать в гости я не сдержала. Уткнувшись носом в форменную куртку, интересуюсь: — У тебя всё в порядке?

— Я бы так не сказал. — Он отстраняется и смотрит пристальным взглядом. В нем нет недовольства, но что именно есть — не разобрать. — Мне на днях дело по Тихомирову из суда вернули.

Смотрю на него, не веря. Тишина в голове взрывается гулким барабанным ударом. Вина Тихомирова в убийстве Арины и Саши была полностью доказана. В суде не должно было возникнуть проблем. Кто посмел сомневаться в виновности убийцы?

— Что значит вернули? — голос звучит глухо и неуверенно. — Он же всё признавал! Я сама с ним разговаривала, он признает вину…

— А он и признает. — Пашка закатывает глаза, прислоняется к капоту своей машины, скрещивает руки на груди. — Но адвокат усмотрел признаки группы. Подал ходатайство — и вуаля. Я получил нагоняй от Князева и Крылова, испортил статистику следственного отдела, и дело Тихомирова снова у меня на столе. Просто какая-то магия вне Хогвартса!

— Подожди… — Я лихорадочно перебираю в памяти детали расследования. — У Валентина же был адвокат по назначению, его защищать никто не брался. Какое еще к черту ходатайство?

— А это не адвокат Тихомирова, — разводит руками Пашка. — Это адвокат потерпевшей стороны. Лазарев.

Эта фамилия мне знакома. Год назад она всплывала в деле о несуществующей ОПГ. Лазарев защищал Арсения Богачева. Того самого Богачева, к которому у меня самой остались вопросы. А потерпевшая сторона по делу Тихомирова — я. Но, к сожалению, не одна.

— Я не знала, Паш, — говорю я, и в голосе появляется что-то, похожее на извинение.

— Теперь знаешь. — Он пожимает плечами, и в этом жесте усталая покорность судьбе. — Я не в обиде, Малина. Если это и правда группа, я не против, если Тихомиров получит больше. Да и Князев с Крыловым меня не очень-то сильно ругали. Так, для галочки. Просто если тебе что-нибудь станет известно — дай знать, хорошо?

Я с сомнением киваю, пытаясь уложить новость в голове. Дело Тихомирова снова расследуют. Теперь направить его в суд можно будет, только выполнив указания прокурора и доказав, что убийство совершено группой лиц. Кто-то указал Тихомирову на Арину. Кто-то привел его к ней. И этот кто-то до сих пор на свободе. Костя когда-то первым это предположил и наверняка в конце концов докопался бы до правды, но Костя уволен. Да и правда ему теперь, наверное, не нужна.

Тетерин живо и искренне интересуется моей нынешней жизнью, а я с осторожностью любопытствую о делах в отделе. Боюсь, что он упомянет Костю, но Паша рассказывает, как Скворцов получил новый выговор, Осипов — повышение, а Крылову продлили контракт.

— Ладно, Малин, — он хлопает меня по плечу. — Это ты теперь свободный человек, а у меня рабочий день никто не отменял. Поехали. Но трубку бери, ладно? А то придется в следующий раз объявить тебя в розыск.

Он садится в машину и уезжает, оставляя меня на обочине с новостью, перевернувшей всё с ног на голову. То, что папины интересы по делу Тихомирова представляет адвокат — не удивительно, но возврат дело из суда — исключение из правил. И то, что вернулось именно дело убийцы Ри никак не может оставить меня равнодушной. Кажется, у меня появилась причина здесь задержаться.

Вместо прокуратуры я еду в бизнес-центр в новом центре города. Здание из стекла и бетона возвышается над жилыми домами равнодушным к людской суете великаном. Оставив Гелендваген на подземной парковке, я поднимаюсь в лифте на двенадцатый этаж. В бюро стильный и дорогой интерьер, стены в теплых тонах, живые растения в кадках, мягкий свет. Пахнет дорогим деревом и кофе. Обстановка подразумевает величину гонораров Лазарева. Но я и без того не сомневалась, что отец предсказуемо обратится к самому пафосному из местных адвокатов.

