Awakening — Joseph Heath

Пожалуй, это стоило того только ради вот этого искреннего недоумения и замешательства в его глазах. Ради растерянности, подобной которой я не лице Семенова вообще никогда не видела. Ради недоверчивого взгляда, который он в затянувшемся молчании переводит с моего лица на наручники, соединяющие наши запястья: моё левое и его правое, и обратно.

— Как я должен это понимать? — осторожно интересуется Костя, наконец, поняв, что объяснять ситуацию я не собираюсь.

У меня нет ответов на его вопросы. Если бы я вчера не передумала выходить за него замуж, наверняка сотню раз прокрутила бы в голове наш диалог, сочинив массу остроумных и аргументированных реплик. Но я этого не сделала, поэтому приходится импровизировать. Невозмутимо пожимаю плечами:

— Это я твое желание исполнила. С ними, знаешь ли, надо быть осторожней.

Уверена, он помнит свою брошенную на эмоциях фразу о наручниках. Костя произнес ее тогда, когда не хотел отпускать меня. В том, что сейчас он о ней жалеет, я уверена тоже.

— Мои желания изменились за этот год. — Он хмурится и вертит рукой, пытаясь найти возможность сбежать, но ее нет.

Годы, проведенные в правоохранительной системе, не прошли даром — я застегнула наручники идеально, ему не вывернуться. А рука у него осталась последняя и единственная. Насмешливо вскидываю подбородок:

— Значит, считай, что я исполнила своё.

— Это не смешно, Мальвина, — мрачнеет Костя. — Давай ключ, меня ждет такси.

«А по-моему, очень даже смешно, — хохочет Ри, для которой наши отношения — что-то вроде веселенького ромкома. — И это он еще не знает, что у тебя нет ключа».

— У меня его нет, — беспечно просвещаю Семенова я. — Это наручники Мищенко, и ключ, соответственно, тоже у него.

Даю Косте пару секунд, чтобы осознать и смириться с необходимостью быть пристегнутым ко мне в ближайшие несколько часов, а потом спешу обрадовать:

— Но тебе повезло — Макар сегодня во Владивостоке. И сейчас мы просто вместе поедем к нему. — Я улыбаюсь, но ответной улыбки не получаю. — Отмени такси, Кость. Тебе придется задержаться еще на какое-то время.

Боюсь представить, кто еще будет свидетелем моего приближающегося фиаско. Князевы. Куприн. Костин отдел. Возможно, мой отдел тоже. Чем больше фамилий всплывает в голове, тем страшней мне становится. Но Костя ведь когда-то пережил подобное, значит и я сумею. Наверное.

Начальница бухгалтерии, проходя мимо, проявляет свойственную совам способность поворачивать голову на двести семьдесят градусов, но вопросов не задает. Когда женщина скрывается в папином кабинете, подозреваю, что она задаст их отцу, но меня это сейчас мало волнует. Куда интересней дождаться ответа Семенова, но на этот раз выбор у него невелик.

— Поехали, — вынужденно соглашается он. — Если по пути ты объяснишь мне причину вот этого всего.

Причину он поймет сам, а я по пути планирую свой последний и самый важный в жизни допрос. Первое правило: выбить допрашиваемого из зоны комфорта, я уже выполнила. И пока мы, скованные наручниками, шагаем бок о бок, продумываю вопросы. Обернувшись у лифтов, в конце коридора вижу отцовский силуэт, но дверцы уже открылись, и я вхожу вслед за Семеновым, оставив папу без объяснений. Если все закончится хорошо — он поймет, если нет — в подробностях тоже не будет необходимости.

Ловлю странное дежавю: снова лифт, снова Костя лишен возможности сбежать, а мне снова нужны от него ответы:

— Тогда, год назад, — с трудом подбирая правильные слова, начинаю я. — Ты ведь отказался от меня из-за слов отца?

Еще одно правило допроса: показать свою частичную осведомленность. Год назад я понять не могла причины отстраненности Семенова, а сейчас знаю, но не факт, что смогу его разговорить. Тогда это было важно, а сейчас Костя отвечает спокойно и ровно:

— Он сказал, что никогда не одобрит наших отношений и запретил даже приближаться к тебе.

— Вообще-то я всегда поступала наперекор его мнению.

Лифт открывается и перед нами заполненный людьми холл. В толпе легко затеряться, но мы привлекаем немало любопытных взглядов. Я принимаю вид, словно променад в наручниках — наше ежедневное развлечение, Семенов тоже выглядит невозмутимо, продолжая разговор:

— Мне его мнение было важно.

