A Terrible Dream — Yuliya Kotskaya

Провалиться в сон получается лишь под утро. Когда я закрывала глаза, вокруг была темнота, а едва открыла снова, рассвет уже вырисовывает серые контуры спальни. Часы на тумбочке показывают половину седьмого. Кажется, за те полтора часа, что удалось поспать, мне снились какие-то сны, но теперь они растворились в тягучем полузабытьи, из которого так сложно выбираться. Осталось только неясное беспокойство и нежелание вставать, но я заставляю себя подняться, и почистить зубы. Даже жую завтрак, почти не ощущая вкуса. С возвращения в нашу с сестрой квартиру, поняла, что лишь находясь вдали от постоянных напоминаний о Ри я жила по-настоящему. Но и на край земли, в маленький городок, затерявшийся среди сопок, я тоже не вернусь — там меня станут душить другие воспоминания. Не уверена, что хочу проверять, какие из них больней.

Иногда, чтобы прогнать меланхолию нужно просто поесть. Яичница казалась безвкусной, но от горячего кофе с ложкой меда настроение перестает быть абсолютно упадническим. Сознание ищет в закромах амбиции и напоминает, что я справлялась с ситуациями похуже и уже не раз как-то выживала, когда могла сломаться. Рано ставить на себе крест. Допиваю кофе, ставлю чашку в раковину и иду в душ. У меня есть отчеты, которые не сходятся. Есть тайна, которую Рина унесла с собой. И есть я — живая и упрямая.

Воздух Владивостока по утрам соленый и влажный, пахнет туманом и морем. Огромная парковка Талассы полупустая — я приехала одной из первых, но рядом с моим Гелендвагеном уже припаркована яркая Ауди, из которой, сияя улыбкой, выходит Виктория:

— Доброе утро, Алина Владимировна. — Секретарша убирает ключи от машины в брендовую сумочку-тоут. — Олег Евгеньевич сказал, что вам нужно подобрать платье на торжественный вечер. У вас есть предпочтения по цветам или фасонам?

Пытаюсь понять, заботится Фомин таким образом или боится, что я решу продинамить ужин сославшись на вечное женское «нечего надеть» раз попросил Вику таким способом меня проконтролировать. За пару дней в офисе я успела понять, что круг ее обязанностей куда шире обычных секретарских. Она умудряется знать о происходящем в каждом из отделов, отслеживать все скандалы и сплетни, выполнять любые деликатные поручения руководства и мастерски варить кофе. С другой стороны, ни брендовый тоут, ни машину за семь миллионов на зарплату обычной секретарши не купишь — время сейчас такое, каждый крутится как может.

— Нет предпочтений. — Я закрываю машину и вместе с Викторией иду ко входу в Талассу. — Можете выбрать что-нибудь на свое усмотрение.

Девушка кивает и всю дорогу до офиса восхищенно щебечет о магазине, с которым в таких случаях сотрудничает Меркурий. Судя по одежде, вкус у нее неплохой, а мне на самом деле неважно в чем появляться на ужине. Он — просто одно из средств для достижения моей цели, только и всего.

И оказавшись в кабинете я снова приступаю к ее выполнению. Ровная стопка отчетов всю ночь дожидалась на столе. Листаю один за другим, сверяю цифры по месяцам, пока они снова не начинают плыть перед глазами. Вика приносит кофе и уходит, цокая каблуками.

Перечитываю строку с расходами на закупки — все сходится. Перепроверяю доходность люксовых номеров, и не могу понять, что именно не так. Что-то, чего я не вижу, но чувствую невовремя проснувшейся интуицией бывшего следователя.

В ушах снова начинает звенеть. Тот же противный писк, окончательно ломающий концентрацию. Я тру виски, делаю глоток кофе — становится только хуже. Недосып виноват, или рассеянность, но мысли разбрелись по углам сознания и заблудились. На несколько минут выпадаю из реальности и вздрагиваю от стука в дверь.

— Можно? — На пороге женщина в стильных очках и свободном свитере, под которым угадывается офисный дресс-код. — Я Анфиса, руководитель пиар-службы. Олег Евгеньевич сказал, вам нужна помощь.

Она улыбается открыто, дружелюбно, и эта улыбка почти не раздражает. Почти. Так же, как и тонко граничащая с контролем помощь Олега.

— Проходите. — Я отодвигаю отчеты, освобождая место на столе. — У меня нет соцсетей. Совсем. В следствии это было не нужно, а теперь… Олег говорит, что я должна стать более публичной.

— Без соцсетей сейчас никуда. Лицо компании должно быть узнаваемым, — легко соглашается Анфиса, но тут же осекается, поняв двойной смысл собственных слов — лицо ведь фактически не изменилось, изменился только человек. Но спустя секунду она тараторит, как ни в чем ни бывало: — Создадим страницу, подберем фото, настроим аудиторию. Это не сложно, но требует времени.

