ANXIETY — Tony Ann

Прядь голубых волос, наматываемая, словно пружинка, на указательный палец — привычное, родное движение, от которого внутри всё сжимается в тугой узел. Я чувствую дыхание Семенова у своего виска, слышу, как ровно бьется сердце. За окном шумит ветер, а по потолку пляшут разноцветные блики гирлянды.

— Я не отпущу тебя. — Голос Кости так близко. Если протянуть руку, можно его лица, но мышцы сковала тяжелая полудрема и пошевелиться не получается. — Никогда. Слышишь?

Хочу ответить, но не могу. Язык не слушается, тело не подчиняется, и я только чувствую, как его пальцы скользят по волосам, путают их, заставляя меня дышать чаще.

— Я буду рядом, — горячо шепчет он. — Сейчас и всегда.

Лицо Семенова расплывается, и я тянусь к нему — пытаюсь удержать. Пальцы проходят сквозь воздух, а я падаю в густую и вязкую в черноту. Просыпаюсь с резким всхлипом, словно действительно только что рухнула на скользкие шелковые простыни с огромной высоты. В спальне Семенова простыни другие — хлопковые, прохладные и хрустящие. Они умопомрачительно пахли осенью. Эти — пахнут мятой.

Комната залита серым светом. Шторы не задернуты, и утро врывается в комнату без спроса, безжалостно высвечивает каждую деталь. Чужую кровать. Чужой потолок. Чужую руку на моей талии.

Бли-и-и-ин. Черт бы побрал зеленую фею. Лучше бы я как Ван Гог себе ухо отрезала, чем в очередной раз переспала с Фоминым. Знала ведь, что алкоголь не решает проблемы, а только усугубляет, но чтобы настолько? Память заботливо укрыла туманом часть вчерашнего вечера, оставив лишь абсент, слезы и поцелуй в туалете ресторана. А потом — пустота. Но я не уверена, что хочу вспоминать то, что забыла.

Олег спит на животе и по безмятежному выражению лица, не похоже, чтобы его мучили угрызения совести. Осторожно, чтобы не разбудить, отодвигаю его руку и сажусь. Одежда разбросана на полу, тело ноет, в висках пульсирует, и от каждого движения тошнота подкатывает к горлу.

Ещё и Ри смотрит со снимка на тумбочке. Раньше я иначе воспринимала этот взгляд, а сейчас кажется, что он выражает снисходительную уверенность. Словно будь сестра рядом, сейчас скрестила бы руки на груди и с усмешкой сказала что-нибудь вроде «я же говорила». Но Ри ничего не говорила. Она просто исчезла и оставила меня одну разбираться с этим кошмаром. Не могла она знать, что мне придется жить ее жизнью, занять ее место в офисе Меркурия, в проектах, в отношениях. Что я стану ею настолько, что пересплю с ее женихом. Дважды.

Еле слышно чертыхнувшись, я поднимаюсь с кровати, натягиваю на ходу мятую рубашку Олега. Иду в ванную, закрываю дверь и только тогда позволяю себе посмотреть в зеркало.

Даже после двух падений в могилу я не выглядела настолько паршиво. Размазанная тушь, опухшие глаза, растрепанные волосы. Сон оставил странные ощущения. Мне все еще кажется, что пальцы Семенова путаются в волосах, наматывают их, тянут вниз. Всё казалось слишком реальным. Я видела Костю, слышала, чувствовала его. Эти прикосновения до сих пор отзываются фантомной дрожью, но со вчерашнего вечера я точно знаю, что Семенову на меня плевать.

Схватив тяжелые ножницы с полки над раковиной, я смотрю на свое отражение. На распухшие губы и покрасневшие от слез глаза. На спутанные пряди, которые еще помнят Костины прикосновения. И безжалостно режу волосы вместе с воспоминаниями.

Они падают на кафель бледно-голубыми завитками. Я отрезаю снова и снова, пока пряди не становятся короткими и неровными. Но мне все еще кажется, что я чувствую его пальцы. Память это? Или безумие?