Женщина с убранными в низкий пучок каштановыми волосами, встретившая меня в приемной, выглядит моей ровесницей. Одета она просто, но дорого — я научилась это подмечать. Выдержав ее внимательный вопросительный взгляд, я объясняю свое присутствие:

— Мне нужно к Денису Станиславовичу.

— Лучше договариваться о встрече заранее, — с сомнением произносит она и сверяется с записями в настольном планере. — Вам повезло, он сейчас на месте. Правда, совсем ненадолго. Подождите минутку.

Она встает из-за стола, а я представляюсь:

— Я Алина Малинина. По делу Тихомирова.

Собеседнца не меняется в лице, но я замечаю, как чуть заметно расширяются зрачки. Знает. Конечно знает. Она кивает, прежде чем исчезнуть за дверью одного из кабинетов. Для того, чтобы сообщить обо мне, ей хватает полминуты:

— Проходите, Денис Станиславович вас примет.

Кабинет Лазарева выглядит концентрацией власти в квадратных метрах. Большой стол из темного дерева, кожаные кресла, стеллажи с папками-скоросшивателями. Когда хозяин кабинета поднимается мне навстречу, и я сразу вспоминаю Гевельса. Та же породистая холодность, тот же безупречный костюм-тройка, те же туфли, начищенные до зеркального блеска. Только глаза другие. У Гевельса был лед, у Лазарева — сталь.

— Алина Владимировна, — он кивает, не предлагая сесть. — Чем обязан?

Сама опускаюсь в кресло. Меня не запугать дорогим интерьером и холодным тоном. Я ведь тоже так умею, поэтому все эти манипуляции давно на меня не действуют:

— Мне сказали, вы подали ходатайство по делу Тихомирова. Что вы нашли в деле?

— Всё, что вам нужно знать, вы можете узнать у следователя, — его голос ровный, без эмоций. — Мои отношения с доверителем и мое мнение по делу — адвокатская тайна.

— Ваш доверитель — мой отец, а моя сестра — одна из жертв, — хмурясь, напоминаю я. — Третьей жертвой Тихомирова должна была стать я сама. Я имею право знать!

На губах адвоката появляется кривоватая ухмылочка. Он из тех, кто, как и я когда-то, не умеет улыбаться. И я еще до ответа я понимаю: Лазарев ничего мне не скажет. Я была не права: в холодности и отстраненности он может дать Гевельсу сто очков форы.

— Вы имеете право знакомиться с материалами дела в установленном порядке, — поправляет он. — Через следователя. Или через суд. Но не через меня.

И всё бы ничего, но Пашка сам толком не знает, как искать организатора убийства, а Лазарев, хоть и знает, но молчит. На него не надавить, как на Скворцова, Тетерина или Осипова. Никакие правила угроз не сработают, этот человек не прогнется. И я даже восхитилась бы, не направь он это умение против меня. Поэтому поднимаюсь с кресла:

— Простите, что отняла время. — Извинения по интонации больше похожи на ругательства.

Он не провожает, а я выхожу из кабинета, чувствуя, как внутри закипает злость. Если бы заказчика убийства можно было найти, если бы были какие-нибудь зацепки, он сидел бы на скамье подсудимых рядом с Валентином. Но о том, кто он знают лишь Тихомиров и сам организатор. Вряд ли хоть один из них признается, а значит…

— Алина Владимировна! — окликают меня, когда я уже открываю дверь на выход. Та самая девушка с ресепшена. — Давайте, я сделаю вам кофе? А вы пока позвоните отцу и попросите его дать Денису разрешение на разглашение конфиденциальных сведений по делу.

Лазарев мог бы сказать об этом сам, но не стал. И если бы не его секретарша, я ушла бы из бюро ни с чем.

— Спасибо. — Искренне благодарю я. — И за кофе тоже. Я люблю с мёдом, но, если мёда нет, можно с ложкой сахара.

— Найдется, — улыбается она и уходит в кофе-поинт за полупрозрачной перегородкой.