Киваю, хотя от осознания, что теперь моя жизнь будет выставлена на всеобщее обозрение, хочется скривиться. Я не привыкла жить напоказ, а теперь придется. Фото, посты, комментарии. Буду улыбаться в объектив, и делать счастливый вид. Так когда-то умела Рина, а мне предстоит научится. Оказывается, за ярким и красивым фасадом ее счастья тоже было полно сомнений.

Анфиса щелкает клавишами, что-то объясняя про таргетинг и охваты, но я слушаю вполуха. Голова гудит, а странное ощущение, что в кабинете слишком душно, не проходит.

— Анфис, — перебиваю я её монолог про визуальное оформление. — Скажите, а почему два года назад Арине не помогли с пиаром нового отеля, и она искала специалиста на стороне?

Пальцы пиарщицы перестают стучать по клавиатуре.

— Ей предлагали, — осторожно отвечает она — подбирает слова. — Но Арина Владимировна сказала, что уже нашла специалиста. Кого-то местного, очень крутого. Сама попросила нас не вмешиваться.

— Как именно нашла? Кто его порекомендовал?

Анфиса пожимает плечами, и в этом жесте проскальзывает что-то виноватое.

— Не знаю. Она не говорила. Сказала только, что ей его посоветовали. Я думала, вы знаете.

Не знаю. И это — основная дыра в деле о гибели моей сестры. Ответ на этот вопрос она унесла с собой в могилу, и знают его теперь лишь Тихомиров и тот, кто отправил Рину в лапы к убийце. Это не могло быть случайностью. Семенов понял первым, а потом и Валя косвенно признался в том, что у убийства был не только исполнитель, но и организатор. Кто?

— Ладно, — говорю, возвращаясь к монитору. — Давайте закончим со страницей.

Анфиса смотрит на меня с сомнением, но продолжает. Еще полчаса мы выбираем фото, настраиваем приватность, придумываем короткое описание. Когда она уходит, я снова остаюсь наедине с отчетами, вопросами и звоном в ушах.

Цифры, доходы, расходы, инвестиции. Все идеально. А может, дело не в них, и я просто ищу проблемы там, где их нет? Ответ может быть куда проще: всё рушится без Арины. Сначала душой этого бизнеса была мама. Потом Рина. А мы с отцом просто слишком бездушные, чтобы удержать Меркурий на плаву.

К вечеру накатывает усталость, хочется спать, и голова раскалывается так, что каждое движение отдается тупой пульсацией в висках. Но папа искренне удивился моей готовности поехать на ужин, а Олег трижды уточнил, не передумала ли я. Поэтому я заедаю свое нежелание идти таблеткой Нурофена и облачаюсь в выбранное Викторией темно-синее платье.

Оно идеально сидит по фигуре, словно специально для меня сшито. Волосы уложены, а макияж скрывает синяки под глазами. Отрепетированная перед зеркалом улыбка получается почти естественной. Я надеваю туфли, поправляю клатч. Глубокий вдох. Еще один. Пора вспомнить, кто я есть на самом деле. Не тень сестры. Не неудачница, которую бросили. Я — Алина Малинина и взявшись за дело, я всегда довожу его до конца.

У подъезда ждет корпоративный автомобиль премиум-класса. Олег выходит из машины — в темном костюме, свежей рубашке, благоухающий модным парфюмом. На секунду кажется, что я снова вижу его таким, каким он был при Рине — уверенным и спокойным. Он открывает дверцу, и я сажусь на пассажирское сиденье, чувствуя, как каблуки утопают в ворсе коврика.

— Выглядишь хорошо, — говорит Фомин, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на удивление. Кажется, он до последнего в меня не верил.

— Стараюсь.

Я достаю из клатча телефон. Теперь понимаю, зачем нужны соцсети — чтобы спрятаться от неудобной действительности и бессмысленных разговоров. Мой профиль уже начал жить собственной жизнью. Незнакомые люди зачем-то подписываются и ставят лайки. Хотя, знакомые тоже есть: Серегин и Тетерин. Я могла бы написать Пашке и спросить, зачем он звонил. Вряд ли просто так. Перезвонить тоже могла бы, но вместо этого просто блокирую экран телефона. Не сейчас.

Олег тоже не стремится к разговору, и я отворачиваюсь к окну. Там сияет вечерний Владивосток. Свет витрин и билбордов расплывается перед глазами, напоминая разноцветные огоньки гирлянды на окне Костиной спальни. Я запретила себе о нем вспоминать, но вспоминаю. Запретила думать, но думаю. Запретила надеяться, но чувства слишком плохо поддаются приказам, логике и здравому смыслу.

