Bloody Roses — drunken night

Ставлю что угодно: папа тоже сейчас вспоминает, как когда-то напротив него за столом сидела Арина. Не может не вспоминать. И не думать о том, что в живых осталась самая неудобная из его дочерей. Окажись на моем месте Ри, он выглядел бы куда счастливей, но ни один из нас не в том положении, чтобы выбирать. И всё же, Владимир Малинин выглядит довольным — в кои то веки я поступила так, как он просил.

— Боюсь даже спрашивать, как тебе на новом месте, — язвит он, лениво постукивая пальцами по столу. — Слишком кислая у тебя физиономия, Ли.

Он прав. Это тот случай, когда то, что хорошо для одного — плохо для другого. Поэтому я недовольна настолько же, насколько доволен отец и до сих пор не уверена, что поступаю правильно. Даже сваренный Викой кофе с медом, приобрел странный горький привкус.

— Не спрашивай. — Хмурюсь и отпиваю из кружки ещё один глоток, но горечь на языке от этого становится еще ощутимей. — Сам знаешь, терпеть не могу поступать по-твоему. Но никогда не поздно передумать. И раз уж шантаж сработал — я уволилась из следствия, пора бы и тебе выполнить обещание.

Вчера не могла уснуть, гадая, что папа мог иметь ввиду и пришла к выводу, что присутствие Ри действительно ощутимо в офисе Меркурия. Возможно, никакой загадки нет, и отец просто хотел, чтобы я наконец заняла место сестры, как когда-то опрометчиво обещала. Он столько лет в бизнесе — в блефе мне с ним не тягаться. И если папа сейчас честно в нем признается, я так уж и быть, сделаю вид, что манипуляция осталась незамеченной. Каким бы прогрессивным ни был мир, способ возвращать людей с того света еще не придумали, даже я это понимаю. Но вместо того, чтобы в чем-то признаваться, папа с хитрым прищуром интересуется:

— А ты собираешься передумать?

— Нет, но обязательно соберусь, если ты планируешь и дальше ехидничать.

Попытка запить нарастающее раздражение еще одним глотком кофе оказывается удачной. Горечь смешалась с медом, осевшим на дне кружки, и чем-то напоминает привкус лекарства. Он окунает меня во флешбеки годичной давности. Белая реанимационная палата. Костино лицо, слившееся с цветом простыней. Прилипшая к бледному лбу золотистая прядь челки. Отчаяние, которое топит меня от этих картинок такое же горькое, глухое и беспросветное. Оно захлестывает с головой, как огромная морская волна, с силой бьет о дно, полностью отделив от окружающего мира. Переключиться на папин ответ получается с трудом и не сразу.

— … Рина планировала заняться этим после свадьбы, но за неделю до гибели хвасталась, что уже готовит проект.

— Проект? — с интересом переспрашиваю я, не собираясь выдавать, что пропустила первое, а возможно и второе предложение мимо ушей.

Этому приему меня научила сестра несколько лет назад. Он помогал ей поддерживать светские беседы в зарубежных поездках и выручал даже тогда, когда она не знала язык собеседника. Достаточно лишь с вопросительной интонацией повторять последнее слово. В случаях, когда концентрация внимания оставляет желать лучшего, способ тоже идеально подходит.

— Здание давно требовало капитального ремонта, но она решила переделать его полностью. — Папа откидывается на спинку кресла. — Решила оставить какие-то детали, но какие именно — не делилась.

Догадавшись, о чем речь, я на несколько секунд задерживаю дыхание. Первый отель Меркурия. Тот самый, который родители когда-то вместе создали с нуля. Небольшой, двухэтажный, в историческом центре города. Ри хотела отреставрировать его. Для отца. В память о маме. Это осознание сразу же угнетает мыслью, что с настолько идеальной предшественницей мне не тягаться. Честно признаюсь:

— От строительных дел я еще дальше, чем от ресторанно-госиничных, пап, тебе ли не знать.

— Знаю. — Отец кивает. Кажется, сам факт признания моей несостоятельности в чем бы то ни было уже его радует. — Но Рина успела многое сделать сама. Тебе осталось только контролировать и направлять реконструкцию, только и всего.

Окна в Талассе такие большие, что даже в папин кабинет на северной стороне пробирается солнце, делит пол на ровные, серо-коричневые полосы, греет спину от плеч до поясницы, высвечивает папины морщинки: на лбу, у глаз и губ. Он много чего пережил, но сейчас на его лице живой интерес, словно я — его последний шанс что-то исправить. Может, так и есть. Я подаюсь к столу:

— Если проект готов, значит Ри успела выбрать исполнителей?