Под шум перемалываемых кофемашиной зерен я звоню отцу. Он занят на каких-то переговорах, но обещает перезвонить Лазареву, как только освободится. Помощница колдует у кофемашины. Ее движения спокойные и уверенные. В маленьких городах совсем другой ритм жизни и она, очевидно, никуда не торопится.

— Ваш кофе, Алина, — она ставит передо мной чашку и представляется. — А меня зовут Ева.

Но едва я собираюсь ответить, открывается дверь кабинета Лазарева. Поняв, что он сейчас уйдет, я подскакиваю с кресла, едва не разлив кофе:

— Денис Станиславович, отец не против, чтобы вы рассказали мне о подробностях по делу Тихомирова!

— Он мне еще не звонил. — Лазарев останавливается. По выражению лица ясно: ему не до меня. И всё же, он снисходит до обещания: — Я уезжаю сейчас, но если приедете вечером, мы поговорим.

— Не планировала оставаться здесь до вечера, — нехотя признаюсь я, понимая, что кажется, всё же придется изменить планы.

— Дэн, можно я ей расскажу? — внезапно вмешивается Ева. — Ну пожалуйста! Уверена, Малинин будет не против.

На неё Лазарев смотрит иначе. Сталь мгновенно исчезает из взгляда, а уголки губ приподнимаются в улыбке. Надо же, он умеет улыбаться. Наблюдая за ними, я делаю глоток кофе с мёдом —ничуть не хуже, чем у Виктории.

— Хорошо, — неожиданно легко соглашается адвокат и я понимаю: он вообще на что угодно согласился бы, если бы Ева его попросила.

Судя по кольцам на безымянных пальцах обоих, эти двое женаты, а судя по взглядам, жестам и мимике — друг на друге. Когда перед уходом Ева вручает Лазареву стакан с кофе, поднявшись на носочки, целует в уголок губ и желает удачи в суде, я понимаю, что не ошиблась.

— В деле есть несоответствия, — как ни в чем ни бывало говорит она, когда за адвокатом закрывается дверь. — Денис их нашел еще до суда. Сперва судья не принял их во внимание, потому что все доказательства были косвенными, а подсудимый признавал вину. Но прения получились очень жаркими. Денис умеет выводить людей на эмоции. И Тихомиров проговорился, что Арину убил по чужому указанию.

У меня перехватывает дыхание:

— Он назвал имя?

— Нет. — Ева с сожалением качает головой. — Он быстро взял себя в руки. Вывернулся. Сказал, что не знает. Ему дали контакт и сказали, что нужно сделать. Он сделал.

Валентин солгал. Он точно знает заказчика, просто в очередной раз направил всех по ложному следу.

— И теперь дело вернули, чтобы найти того, кто ему заплатил, — констатирую я. — Только как искать никто не знает. Тихомиров теперь молчит, а больше улик нет.

Кажется, Лазарев знает ничуть не больше Пашки и полученная от Евы информация ничего не стоила. Я успеваю подумать, что зря приехала, но собеседница тихо и серьезно добавляет:

— Тихомиров действительно молчит, но одна улика всё же есть. Из того, что удалось узнать в прениях, Денис сделал вывод, что заказчик убийства Арины как-то связан с Меркурием.

Это кажется странным и глупым. Потому что в отличие от Ри, ни я, ни Саша Власова с Меркурием связаны не были. И в том, что сам процесс убийства был Валентину в удовольствие, я не ошиблась. Может он и «проговорился» специально? Соскучился? Придумал для меня новую игру в угадайку?

Я благодарю Еву за кофе и информацию, которая теперь никак не выходит у меня из головы. Лазарева провожает меня до выхода, а потом я спускаюсь на подземную парковку с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем.

С одной стороны, нельзя позволять себе поддаться на очередную удочку Тихомирова и включиться в новую игру по правилам убийцы. Но с другой, если он не солгал и проговорился случайно, значит кто-то заплатил за смерть моей сестры. Этот кто-то до сих пор на свободе. И, возможно, совсем рядом.

В прокуратуру я еду длинной дорогой. Объезжаю набережную, дом, в котором жила по соседству с Костей, улицу Свиридова, с которой связано слишком много болезненных воспоминаний. Мысли о Тихомирове и его уловках хорошо отгоняют непрошенные флешбеки. Я просто еду и невидящим взглядом смотрю на дорогу прямо перед собой.