Ресторан встречает нас приглушенным светом. Мы с Олегом шагаем рядом, я даже беру его под руку. Со стороны мы выглядим парой. Словно Рина не умерла два года назад, а просто перекрасила волосы из розового в голубой, и все осталось по-прежнему. Этот мираж пойдет Меркурию на пользу — и я, и Фомин прекрасно это понимаем.

Инвесторы — двое мужчин в безупречных костюмах и женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом — уже ждут за столиком в отдельном кабинете. Олег представляет меня, я улыбаюсь, жму руки, старательно запоминаю имена. В следствии я руководствовалась другими правилами: давления, манипуляции и угроз. Сейчас куда важней правила переговоров: смотреть в глаза, улыбаться, обращаться по имени и активно слушать. Это не сложно.

— Когда родители открывали первый отель, они хотели создать место, где люди будут чувствовать себя не гостями, а частью чего-то большего, — начинаю я, радуясь тому, что голос звучит ровней, чем я ожидала. — Не просто снять номер или позавтракать — а остановиться. Выдохнуть. Понять, что здесь о тебе позаботятся, даже если ты сам забыл, как это — заботиться о себе.

Я рассказываю о Меркурии так, словно делала это всю жизнь. О традициях, качестве, о том, что делает сеть особенной. Сама удивляюсь, но вся эта информация, оказывается, хранилась в голове, вложенная туда Риной, и просто ждала своего часа. Поэтому теперь я просто говорю её словами, передаю её увлечённость, её любовь — и у меня получается.

— Они и сами не ожидали успеха, но, когда вкладываешь в дело душу иначе быть не может, — продолжаю я, поймав во взгляде Фомина восхищенное удивление. — А когда мамы не стало, отец полностью ушел в бизнес, занялся Меркурием с удвоенным рвением. Новые отели, новые города, новые возможности. Но суть осталась прежней. Мы не просто предоставляем услуги — мы создаем пространство, в котором хочется оставаться. Где утро начинается с запаха свежей выпечки из нашей пекарни. Где вечером можно спуститься в ресторан и чувствовать себя не в безликом отеле сети, а в уютном доме, где тебя помнят и знают, какой кофе ты любишь.

Если не упоминать, что в результате папиного рвения две его дочери долгое время были предоставлены самим себе, история Меркурия выглядит почти романтично. Инвесторы слушают, задают вопросы, выглядят заинтересованными.

— Реконструкция первого Меркурия — не просто ремонт, а возвращение к истокам, — подхватывает Олег. — Обновленная планировка с сохранением привычной атмосферы. Но сада и террас раньше не было. Алине уже удалось заполучить для проекта студию дизайна Миланы Нестеровой, к ней очередь расписана на год вперед.

Арине. Арине удалось. Но я сдержанно улыбаюсь и не поправляю. Мы с Фоминым впервые работаем как команда. Так они работали вместе с моей сестрой и, я думаю, Фомин знает, что говорит. Не перебивать партнера — еще одно правило переговоров.

Вскоре мужчины увлекаются разговором о перспективах рынка, и я на несколько минут выпадаю из дискуссии. Вежливо улыбаюсь, киваю, делаю вид, что слушаю. А сама зачем-то снова машинально открываю телефон. Когда-то я смеялась над теми, кто тратит время впустую, бессмысленно листая чужие фото и сообщения, и вот пожалуйста: сама стала одной из них и тоже прокручиваю ленту новостей, не глядя, просто чтобы занять руки. Женщина-инвестор, кажется, занята тем же. Принимать решение о сотрудничестве будут ее спутники, а ей приходится создавать видимость деловой занятости.

Смахиваю вверх очередной снимок, но он успевает отпечататься в сознании и дрожащими пальцами я отматываю ленту назад — за секунду до понимания, что делать этого не стоило. Мне ведь хватило мгновения, чтобы всё понять. Но как бабочки летят на огонь, я зачем-то смотрю на фото, которое причиняет мне резкую, физически ощутимую и почти нестерпимую боль.

Семенов на снимке не целиком. Так сейчас модно — кадрировать, обрезать, создавать интригу. Но я мгновенно узнаю темно-синий свитер — помню, какой он колючий наощупь, и жесткую линию подбородка, которую я целовала десятки, если не сотни, раз. Знакомый до мурашек разворот плеч. Диван в гостиной, на которой мы с Костей когда-то засыпали вместе.

Только теперь рядом с ним не я. Светочка — фото из её профиля — удобно устроила голову на плече Семенова. На ее губах довольная и расслабленная улыбка, а в подписи к снимку какая-то чушь про домашний вечер, уют и близость. Смотрю на фото, не в силах оторвать взгляд, и мир вокруг перестает существовать.