Это легко объяснимо. Для человека, лишившегося родителей, семья важней всего. Костя ценит любое подобие семьи, которое имеет. Куприна и Князевых, ребят из отдела. Тогда почему до сих пор не решился создать свою?

— Понимаю. — Киваю я, когда мы спускаемся на парковку. Войти в положение допрашиваемого и правильно слушать — второе правило допроса. — Поэтому, чтоб ты знал: он изменил свое мнение.

— Я знаю. Мы поговорили сегодня утром, и Малинин сам об этом сказал. — Костя останавливается у Гелендвагена, пока я снимаю машину с сигнализации. — Он даже извинился передо мной, и я эти извинения принял. Только это ничего не меняет, Мальвина. Поэтому, когда мы расстегнем наручники, я уеду, а ты — отпустишь меня, как и обещала.

Хмыкаю, не собираясь больше давать необдуманных обещаний. Открываю перед Семеновым пассажирскую дверцу. Жестом приглашаю его сесть первым, а сама, взбираюсь к нему на колени и, задержавшись там лишь для того, чтобы умышленно мазнуть губами по Костиным губам, перемещаюсь на водительское. Завожу мотор. Молчу.

— Я всё ещё жду объяснений, — с усталой строгостью напоминает Семенов, когда мы выезжаем на дорогу, ведущую в сторону центра.

— То, что я просто не хочу снова терять тебя — не подходит? — Пока я веду машину одной рукой, вторая, сцепленная наручниками с Костиной, спокойно лежит на центральном подлокотнике.

Металл нагрелся от тепла кожи и почти не сковывает движений. Семенову, у которого скованной оказалась единственная рука, должно быть, сложнее, но он никак не комментирует неудобства. Время на часах приближается к одиннадцати. Солнце поднялось выше и одинаково выбелило стеклянные высотки и исторические двухэтажки. Силуэты чаек рассыпались по голубому небу осколками разбитой посуды, которые ветер тщетно пытается собрать воедино. Осколки наших с Семеновым странных отношений такие же, несобираемые. Костя качает головой:

— Как раньше уже никогда не будет, Мальвина.

Сколько раз за последний год он мысленно повторял эту фразу, что она стала такой затертой и бесцветной? Не уверена, что мне нужно как раньше. Год назад мы оба были другими, но я успела убедиться, что мы по-прежнему значимы друг для друга.

— Знаю, — я позволяю краешкам губ дрогнуть в неуверенной улыбке. — Но будет лучше.

— Даже странно, как после всего ты умудрилась сохранить розовые очки, — горько усмехается он, отворачиваясь к окну.

Я съезжаю с главной дороги туда, где деревья уже усыпаны молодой зеленью, а узкие улочки заставлены машинами так плотно, что места для парковки, кажется, передают по наследству. Снижаю скорость, не теряя решимости выпытать у Кости истину, какой бы она в итоге ни оказалась:

— Мне нужны причины. Достаточно веские, чтобы я если не поняла, то хотя бы приняла твой выбор. Я не смогу отпустить тебя без них.

В машину пробрался солнечный луч и редкие пылинки вальсируют в нем под не слышимую никому музыку. Хотя, если прислушаться, можно разгадать ноты, они отзываются в сердце мягкими переливами фортепиано и плачем скрипки.

— Вспомни как мы познакомились, — нарушает тишину Семенов, и я не сразу понимаю о чем речь.

Вряд ли наша первая встреча сумеет когда-нибудь стереться из памяти. Кабинет Крылова. Лучи осеннего солнца, ярким золотом играющие на Костиных волосах. Две кофейные кружки на заваленном документами столе. Прозвище, заставившее меня вскипеть от обиды, но теперь я вяло усмехаюсь, так и не разгадав логику ответа Семенова.

— Ты обозвал меня Мальвиной и отказался работать по моим поручениям.

— Тогда ты увидела меня в первый раз, — кивает он, но поворачиваться ко мне не спешит. С негромким механическим звуком задумчиво шевелит затянутыми в перчатку пальцами протеза. — А я места не мог себе найти, гадая, где тебя видел раньше.

Голос садится, когда память воспроизводит картинки второй встречи на осмотре места убийства. Не самые приятные, но тоже ставшие частью нашего с Семеновым общего прошлого:

— А потом я сама тебе подсказала…

— Подсказала, — Костя отодвигает ворот рубашки так, словно в машине внезапно стало нечем дышать. — Попросила представить тебя мертвой, помнишь? В подробностях.

