Our Reckoning — Secession Studios

«Ты должна перестать себя жалеть и действовать, Ли, — безжалостно врывается в сознание голос сестры. — Соберись. Ты умеешь».

Но сидя на полу в прихожей, я поймала странное умиротворение. Мне даже хорошо под воображаемым слоем пепла. Если не думать, что теперь надо как-то дальше жить, двигаться, думать и разговаривать, то я почти смирилась с уходом Семенова. Возможно, даже сумею обойтись без психбольницы, но это не точно.

— Единственное, что я должна — это перестать тебя слушать, — вяло отзываюсь я. Не собираюсь вставать. Возможно, лежать было бы даже удобней. — Убирайся из моей головы. Иди к Фомину и им манипулируй.

«Пожалуйста, Ли. Прости, что так вышло. Но сдаваться — не выход».

Очень даже выход. Нужно просто как-то отключить эмоции, от которых внутренности до сих пор скручивает в тугой узел. От них лишь боль и проблемы. Найти бы внутри какой-нибудь тумблер, который позволит сбросить меня до заводских настроек и вернуться к прежней версии — той, кем я была до встречи с Семеновым.

«Мы ведь с тобой не такие разные, как ты думала, — продолжает Ринка, пользуясь тем, что заставить ее замолчать я не в силах. — Но люди меняются не только от убийств и жажды мести. Другие чувства тоже влияют на нас. Я просто испытала их раньше».

Голос сестры нарушил хрупкую гармонию, в которую я с таким трудом погрузилась. Приходится подняться с пола и с усталым вздохом направиться на кухню. Обнаружив севший телефон, поставить его заряжаться. Ответить не столько сестре, сколько себе самой:

— Тому, что я чувствую к Семенову сложно дать название.

«Ты знаешь название, просто не желаешь называть вещи своими именами».

Она намекает на любовь, но между нами не любовь, а болезненная одержимость, растекающаяся по венам, словно злокачественная опухоль. Именно заразившись ею, я стала такой мягкой, сентиментальной и нерешительной. Хрупкой, как стекло.

«Ты стала женственной, Ли. Поняла, что можешь рассчитывать не только на себя и тебе понравилось. Осталось научиться быть гибкой».

Как одуванчик, который не поддается ветрам и грозам, но гибнет под тяжелым ботинком завистливых убийц, вроде Тихомирова или Фомина?

«Как шиповник, который способен уколоть даже с того счета, — смеется сестра, поняв, что я больше не выгоняю ее из своей головы. — Ты ведь сможешь».

Ничего я не смогу. И не хочу. Ни на что нет сил и, облокотившись обеими руками о подоконник я бездумно пялюсь в окно. Рассвет разлился по небу акварелью: розовой и золотой, с прозрачными вкраплениями, словно кто-то решил, что этому городу тоже можно быть красивым. Погода, уставшая от вечных сомнений, наконец определилась: сегодня она будет хорошей.

Мне определиться сложней. В планах на ближайшее будущее: смириться с уходом Семенова, поговорить с отцом о судьбе Меркурия и подумать о необходимости визита в дурдом. Возможно, заехать на кладбище, чтобы там привести мысли в порядок.

Телефон, включившись, вносит в эти планы свои коррективы уведомлениями о пропущенных звонках. Три от папы. Пять от Леры. Один от Тетерина, еще вчера вечером. От Князевой — шесть. Бесспорным победителем становится Семенов с семью пропущенными звонками, но поскольку с утра мы с Костей не просто виделись, но и попрощались, то и выяснять нам больше нечего.

«Тогда начни с папы, — предлагает Арина. — Он тоже после вчерашнего в раздрае, хоть и не подает вида. Поговори с ним. Пусть повременит отдавать Меркурий Архи-Строю».

Эта мысль заставляет немного воспрянуть духом. Вчера мне казалось, что весь мир рухнул и я погрязла где-то под его обломками, но сейчас понимаю, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, а Меркурий — неплохой стимул жить дальше. Натягиваю первое попавшееся платье и даже немного подкрашиваю ресницы, чтобы внешний вид не так очевидно выдавал внутреннюю подавленность.

Разжившись крепким американо с медом в кофейне на углу дома, устраиваюсь за рулем Гелендвагена и под ласковое мурчание мотора спешу на работу. На часах полдесятого, но в день, когда все сотрудники обсуждают задержание Фомина, до опоздания никому не будет дела. Я вообще могла бы не приезжать и мое отсутствие наверняка осталось бы незамеченным. Но работа, как оказалось, немного отвлекает от страданий из-за в очередной раз разбитого вдребезги сердца. Даже разлитый на платье кофе почти не портит мое отсутствующее настроение. Подумаешь, пятно. На фоне всего произошедшего в последнее время — мелочь.