— Азиатско-Тихоокеанский Альянс, — коротко отвечает папа.

Кажется, он забыл, что перед ним не Арина, а всего лишь я, не знающая наизусть всех его друзей и контрагентов. Но, покопавшись в памяти, я вдруг понимаю, что это название и правда когда-то уже слышала.

— Это компания Игоря Дубинина?

Еще во времена моего детства, был у отца такой друг. Он даже инвестировал в один или несколько филиалов Меркурия.

— Сейчас всем занимается его дочь. — Он клонит голову к плечу. — Вы с Ариной даже учились с ней в одной гимназии какое-то время.

Это было так давно, что память с трудом воскрешает образ Леры — стеснительной девочки с усыпанным веснушками носом. Нетрудно догадаться, что в свете последних событий папе выгодна наша с ней встреча. Настала моя очередь язвить:

— Ты правда думаешь, что пообщавшись с Дубининой, перенявшей бизнес у отца, я решу взять с нее пример?

— Думаю, что тебе в принципе не помешает пообщаться с кем-нибудь живым, а не нарисованным на памятниках, — не остается в долгу отец и в ответ на один камешек, брошенный в его огород, я получаю в свой сразу несколько: — А если этот кто-то может в ответ говорить, а не каркать — тем более. И она, кажется, уже не Дубинина, а в отличие от некоторых, давно вышла замуж.

Про таких говорят «дочь маминой подруги», а в моем случае отсутствие маминых подруг легко восполняют папины друзья. Закатываю глаза, потому что этот разговор нравится мне всё меньше и меньше:

— Скажи ещё, что она воспитывает пятерых детей и я передумаю с ней встречаться.

— Понятия не имею, сама у нее узнай. Рина с ней очень сблизилась за несколько месяцев до смерти.

Папа мог не заманивать меня в Меркурий, не рассказывать про проект — одной этой последней фразы было бы достаточно. Моя сестра сблизилась с Лерой уже-не-Дубининой тогда, когда отдалилась от меня. Теперь нашей встречи не избежать.

Поэтому я звоню ей сразу же после возвращения в свой кабинет и договариваюсь о встрече. По голосу не скажешь, что Лера рада моему звонку и всё же она соглашается подъехать к зданию первого Меркурия через пару часов. Коротая время ожидания за отчетами, я пытаюсь понять, как неуверенная в себе Веснушка с застенчивой улыбкой умудрилась возглавить отцовскую компанию. Мы были одноклассницами совсем недолго — всего год или полтора, но на будущего директора Лерка была похожа меньше всего.

К спрятавшемуся между узких улочек центра полуразрушенному отелю я приезжаю первой. Паркуюсь напротив, глушу двигатель и несколько минут просто смотрю. Первый Меркурий, начало папиной империи, когда-то манерный и изысканный, сейчас — потрепанный, разбитый и оплетенный засохшей лозой. Краска цвета слоновой кости облупилась, обнажив серый бетон. Лепнина еле держится, а местами осыпалась, оставив после себя рваные шрамы. Заколоченные фанерой окна не дают свету проникнуть внутрь, а маленький фонтан у входа много лет назад замолк.

Это странно, но именно сейчас я ощущаю с отелем неожиданное единение, словно наконец нашла кого-то, кто меня понимает. Мне нравится стоять вот так в тишине, почти как на кладбище, только без воронов и Ри. Время замедляет ход и останавливается, но волшебство момента вскоре разрушает звук автомобильного мотора.

Лера водит белый Гелендваген последней модели — один в один как у Ри. теперь она стильно одевается, а волнистые волосы собраны в небрежный пучок. Веснушки никуда не делись и даже не перекрыты макияжем, но на чистой и ухоженной коже смотрятся совсем не так, как у нескладного подростка.

— Думала, уже и не позвонишь. — Зажав подмышкой белую папку-скоросшиватель, она поправляет съехавший с плеча тонкий кардиган. — Проект никуда не делся, но все это время был заморожен, а теперь придется пересчитывать финансирование — цены не стояли на месте.

Я всё ещё не уверена, что реконструкция первого Меркурия мне по плечу. Но иначе Ринкины секреты не выведать. Неуверенность и застенчивость уже-не-Дубининой тоже осталась где-то в пубертате, вместе с прыщами и полнотой. Не собираясь вспоминать детство, Лера сразу же переходит к делу, и разговаривает со мной с легким раздражением. Есть ещё одна деталь. Я уже привыкла, что все Ринкины знакомые начинают разговор с соболезнований. Все, но не Веснушка.

— Проект готов, подрядчики найдены, — Лера раскрывает папку на первой попавшейся странице, даже не потрудившись найти нужную. — Рина хотела работать с «Архи-Строем».