Блиииин. Мне ведь не понаслышке знаком его страх потери близких, в этом мы с Костей похожи. Оба боимся привязаться к кому-то и потерять. Но случай Семенова усугубляется тем, что он уже терял всех, кто был ему дорог, а Ри, похожую на меня как две капли воды, видел мертвой. Веселье мгновенно испаряется. Приходится сглотнуть, чтобы смочить внезапно пересохшее горло:

— Ты раскрыл Ринкино убийство, — тихо произношу я, а разглядев свободное парковочное место, спешу поставить на него машину. — Теперь можешь о ней забыть.

Костя ведь помнит лишь нераскрытые дела, а со вчерашнего дня таких не осталось. Чем не повод наконец почувствовать себя свободным и пожить по-настоящему? Не спешу глушить мотор и Гелендваген мурлычет, как большой черный кот, не давая тишине в салоне стать тяжелой и давящей.

— О ней — может быть, но о тебе не получится.

Значит, это меня он теперь видит в кошмарах. Как я там описывала? С синюшной кожей, кровоизлияниями на веках, пеной на губах и странгуляционной бороздой на шее? А я-то гадала, почему он меня сегодня утром не испугался. Но перспектива собственной смерти в отдаленном будущем отчего-то совсем не пугает. Люди смертны, с этим ничего не поделать.

— Все умирают, Кость, но не все живут. И с тех пор, как встретились, мы по-настоящему живем только рядом друг с другом. — Заглушив мотор, я тянусь к Семенову — заставляю его повернуться ко мне. Он ведь до сих пор не понял моей дурацкой затеи. Вот и верь после этого байкам о гениальных оперативниках. — Поэтому я хочу за тебя замуж.

Семенов недоуменно моргает — кажется, я слишком быстро сменила тему. Или нашла недостаточно аргументов. Стоит поработать над методами убеждения.

— За самолюбивого тщеславного позера, дурака и эгоиста? — уточняет он, глядя мне в глаза.

— Именно так, — киваю я. Наши лица так близко, что я кожей ощущаю его дыхание. Склоняюсь ниже, прикоснувшись своим лбом к его. Прикрываю веки и шепчу так, словно сообщаю страшный секрет: — На этот раз я сама сделала выбор, и если ты с ним согласен, то наша свадьба через тридцать семь минут.

— А если нет? — тоже шепотом спрашивает Семенов, но в салоне так тихо, что вопрос кажется оглушительным.

На мгновение я перестаю дышать. Ощутив это, Костя переплетает пальцы наших скованных рук и с нежностью гладит чувствительное место между большим и указательным. По позвоночнику проносится разряд тока, возвращая меня к жизни, и я тихо, но твердо обещаю:

— Если нет, то мы найдем Мищенко, откроем замок и я тебя отпущу. Только очень надеюсь, что ты не заставишь меня испытать то, что пережил сам, когда Аниса сбежала со свадьбы.

Теперь мое сердце бьется в такт невидимым часам. Момент слишком ответственный и важный. Словно внутри меня зияющая дыра, залатать которую способно только его «да». И несмотря на всю браваду и уверенность, я совершенно не готова к «нет». Секунды до ответа тянутся слишком долго, и он получается совсем не таким, как я ждала:

— Это выбор без выбора, Мальвина, ты знаешь?

— Я старалась, — нервно усмехаюсь я, тщетно пытаясь по мимике разгадать Костины чувства.

От напряжения сводит скулы, а дрожь в пальцах не собирается успокаиваться даже от ласковых Костиных прикосновений, и он целует меня, нежно и невесомо, едва-касаясь губами губ. Удовольствие расплывается по телу, от губ к солнечному сплетению и ниже, зажигает яркие звезды там, где Семенов прикасается ко мне. Я тоже прикасаюсь к нему. Запускаю пальцы свободной руки в волосы на затылке, скольжу ниже по спине и плечам. Позволяю своему сердцу подстроиться под ритм другого сердца, громко бьющегося совсем рядом.

«Кажется, это „да“, — восторженно комментирует Ринка, — Но ты лучше уточни потом, на всякий случай».

Пока достаточно того, что Костя меня не оттолкнул, что согревает дыханием, заполняет меня, пробираясь в легкие вместе с кислородом и ароматом метели. Сознание мутнеет от поцелуя, и я растворяюсь в моменте, желая, чтобы он не заканчивался. Но вскоре он прерывается настойчивым стуком в окно машины. Приходится нехотя оторваться друг от друга, чтобы увидеть Леру, постукивающую по часам на запястье: слишком простая пантомима, чтобы ее не разгадать.

— У вас осталось двадцать минут! — безапелляционно заявляет она, ни секунды не сомневаясь, что свадьба-которой-не-должно-было-быть всё же состоится.