Таласса застыла в утреннем свете, как огромный стеклянный корабль. Небо и море слились в отражениях панорамных окон в цельное голубое полотно, а взгляд величественной богини на фасаде привычно снисходителен: дескать, заходи уже, раз пришла. И я не чувствую отторжения. Словно Таласса впервые по-настоящему меня приняла. Привычный гул голосов в холле не раздражает, а кажется дыханием огромного здания. В одиночестве поднимаясь в лифте, я разглядываю свое отражение и осознаю, что чувствую себя в безопасности. Словно надо мной больше не довлеет страшное проклятье, и коварный невидимый враг больше не следит за каждым шагом. Всё закончилось. И я была бы по-настоящему счастлива, если бы не горький осадок от предательства Олега и жгучая боль от ухода Семенова. Смаргиваю слезинки, готовые навернуться на глаза, едва в мыслях появляется Костин образ.

Вместо того, чтобы идти в свой-Ринкин кабинет, я направляюсь к отцу. Выхожу из лифта и, рассеянно поздоровавшись с парой сотрудников, шагаю к кабинету, но останавливаюсь, чтобы достать из сумочки трезвонящий телефон. Отвечаю куда бодрее, чем могла бы, с учетом обстоятельств:

— Привет, Лер.

— Понятия не имею, когда ты отправляла мне сообщение, потому что получила я его двадцать минут назад, — не тратя время на приветствия возмущается Волкова. — И теперь даже понимаю, почему ты приняла такое решение, но я не стану ничего отменять, Алина.

— Почему? — зачем-то заторможено интересуюсь я, хотя причина и без того очевидна: передумать можно за месяц, пусть даже за неделю, или даже за день. Ну кто отменяет свадьбу за два часа до нее? Я.

У Леры свое мнение на этот счет, но она не спешит им делиться:

— Ты ведь так и не поняла, почему я предложила тебе помочь, да?

В коридоре на девятом этаже сегодня многолюдно и я отхожу к стене, чтобы не мешать потоку снующих в обе стороны сотрудников. Я знаю ответ на ее вопрос: Волкова вызвалась помогать, потому что Ри ее лично об этом попросила. Еще свежо внутри ощущение холодных мурашек от присутствия сестры при том разговоре. Но Лере я не могу сказать об этом напрямую. Приходится со вздохом солгать:

— Не поняла.

— Значит, я объясню, — заявляет она с непривычной серьезностью и решительностью. — Ты не особенно эмпатичная, но представь: я помогала с подготовкой Ри, но она внезапно отменяет свадьбу, а потом трагически погибает.

Не нужно много эмпатии, чтобы понять, что гибель подруги причинила ей боль, а та несостоявшаяся свадьба, стала чем-то вроде занозы, что не дает Лере спокойно жить. Зря она во мне сомневалась. Я с пониманием облекаю ситуацию в два ёмких слова:

— Незакрытый гештальт?

— Вроде того, — соглашается она. — И закрыть его под силу только тебе. Поэтому я больше не буду ничего отменять и очень надеюсь на то, что и ты не станешь.

Стану. Я ведь уже приняла решение окончательно и бесповоротно. И не хочу ничего менять. Моя идея изначально была глупой. Свобода выбора одного заканчивается там, где начинается свобода выбора другого. Нельзя ворваться в чужую жизнь, не нарушив её границ. И если выбор одного делает другого несчастным — это уже не свобода, а холодная диктатура. Семенов так поступил год назад. А я не стану.

«Ты будешь жалеть, Ли, — вторгается в мысли сестра, когда я заканчиваю разговор с Лерой и прислоняюсь к стене. — Поедом себя сожрешь за то, что не попыталась, когда была возможность».

Я упустила возможность быть с Семеновым год назад, а сейчас не стану его неволить. Это он мог всё изменить и сейчас и тогда, но не стал. Причины не важны. Мне ли не знать, что когда Костя чего-то по-настоящему хочет, он всегда этого добивается, а значит, сколько бы ни было отговорок, причина прежде всего в нежелании быть со мной.

«Ты не права, — отрезает Ри. — Точнее, в целом, конечно, права, но ваш случай — исключение из этого правила».