К счастью, с прокуратурой ранящих воспоминаний почти не связано. Приземистое здание встречает меня запахом казенных коридоров и тишиной, которая кажется почти родной после стеклянного аквариума Талассы. Здесь я понимаю, как работает система. Здесь я знаю, что говорить и как себя вести и ощущаю себя почти комфортно.

Князев тоже привычно в своем кабинете, словно не прошел год с нашей последней встречи. Он не изменился — рыжий, в очках, с совершенно неподобающей прокурору улыбкой до ямочек на веснушчатых щеках.

— Мы с Анисой даже поспорили, приедешь ты или нет, — говорит он вместо приветствия, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— И кто победил?

— Я, конечно. — Он поправляет очки, и ямочки становятся глубже. — Она до сих пор тебя недооценивает.

— А ты?

— А я знаю, на что ты способна, Алина. — Князев кивает на стул, приглашая сесть. — Не переживай о жалобе. Я уже отказал. У Вертинской аллергия на орехи, о которой она никого не предупредила. А Аниса уже объяснила Аурелии, что не станет ее защищать, если ей теперь прилетит иск от Меркурия за клевету.

— Так просто? — я сажусь, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Елисей из тех людей, которые вертят этот мир своей неуемной энергией и заразительными улыбками. Семенов такой же. И Ри. Была. — Значит, я могла не приезжать?

— Нет, ты молодец, что приехала. — Он смотрит на меня с хитринкой. — Потому что моя жена теперь должна мне желание. Ну и у твоей крысы всё хорошо, если тебе вдруг интересно.

Шуша. Мне становится стыдно, что в водовороте последних дней я совсем забыла про белую крысу, которую оставила Савелию. Глупый, но такой родной комочек шерсти.

— Я рада, — говорю я, и это чистая правда. — Передай Савке спасибо.

— Передам.

Князев не торопится. Он говорит об Анисе и о том, что они назвали дочь Верой. О дне рождения Савелия. О деле Тихомирова и о том, что дал указания искать группу. Об оперативниках, которые сейчас по его выражению «землю носом роют». Елисей будто специально подбирается близко-близко к упоминанию Семенова, но ни разу не произносит его имени.

Это вызывает глухое раздражение, застрявшее неприятным комом в горле, где-то между ключицами. Я приехала сюда, боясь услышать о Косте, а теперь жажду этого упоминания больше всего на свете. Прощаюсь резко, не дослушав. Встаю, говорю, что мне пора, что в Меркурии ждут дела. Князев не удерживает. Только смотрит на меня из-под очков, и я чувствую его взгляд покалывающими мурашками на спине.

У меня нет причин оставаться. Ситуация с Вертинской разрешилась благополучно, и я должна уехать. Чем скорее, тем лучше. Похвастаться отцу, что решила проблему одним щелчком пальцев, быстрей и лучше, чем его хваленый Корсаков. А Костю я отпустила. Смирилась что он выбрал не меня. Пусть будет счастлив так и с той, с кем считает нужным.

И всё же, у двери я останавливаюсь. Если не спрошу сейчас — не спрошу никогда. И буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Как дела у Семенова? — спрашиваю я, и мой голос звучит так ровно, будто я о погоде или планах на выходные спросила.

Не оборачиваюсь, чтобы не выдать эмоциями, что Костя до сих пор мне небезразличен. Не перенесу ни жалости, ни сочувствия.

— Почему ты интересуешься? — Князев не удивлен. Кажется, он ждал этого вопроса.

— Просто хочу знать, что он жив-здоров. Что у него всё хорошо.

Стою спиной к нему и напряженно слушаю, как Князев молчит. Секунду. Две. Десять. Почти минуту. Приходится обернуться и лишь тогда Елисей тихо и серьезно произносит:

— А если не хорошо?

Закрываю глаза. Сердце пропускает удар, потом начинает биться так часто, что я чувствую пульс в висках. Вот она — еще одна причина задержаться.