Жаль, что я не вижу глаз Семенова на снимке. А может, это, наоборот к лучшему? Зачем мне лишнее доказательство, что он забыл обо мне? Зачем лишняя боль? Как-будто той, что есть мало. Я ведь ждала целый год. Надеялась. Думала, что Костя тоже страдает. Что тоже не может выкинуть из головы наше счастливое, но короткое, совместное прошлое. А у него, оказывается, все хорошо. Он легко заменил меня Светочкой. Той самой Светочкой, которая говорила, что как только я уеду, Костя будет с ней. Она оказалась права. А я ошибалась, поверив в его «сейчас и всегда».

— Алина?

Олег замечает, что со мной что-то не так, но вряд ли понимает, что именно. Я улыбаюсь, киваю, говорю что-то, но слова выходят механическими, потому что внутри внезапно образовалась пустота. Черная дыра — гулкая, бесконечная — в неё летит хрупкое равновесие, которое я старательно создавала весь этот год. Единственная мысль, которая не дает окончательно сойти с ума: «нельзя запороть переговоры». Я выдерживаю еще несколько минут. Потом извиняюсь и выхожу. Спрашиваю на баре:

— Что есть покрепче?

— Виски? Бренди? — пытается угадать моё состояние бармен, и разглядев бездну отчаяния в моем взгляде с пониманием предлагает: — Чешский семидесятиградусный абсент?

Зеленая фея, провожавшая в безумие художников и поэтов парижской богемы — то что нужно. Хочется выключить мысли, стереть их из головы, вместе с памятью и непрошенными чувствами к человеку, который их не заслуживал.

— Абсент подойдет, — сообщаю я бармену, а заметив, что он достает бокал, сама забираю со стойки бутылку с изумрудно-зеленой жидкостью. — Запишите на мой счет.

Туалетная комната, к счастью, пуста. Она встречает меня зеркалами и приглушенным светом. Не узнаю в отражении женщину в дорогом платье, с идеальной укладкой, пустыми глазами и бутылкой в руках. Делаю глоток прямо из горлышка и абсент растекается теплом по пищеводу. Не заполняет пустоту, а прожигает внутри новые черные дыры. Еще глоток. Еще.Полынная горечь, смешанная с анисом и фенхелем, должна подарить забвение.

— Хочу всё забыть, — шепчу я, снова уставившись на злополучное фото. Спину в открытом вырезе холодит откос подоконника. — Вытравить из памяти его голос, руки, обещания. То, как он смотрел на меня. Как обещал больше никогда меня не отталкивать и солгал.

Еще глоток. Заставить себя злиться на Семенова не получается, поэтому я злюсь на себя — за глупость и наивность. Они были мне несвойственны, но стали неожиданным наследством от Ри.

Оскар Уайльд писал, что абсент меняет реальность. После первого бокала видишь желаемое, после второго — искаженное, а после третьего — истинное — его он считал самым страшным. Это опасное, но поэтичное откровение, обнажает суть вещей, открывая ужасающую правду. И моя правда в том, что Семенов мне не позвонит. Не вернется. Он променял меня на другую — более удобную, понятную и безопасную. Пришло время попрощаться с иллюзиями.

Олег возникает в дверном проеме, когда бутылка опустошена больше, чем наполовину, а зеленая фея вместо забвения принесла лишь туман в голове и пелену слёз в глазах. Фомин смотрит на меня, на абсент, и понятливо хмыкает. План «не запороть переговоры» с треском провален, но он не злится.

— Что случилось?

Ответить не получается. Губы не слушаются, и вместо слов из горла вырывается всхлип. Слезы обжигают щеки, и я не могу их остановить. И не хочу.

Олег подходит ближе, забирает бутылку из дрожащих пальцев, ставит на раковину, а сам возвращается ко мне и встает напротив, оставив между нами дистанцию меньше шага.

— Никогда не видел тебя такой, — тихо говорит он. — Ты же не умела плакать.

Я поднимаю глаза и лицо Олега расплывается, словно нарисовано акварелью. От его слов мне еще больнее. Фомин прав. Я не плакала даже на похоронах Ри, но Костя меня научил. Это воспоминание могло бы быть приятным, но теперь все воспоминания о Семенове только ранят.

Олег притягивает меня к себе, позволив уткнуться носом в его плечо. Слезы пропитывают ткань пахнущего мятой пиджака.

— Тише, — Фомин гладит меня по спине, и его голос звучит непривычно мягко. — Всё будет хорошо.

Я поднимаю голову, чтобы сказать, что хорошо не будет, но он не дает. Его губы находят мои. В этом поцелуе нет страсти или желания. Это попытка утешить. Или утешиться самому.

Не отталкиваю его. Потому что слишком устала. Потому что слишком больно. Потому что на секунду мне кажется, что если закрыть глаза, можно представить на его месте совсем другого мужчину. Олег, закрыв глаза, тоже, скорее всего представляет, что целует не меня.

Мы оба понимаем, но сейчас на это плевать.