Отталкиваюсь от стены, не собираясь погружаться в новую манипуляцию, которую сестра для меня приготовила. Рина может остаться голосом в моей голове, но ее марионеткой я больше не буду. Сжимаю в руках сумочку до боли в пальцах, чтобы не дать себе погрузиться в меланхолию. Решительно направляюсь в папин кабинет, и в дверях сталкиваюсь с тем, кого видеть сегодня уже не планировала, но даже себе сложно признаться в том, как сильно я надеялась на еще одну встречу.

По выражению лица Кости я понимаю, что он встречаться со мной не собирался. Семенов считал наше утреннее прощание окончательным и сейчас смотрит с таким безразличием, словно ему и сказать-то мне больше нечего. Я тоже смотрю. На пуговицы бледно-голубой рубашки, которые всё-таки застегнула час назад. На губы, которые целовали меня сегодня утром, а сейчас плотно сжаты. На высокий лоб с прядью челки, живущей собственной жизнью. Вдыхаю аромат сандала и метели и сердце сжимается в комок от мысли, что у Семенова сегодня снова, как и год назад, был выбор, и он снова сделал его не в мою пользу. Посчитав наш договор исполненным, он вот-вот исчезнет из моей жизни. Через плечо перекинута сумка, а на парковке наверняка заждалось такси.

— Уже уходишь? — холодно интересуюсь я, не собираясь проявлять лишних эмоций.

Слез во мне больше нет. Есть злость на Костю за то, что после всего, что было утром, он снова бросает меня, зная, как сильно это меня ранит. Но злость намного лучше печали. Печаль заставляет замереть и смотреть в одну точку, пока время утекает сквозь пальцы. Злость — это всегда движение, энергия, рывок вперёд, когда невозможно сидеть на месте, а каждый нерв кричит о необходимости что-то сделать, даже если это неправильно или бесполезно.

— Да, Мальвина.

Семенов отводит взгляд и поправляет ремень сумки на плече. В коридоре тихо и пусто. Откуда-то доносится ровный гул оргтехники, а за дверью папиного кабинета звучит его приглушённый голос. Между мной и Костей повисает тишина, которую нам больше нечем заполнить, хотя вопросов у меня осталось немало. Но пристально уставившись на него, я отрывисто произношу:

— Тогда… прощай?

Даю ему последний шанс передумать и понять свою ошибку. Осознать, что друг без друга мы не сумеем. Я ведь знаю, что Семенову сейчас так же тяжело, как мне. В прошлый раз он малодушно предпочел со мной не встречаться, но сейчас, когда я стою напротив, уйти сложнее. Тем не менее, он справляется, тихо выговорив:

— Прощай.

Костя выдерживает мой взгляд и протягивает руку для последнего рукопожатия, обозначая наши новый границы: без поцелуев и объятий. Я даже завидую его сдержанности, мне бы такую. Потому что сама я сейчас близка к ярости. Хочется встряхнуть его за плечи и закричать, но я молчу, подтверждая, что не столь плохая актриса, какой Ри меня считала.

«Признаю свою ошибку, — с готовностью соглашается, сестра. — С меня Оскар. Только ты доиграй эту роль до конца».

Для того, чтобы доиграть до конца, нужны силы, а я ощущаю себя апельсином, чудом выбравшимся из соковыжималки. События последней недели окончательно меня измотали и добили стрессом и недосыпом. Энергия на нуле.

«А ты всё же поищи в себе немного, — советует Ри и многозначительно усмехнувшись добавляет: — То, что было между вами сегодня утром, должно было неплохо тебя… подзарядить».

Сдерживаю фырканье в ответ на ее намеки, чтобы не выдать себя Семенову, но Ринка права. Пожалуй, энергия во мне всё же есть. Чуть-чуть. Как искра в сыром костре, которая ещё может разгореться, если подуть. Осталась где-то глубоко, под слоем усталости и пепла.

А еще, слишком много чужих гештальтов. Куприна — он винит себя за то, что с Дорониной уже ничего не исправит. Князевой — она считает, что незаслуженно обидела Костю, сбежав перед бракосочетанием. Ринки — она так и не вышла замуж. Леры, дважды подготовившей несостоявшуюся свадьбу. Мищенко — он считает себя обязанным Семенову за то, что тот спас его жизнь и разрушил свою.

Волкова права. У меня недостаточно эмпатии, чтобы всерьез переживать за чужие гештальты. Но у меня есть свой. Я должна узнать истинные причины того, почему Костя дважды от меня отказался.

И дать ему шанс отказаться трижды.

Глядя Семенову в глаза, я нащупываю в сумочке холодный металл, всё это время дожидавшийся своего звездного часа. А вместо того, чтобы пожать протянутую руку, я защелкиваю на Костином правом запястье наручники.