Глядя на Волкову, понимаю, что уточнять у Семенова, «да» или «нет» уже некогда. Перебираясь через Костю, я снова легко касаюсь его губ. Мы выходим из машины через пассажирскую дверцу. Заметив на нас наручники, Лера округляет глаза, а я самоуверенно хмыкаю:

— А ты думала, говоря о том, что жениха придется тащить в ЗАГС силком, я шутки шучу?

На губах Семенова появляется неуверенная усмешка, но понять, станет она улыбкой или нет, я не успеваю: подгоняемые Волковой, мы спешим к двухэтажке из красного кирпича. Она выглядит игрушечной на фоне современных высоток, как будто построена для старой киносъёмки, а не для настоящей жизни. Перед входом — небольшая вымощенная плиткой площадка, несколько скамеек и кусты сирени, усыпанной первыми листочками.

У входа толпится столько людей, что я теряюсь, выискивая знакомые лица. Их слишком много. Здесь вся чета Князевых и Куприн. Лазаревы. Нестеров с Миланой, одетой, словно для журнальной обложки. Тетерин, Крылов и Скворцов. Родионов и Осипов. Тот самый Волков, из-за которого Дубинина теперь тоже Волкова.

— Скорей, мы опаздываем, — торопит она, вырывая нас с Семеновым из облака поздравлений и нескончаемых приветственных объятий.

— Макар уже приехал? — спрашиваю я у Тимофея, но он с улыбкой разводит руками:

— Он после дежурства, опаздывает немного.

Мог бы вообще-то ключ с кем-нибудь из более пунктуальных товарищей передать! Семенов успокаивает меня словами о том, что не сбежит, по крайней мере до появления Мищенко. Понять шутит он или нет без улыбки не получается, а вскоре Лера почти насильно запихивает нас в дверь, оставив гостей дожидаться приглашения к началу церемонии:

— И как ты собралась в наручниках переодеваться? — интересуется Волкова, пока мы следуем за ней по светлому холлу с чередой закрытых дверей.

— Я не собираюсь переодеваться.

Хотя, конечно стоило бы. Когда я ставила на платье кофейное пятно, как-то не думала о том, что мне придется в нем выходить замуж. Да и выбирала я его сегодня руководствуясь принципом «что первое из шкафа вывалилось». Семенову повезло — он в рубашке и темно-синих брюках выглядит сногсшибательно, но я не против того, чтобы мой жених (это слово пока даже в мыслях укладывается с трудом) сегодня был красивей меня.

— А платье? — недоумевает Лера. — Ты же просила меня его привезти.

Не сразу понимаю, о чем речь, но голос снова подает Рина:

«Я просила, — тон у сестры непривычно довольный. — Это и есть мой подарок».

Значит это платье она попросила Волкову сохранить? То самое, в котором собиралась выйти… за Фомина?

«Когда я отдавала его, я уже не собиралась замуж за Фомина, — фыркает Арина. — Я мечтала когда-нибудь выйти в нем замуж за Арсения. И вообще, Ли, могла бы сначала посмотреть, а потом уже морщить нос!».

Лера провожает нас к одной из дверей и нерешительно останавливается, заявив, что жениху нельзя видеть невесту до церемонии.

— Я закрою глаза, — обещает Семенов, толкая дверь, за которой оказывается небольшая и светлая комната невесты.

Внутри лишь высокое зеркало в старинной раме, винтажная кушетка и вешалка-рейл у стены. Одежный чехол я вижу даже отсюда и после слов сестры очень хочу открыть его и взглянуть на то самое платье. В коридор врывается запыхавшийся Макар:

— Константин Андреевич, я привез ключи!

От осознания важности и незаменимости возложенной на него миссии, Мищенко по-настоящему светится. Таким как сейчас, беспечно улыбающимся, он был в день нашего знакомства, хотя тогда эта улыбка и была ни к месту. Вот только Семенов ему отчего-то не рад. Он хмурится, протягивая раскрытую ладонь протеза:

— Давай и дуй к остальным.

— А расстегнуть помочь? — недоумевает Макар, но Костя, отобрав ключ, выпроваживает его за дверь.

Там же остается и Лера, напоследок напомнив, что платье сложно затягивать, а у нас осталось десять минут. Слишком мало для того, чтобы продолжить прерванный поцелуй, и слишком много, если учесть, что спустя эти минуты я наконец получу Костю в свое полное и официальное распоряжение.

Первым делом я подхожу к рейлу и расстегиваю чехол. То самое платье бледно-голубое, струящееся морской волной. Ткань мягкая и прохладная, как живая. Здесь же на вешалке — легкая и полупрозрачная голубая фата с едва заметной вышивкой по краю.