Ножницы летят в зеркало раньше, чем я успеваю подумать над ответом. Звон стекла, треск, и в отражении теперь не я — в десятках осколков десятки чужих лиц, которые смотрят на меня со злостью. Ярость всегда предпочтительней печали. Сама себя ненавижу за слабость и глупость. Вцепившись в остатки волос, мотаю из стороны в сторону непривычно легкой головой:

— Ненавижу Светочку! Фомина ненавижу! Ненавижу Ринку за то, что оставила в наследство ворох проблем, загадок и непонятных чувств!

А Семенова ненавидеть не получается. Забыть и отпустить не получается тоже, как ни старайся.

Разбуженный шумом Олег возникает на пороге ванной в одних брюках. Он смотрит на разбитое зеркало, на мои остриженные волосы и дрожащие руки:

— Алина, — осторожно говорит он, делая шаг вперед.

— Не подходи.

Голос чужой, хриплый. Смотрю на Фомина и чувствую, как внутри поднимается волна ярости. Не столько на него, сколько на ситуацию в целом, но Олег рядом, и мне нужно выплеснуть эмоции хоть на кого-то.

— Мы же уже всё обсудили! Я же сказала, что между нами ничего нет и быть не может!

Фомин примирительно поднимает руки:

— Аля, ты была пьяна. Я просто не смог оставить тебя одну…

— И решил воспользоваться моментом? Я — не Рина, Олег! И никогда ею не стану, сколько бы раз ты не называл меня ею!

То, что ночью он произносил именно её имя, я, в отличие от всего остального, запомнила хорошо. А ещё то, что Фомин раз за разом просил у Рины-меня прощения. За то, что в тот день отпустил ее одну и не оказался рядом, когда был нужен? За все «люблю», которые не успел сказать? За то, что не справляется с Меркурием без неё?

— Ночью нас обоих устраивала эта иллюзия. — Олег опускает взгляд на осколки на полу и на него оттуда глядят десятки виноватых отражений. — И ты была не против быть для меня… не собой.

— Так нельзя, — выдыхаю я. Разговор возвращает в то, что происходило ночью и мне это не нравится. Я сожалею и в здравом уме никогда бы на это не согласилась. Но, кажется, я давно уже не в здравом уме. Раздраженно качая головой, признаю: — Нам обоим пора к психиатру.

— Я уже был. — На лице Фомина горькая усмешка. — Это не помогает. А когда ты рядом, становится немного легче. Только вместе мы сможем справиться с этим. Ты тоже это признаешь в конце концов.

— Нет никаких «мы»! — Хочется топнуть ногой, но боюсь порезать ноги об осколки. — И никогда не будет!

Олег делает шаг — не боится порезаться, или он просто куда безумнее меня. Приподняв мое лицо за подбородок, Фомин заставляет посмотреть на него. И если раньше я была сильной, а он — потерянным, сейчас что-то изменилось. Теперь мой взгляд затравленный, а взгляд Олега — решительный и серьезный.

— Тебе просто нужно время, и я тебе его даю — столько, сколько потребуется. Я улетаю в командировку, а потом мы всё обсудим. Потому что теперь мы на равных. — Его глаза поблескивают в свете софитов. В них такое знакомое отчаяние, что хочется зажмуриться, но я смотрю. А Фомин тихо добавляет: — И я не против, что ты тоже зовешь меня чужим именем.

Он не уточняет, но это лишнее. Существует только одно имя, которым я могла звать его ночью. Мы и правда на равных. Закрывая глаза, одинаково представляем, что целуем совсем других людей.

Я всё же зажмуриваюсь от этого осознания и слезы текут по щекам прямо из-под закрытых век. На этот раз Олег не спешит меня успокаивать — выходит, оставляя меня одну в ванной с разбитым зеркалом и неровными прядями, которые теперь едва достают до подбородка.

Всё это так глупо и неправильно. Я ведь жила ради Кости весь этот год: надеждой, что он позвонит, что передумает, что мы всё вернем. Жила памятью и глупыми мечтами, которые отравляли каждый мой день. Хватит. Поднимаю ножницы и собираю с пола осколки зеркала, разбившегося одновременно с розовыми очками. Я больше не смогу жить надеждой быть с Семеновым. Но жить ему назло — тоже хороший стимул.