Лера четко знает, чего хотела моя сестра, я — нет. Скольжу взглядом по чертежам и заметкам. Судя по документам, Дубинина теперь — Валерия Волкова. Неужели характер и правда так сильно зависит от фамилии? В груди неприятно колет от мысли, что Ри обсуждала свои идеи с Веснушкой, а я понятия не имела о ее планах.

— Почему? — я рассеянно листаю проект, хотя разобраться в строительных данных и линиях чертежей с непривычки всё равно не могу.

— Это компания Нестерова. — Лера пожимает плечами и произносит так, словно это очевидно, но я понятия не имею кто такой Нестеров, поэтому ей приходится объяснить: — Марк — архитектор Талассы. Рина лично с ним договаривалась

Даже моего непрофессионального взгляда достаточно, чтобы оценить масштаб идеи. Арина решила не просто отремонтировать здание, а полностью его преобразить. Фасады, внутренняя планировка, зона вокруг. На отдельном листе — эскиз сада с террасой и беседками. Рукой Арины подписано: «Милана Нестерова, ландшафтный дизайн». Еще одна Нестерова. Не решаюсь спрашивать у Леры кто такая Милана, слишком уж неохотно она отвечает:

— Осталось только контролировать. Если ты, конечно, справишься.

В ее голосе нет откровенной насмешки, но подтекст читается без труда. Я не справлюсь. Никогда не справлялась с тем, что легко давалось Ри.

— Справлюсь, — вру я без особого старания — Лера все равно априори мне не верит.

Она смотрит на меня долгим, физически ощутимым взглядом. В детстве в ее глазах всегда плескалась робость, сейчас там — лед. Она изменилась. Или я никогда не знала ее настоящую.

— Ты ведь даже не догадывалась, что она этим занималась, да? — Лера кивает на папку. — Не спрашивала, не интересовалась. У тебя всегда были дела поважнее.

Открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. Волкова права. Я ведь действительно не знала. У меня были трупы, допросы, бумаги, которые можно было заполнять бесконечно и нескончаемые рабочие дни, перетекающие из одного в другой. А у Ри была жизнь, которой я не видела. Мы с ней даже в кино вместе выбраться не могли. Знала бы Лера, как я об этом жалею.

— Я здесь, — я отвожу взгляд в сторону. — Сейчас.

— Сейчас уже поздно, — отрезает Лера и пожимает плечами. Кардиган снова слетает с правого, но она не торопится его поправлять. — Контакты Нестеровых и подрядчиков в папке. Будут вопросы по смете — свяжись с моим бухгалтером.

Волкова отворачивается к машине, и я смотрю ей вслед. Внутри разрастается тяжесть. Ветер треплет выбившиеся из пучка пряди, и на секунду мне кажется, что я снова вижу девочку с веснушками, которая стеснялась поднять глаза. Но Лера теперь совсем другая. И она не простила мне того, что я и сама себе не могу простить.

— Лер, — неожиданно для нас обеих окликаю я, когда Волкова уже открывает дверь Гелендвагена. — Ты знала что-то, чего не знала я? Ри… она была несчастна?

Вопрос повисает в воздухе. Лера оборачивается, и в ее глазах мелькает что-то — боль или досада, сложно разобрать.

— Она была… — Лера подбирает слово. — Она искала себя. Сомневалась. Боялась. И ей было одиноко, Алина. Очень одиноко.

Она не ждет оправданий. Просто садится в машину, и уезжает, оставив меня одну у здания, которое когда-то построили мои родители. Я сжимаю в руках папку с проектом, чувствуя, как пластик теплеет под пальцами.

Ринке было одиноко. Почему я не заметила этого одиночества за ее жизнерадостными улыбками и оптимизмом? Или Волкова права, и я просто не хотела замечать, потому что у меня самой всегда было полно работы, в которую можно было зарыться и спрятаться от всего, включая сестру?

Теперь даже Меркурий укоризненно глядит на меня заколоченными окнами — винит. Подавив желание снова поехать на кладбище, чтобы извиняться не то перед Ри, не то перед воронами, я вместо этого еду в офис — если и можно что-то исправить, то только так.

За год я успела заново привыкнуть к дорожным пробкам, к тому, что водители и пешеходы постоянно куда-то спешат, к ветрам и туманам. Владивосток был таким задолго до меня и останется таким же, когда меня не станет. Когда-то мне даже нравилась эта суматоха, а сейчас я часто ловлю себя на том, что скучаю по тишине и размеренности маленького приморского городка, в котором за несколько месяцев сумела найти убийцу, проблемы, короткое счастье, и даже любовь. Правда, счастье любовь я потом потеряла.