«Нравится?» — голос Арины сел, а я вообще растеряла слова, глядя на свадебный наряд.

Получается лишь с трудом кивнуть, оставив благодарности на потом. Она ведь любила розовый, а не голубой? Так почему, выбирая платье, отдала предпочтение тому, которое наверняка выбрала бы для себя я? Сестра знала, что ее подарок мне понравится. Слезы наворачиваются на глаза, потому что на этот раз Ри не находит слов для ответа, который я и без того чувствую.

Костя стоит за спиной, не мешая. Кажется, о своем обещании закрыть глаза он забыл, а и я не спешу напоминать. Но наши запястья всё ещё соединены.

— Расстегивай, — киваю я на наручники.

Семенов качает головой:

— Не сейчас. — Его лицо остается серьезным, но в глазах поблескивают смешинки. — Теперь ключ у меня, я и решу, когда тебя отпустить.

Это что, новая игра? Если Костя остается со мной, я готова принять любые правила и плюну на то, что вообще-то пора переодеваться. Поэтому лишь загадочно улыбаюсь в ответ:

— Сам потом будешь объяснять, почему я вышла замуж в грязном платье.

— Не буду.

Оказавшись за спиной, он тянет молнию замка вниз, освобождая меня от платья. Обжигает дыханием плечо. Оставляет на коже дорожку влажных поцелуев, от которых подкашиваются колени. Я сама не осознаю, когда платье оказывается на полу, а я сама остаюсь перед Костей в белье, туфлях и наручниках на левом запястье. Разгоряченное тело холодит ветер из приоткрытого окна и согревает взгляд Семенова.

Сознание уже рисует в голове такие картинки и образы, что в груди томительно ноет. И всё же, я до сих пор не выяснила ответ на один важный вопрос, а без него свадьба-которая-состоится-через-восемь-минут никак не может состояться. Костя ни разу не говорил мне сам, а слова, мимика и прочие сигналы, по которым я могла бы понять, слишком противоречивы.

— Ты любишь меня?

Потому что если не любит, я сама за него замуж не выйду и действительно отпущу. Я способна манипуляцией подтолкнуть Костю к решению, к которому сам он по каким-то причинам оказался не готов, но заставить жить с собой против воли и без любви не смогу. Да и не хочу. Разворачиваюсь к нему, ловлю взгляд, в котором успеваю разгадать мучительные сомнения:

— Люблю, но…

— У любви не бывает «но», — твердо заявляю я. Слишком важен его ответ. Не формальность, не способ потешить самооценку или контролировать ситуацию. — Ты просто либо любишь, либо нет. Так ты любишь меня, Семенов?

За дверью приглушенный шум голосов. Там нас ждут друзья и семья, но здесь мы только вдвоем и я отчетливо подмечаю каждую деталь. Тень от ресниц на щеке. Подсвеченную солнечным лучом светлую щетину на Костином подбородке. Его дыхание и полный нежности взгляд. Этот момент тоже навсегда отпечатывается в памяти, чтобы занять место в той самой выдуманной шкатулке с сокровищами, как и его ответ:

— Ты не представляешь себе насколько.

— Кажется, представляю, — я не могу сдержать улыбку. — Потому что я тоже тебя люблю, просто устала ждать и сделала выбор за нас обоих. Женись на мне, и я буду каждый день печь тебе печенье, обещаю.

Но от того, как он закусывает край нижней губы, улыбка исчезает. Неужели между нами остались еще какие-то преграды? Страх короткой вспышкой фальшфейера проскальзывает в сознание, но гаснет, едва Костя произносит:

— Я хочу этого больше всего на свете. — От пронизывающей искренности в его тоне у меня щемит сердце. — Ты нужна мне, Мальвина, очень нужна. Но зачем тебе нужен я, особенно теперь, когда я… недостаточно полноценный?

Нет, насчет дурака и эгоиста я, кажется, не преувеличила, а даже немного приуменьшила. Но в выборе того, кого любить, голова обычно не участвует. Выбирает сердце, и руководствуется оно при этом лишь ему понятными мотивами, а останавливается на самой неподходящей и не поддающейся логике кандидатуре. Я поднимаюсь на носочки, прикрываю веки и шепчу в его губы:

— Это я без тебя недостаточно полноценная, это еще Ри первой поняла. Будь со мной. Пожалуйста, будь со мной, как обещал: сейчас и всегда.

Мы тонем в новом поцелуе. Теряем связь с реальностью, забывая про жесткий тайминг. Кажется, церемония начнется чуть позже, ведь нам еще платье надевать. Но она обязательно состоится, ведь в том, что мы справимся, я теперь абсолютно уверена.

Даже наручники снимать не придется.