В офисе я появляюсь к полудню, заехав перед этим в первую попавшую парикмахерскую. Виктория бросает взгляд на мои волосы, но не комментирует — ставит на стол чашку кофе и исчезает. Я делаю глоток. Горечь перебивает мед. Но теперь она кажется правильной.

Олег в командировке, а отец на пару дней уехал в какой-то санаторий на реабилитацию — некому меня отвлекать. Отчеты по-прежнему ждут на столе, и я с удвоенным рвением погружаюсь в цифры. Голова раскалывается, усиливается звон в ушах, но я упрямо перечитываю каждую строку.

День уходит на то, чтобы сопоставить контракты и проверить подрядчиков. Я, как когда-то в следствии, рисую схемы, вызываю к себе начальника отдела закупок, потом бухгалтера, потом финансистов. Разговариваю с каждым, задаю вопросы, смотрю в глаза, ловлю нестыковки. Люди нервничают и путаются в показаниях, перекладывая ответственность друг на друга. Большинство искренне не понимает, что происходит, а я впервые снова чувствую себя в своей стихии.

К вечеру на столе выстроилась цепочка. Подрядчик ДальИмпорт получил за два года контрактов на суммы, в три раза превышающие среднерыночные. Цены заморожены на уровне позапрошлого года, хотя реальные расценки выросли на сорок процентов. В чьем кармане осела разница?

Наведя о компании справки, я понимаю, что ДальИмпорт вообще ничего Меркурию не поставлял. Это так называемая фирма-однодневка и я почти уверена, что указанный в договоре директор — подставное лицо.

Бухгалтеры просто делали свою работу, выполняли указания, отправляя деньги на счета, указанные в договорах. Но есть некто, чьей непосредственной обязанностью было заметить эти несоответствия задолго до меня. Тот, кому по должности положено проверять каждого контрагента — начальник службы безопасности.

Пока отдел кадров на месте, прошу его личное дело. Сергей Корсаков появился в Меркурии два года назад — за несколько месяцев до гибели Ри. Как и я, бывший правоохранитель, ушел на пенсию по выслуге с поста начальника одного из отделов линейной полиции. Теоретически у него за плечами опыт и нужные связи. Практически — его раздолбайство стало причиной контрактов с ДальИмпортом, принесших Меркурию убытки.

Нажимаю кнопку селектора:

— Виктория, пригласите ко мне Сергея Павловича.

Голос ровный, хотя внутри всё кипит. Но теперь злость наконец находит выход. А может, это и не злость вовсе, а то, что осталось от интуиции следователя, кричащей, что потянув за ниточку в виде Корсакова можно распутать целый клубок загадок. На сей раз на кону не квартальная премия и не социальная справедливость, как раньше. Теперь это вопрос моих личных интересов и интересов моей семьи. Того, что от нее осталось.

Корсаков появляется минут через десять. Мужчина под пятьдесят, с сединой на висках, одетый дорого, но с претензией на скромность — пиджак без логотипов, часы спрятаны под манжет. Он не улыбается и не пытается казаться любезным. Просто садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу и ждет.

Мне он не нравится. Внутри нарастает напряжение, но я заставляю себя говорить спокойно, размеренно, как на допросах:

— Сергей Павлович, вы в Меркурии больше двух лет работаете. Вы пришли по рекомендации или заняли освободившуюся вакансию?

Он смотрит тяжелым взглядом исподлобья и отвечает уклончиво:

— Олег Евгеньевич, и ваш отец, лично одобрили мою кандидатуру и посчитали надежным сотрудником. Или у вас есть сомнения в моей компетенции?

— Есть, — я открываю папку с документами и кладу перед ним распечатку договора с ДальИмпортом. — Ваша служба пропустила контракт с фирмой-однодневкой, которая не поставила Меркурию ничего, кроме убытков.

Корсаков берет бумаги, бегло просматривает и возвращает на место. Он даже в лице не меняется:

— Всё было чисто. Иначе я бы не подписал.

— Серьезно? — Я листаю дальше, достаю выписки из налоговой, учредительные документы. — У компании номинальный директор, нулевая отчетность и печать, которую можно заказать в интернете за тысячу рублей. Сомневаюсь, что это называется «чисто».