В кабинет возвращаюсь с тяжелой головой. Сначала кажется, что это разговор с Лерой выжал из меня все силы. Но странное ощущение не проходит. В ушах звенит. Тонко, навязчиво, как будто внутри головы беспрестанно пищит невидимый комар. Это всё вина. Теперь я понимаю, как чувствовал себя Костя, когда я постоянно осуждала и подозревала его.

Тру виски, но звон не прекращается. Мысли расплываются, не давая сосредоточиться на цифрах в отчетах. Перечитываю одну и ту же строку по три раза, но смысл ускользает. Отчетность Меркурия выглядит безупречно, даже слишком. Каждая цифра выверена, каждая операция проведена с педантичной точностью. Тогда почему последние два года сеть отелей терпит убытки и держится лишь на внешних инвестициях?

Я откидываюсь в кресле, прикрываю веки. На мгновение представляю себя в невесомости, чтобы заставить напряжение ослабить тиски. У меня почти получается, но от резкого стука в дверь я открываю глаза.

— Ты в порядке? — интересуется Олег, и по сочувственному выражению его лица становится ясно, что выгляжу я так же паршиво, как и чувствую себя.

— Да, — голос звучит глухо. Делаю усилие, чтобы улыбнуться, но уголки губ не слушаются. — Просто устала. Первый день на новом месте — такое себе удовольствие.

Фомин не верит, замирает на пороге, словно решая, стоит ли заходить. Потом переступает через невидимую границу и закрывает за собой дверь. Сев напротив, он снова проходится по мне оценивающим взглядом:

— Знаешь, Ри когда-то говорила что очень хотела бы, чтобы мы с тобой поладили после свадьбы.

— Мне она никогда в подобных мечтах не признавалась, — устало фыркаю я, вспомнив, как во время визитов Олега в нашу квартиру, не могла смотреть на него без неприязни.

Но сейчас Фомин неожиданно усмехается:

— Ещё бы она тебе призналась. Ты же ни секунды не могла прожить, не обозвав меня каким-нибудь изощренным ругательством.

Не могла. Олег действительно мне не нравился. Меня раздражали его постоянные визиты и ночевки, глупые шутки. Но больше всего я злилась из-за того, что после свадьбы Ри должна была к нему переехать. Лишь когда ее не стало я поняла, что это была не злость, а ревность и страх. Я боялась, что Фомин заберет у меня сестру, боялась потерять ее навсегда. И потеряла. Только забрал ее не Олег, а Тихомиров. Не хочу обнажать перед ним душу. Просто с тяжелым вздохом качаю головой:

— Извини.

— Ты же знаешь, я не злюсь. И хочу помочь тебе справиться со всем этим. Вместе у нас получится.

Когда рядом с ним была Ри, у него действительно получалось. Теперь Фомин, видимо, тоже ждет, что я сумею заменить сестру. А ведь я когда-то уже изображала её, пытаясь стать приманкой для убийцы и у меня правда почти получилось. Так может я не такая ужасная актриса, как привыкла думать?

— И что ты предлагаешь?

— Ничего сложного, страшного, или такого, чего бы не одобрила Рина. — Олег разводит руками. — Она была лицом Меркурия, теперь будешь ты. Попробуй стать более публичной: презентации, корпоративы, фестивали, светские рауты. Например, завтра у нас деловой ужин с новыми инвесторами. Пойдешь со мной?

— Чувствовать себя коровой на выставке? Не показывать зубы, не мычать, не брыкаться и не лягнуть почетного гостя? Почти как на селекторных совещаниях в следствии. Можно было не увольняться, — ворчу я.

— Можно было, — неожиданно мягко отвечает Фомин. — Но ты обещала отцу, что попробуешь помочь.

Я обещала отцу, но чувствую, что Олег тоже питает какие-то надежды. Ждет, что с моим появлением всё станет как раньше. И мы оба знаем, что как бы я ни ворчала, завтра пойду на этот ужин — слишком уж громко пищит комар вины в моей голове, а иначе его никак не заткнуть. Но как раньше уже никогда не будет.

— Только без иллюзий. — Я предпочитаю сразу расставить точки над «ё» и впиваюсь в Фомина пристальным взглядом.

Он поднимается с кресла и хмурится:

— Все мои иллюзии похоронены вместе с твоей сестрой, Алина.

Олег отворачивается и идёт к выходу, не дав оценить его эмоции по мимике. А когда он уходит, я пытаюсь понять, где и когда похоронены мои иллюзии под аккомпанемент отвратительного звона в голове. Один комар расплодился до целого роя. Мои иллюзии всё ещё живы. Но я и сама понятия не имею, на что надеюсь.