Корсаков молчит, но в его взгляде нет ни тени вины. Только холодное, уверенное спокойствие человека, который знает, что ему ничего не будет. Я за время работы в следствии много таких видела. Деклешев был таким до того, как с ним поговорил Семенов. Но Костя больше мне не поможет, придется справляться самой.

— Алина Владимировна, — наконец произносит безопасник, и от самоуверенности в его голосе у меня сводит скулы. — Я в этом бизнесе не первый год и знаю, что говорю. Этот контракт — не моя инициатива. Я просто выполнял свою работу. А вы, вместо того чтобы искать проблемы там, где их нет, занялись бы лучше тем, в чем разбираетесь.

— Например? — уточняю я тихо, но эта сговорчивость очень обманчива, я вот-вот взорвусь, а Корсаков слишком беспечен, чтобы это понять.

— Например, научились бы слушать тех, кто старше и знает больше вас. Ваш отец и Олег доверяют мне. И я не привык отчитываться перед теми, кого пристроили в руководящее кресло, чтобы не мешались под ногами.

Корсаков усмехается, он не просто считает себя неприкасаемым, а уверен, что папа и Олег будут за него. Что я не уполномочена принимать важных решений. И эта уверенность бесит даже больше, чем его халатность.

Вызывая начальника службы безопасности, я рассчитывала просто ткнуть его носом в его ошибки или добиться понимания, кто стоит за контрактом с Дальимпортом, но ситуация приняла неожиданный оборот.

— Вы забываетесь, Корсаков, — говорю я, поднимаясь из-за стола.

— Нет, это вы забываете, — он тоже встает, и теперь мы смотрим друг на друга с одинаковой злостью. — Вы здесь временно. Все это знают. Пришли поиграть в начальницу. А мы останемся, когда наиграетесь. И дальше будем работать. Без вас.

Это не его умозаключение. Может, это папа ему сказал? Или в Меркурии временность моего пребывания успели принять за аксиому. В ушах звенит так, что я едва разбираю собственные мысли. На секунду даже кажется, что в углу комнаты кто-то стоит. Я отвожу взгляд — и вижу Рину. В том самом розовом норфолке и джинсах, какой я ее запомнила, с ярко-розовыми волосами, улыбкой, по которой я успела соскучиться.

Сестра смотрит на меня — я знаю, это галлюцинация. Недосып, абсент, стресс, этот проклятый звон — для ее появления есть масса причин. Ри больше ничего не говорит и не дает подсказок. Просто наблюдает, не скрывая любопытства.

Все ждали, что я буду доброй и улыбчивой, как она. Что займу место Арины, буду смеяться ее смехом и жить ее жизнью. Что стану молчать там, где надо молчать, и закрывать глаза, не замечая того, чего замечать не следует. Что позволю таким, как Корсаков, смотреть на меня сверху вниз. Но я — не Рина. И хотя я действительно не принимала решения до этой минуты — теперь буду.

— Вы уволены, — говорю я тихо, но в голосе больше силы, чем в любом крике.

Во взгляде Корсакова коктейль из недоумения и насмешки. Он недооценил меня. Зря.

— Что?

— Вы всё правильно расслышали. Собирайте вещи. Отдел кадров подготовит документы.

— Вы не имеете права. Ваш отец…

— Моего отца нет, — с кривой усмешкой перебиваю я. — Олега тоже.

— Он вернется, и вы пожалеете, — Корсаков уже не скрывает угрозы. — Вы понятия не имеете, во что лезете.

— Возможно. — В ушах звенит так, что я едва держусь. — Только это не ваша забота. Вы свободны.

Корсаков вскакивает и уходит, не сказав ни слова. Дверь за ним закрывается слишком громко — из-за непрекращающегося звона каждый звук теперь кажется мне оглушительным.

Я остаюсь одна — галлюцинация только что растворилась в воздухе, оставив после себя аромат «Форевер энд эвер» и чувство, что я впервые сделала что-то правильно. А может, снова наделала ошибок, которые потом буду расхлебывать.